Анастасия Древаль
Прозаик, сценаристка документальных фильмов, резидентка Переделкина. Работала продюсером театра «Мастерская Брусникина».
Публиковалась в журналах Louisville Review, PLOЩADKA, сборнике «Необычная проза» издательства V-A-C press.
«Навыки игры в теннис, необходимые в реальной жизни» (роман) 18+
Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.
Фрагмент. Книга готовится к публикации
ПРОЛОГ
Мака умерла в августе 2012 года. Она выпала из окна, когда пыталась отмыть запачканное строительной пылью стекло.
В тот вечер было душно, долго собирался дождь. Нино срывала со стен ненавистные обои. Играло радио «Максимум». Жужжал вентилятор. Одурманенная запахам растворителя, тесная квартирка на окраине города, наблюдала за низким полётом птиц. Маке вскоре должно было исполниться сорок пять лет, и они с дочерью старались успеть привести всё в порядок к юбилею. К счастью, работа шла быстро. Вот уже несколько недель они совсем не ругались.
Чертыхаясь и утирая лоб, Мака неистово тёрла газетой внешнюю сторону окна. Она стояла на подоконнике, и другой рукой держалась за раму. В той же руке дымилась «Мальборо». Разводы на стекле, наконец, исчезли. Довольная своей работой, Мака поднесла к отчего-то побледневшим губам сигарету и с наслаждением затянулась.
1.
Когда я бросила теннис, ничего особенного не произошло. Мама приняла это удивительно спокойно. Она сказала, что у меня был тяжёлый год, что мне просто нужно отдохнуть, — и я отдыхала, пропуская турнир за турниром. Так прошёл целый сезон, и стало ясно: в теннис я не вернусь.
Помню, в детстве взрослые пугали меня тем, что если я пописаю в бассейн, вода на месте преступления окрасится в другой цвет. Так и теперь мне казалось, что всем видно, какое я огромное разочарование.
Когда я бросила теннис, освободилось много времени. Поначалу не было ясно, чем его занять. Я наблюдала за другими людьми и пыталась понять, из чего состоит обычная жизнь. Реальная жизнь — так я её называла. Так я начала ходить в рестораны, на йогу, сидеть за ноутбуком в кофейне «Старбакс». Я занимала столик в уголке, чтобы никто не заметил, что на самом деле на экране моего компьютера нет ни вкладок, ни программ. Я стала покупать одежду. В зависимости от бренда, мне подходили вещи 36 или 34 размера, они всегда сидели на мне идеально. Джинсы всевозможных фасонов, шёлковые платья на тонких бретелях, даже балетки. Всё смотрелось на мне так, будто было создано лично для меня. Всё шло, и я всё покупала. Я складывала вещи в гардеробную. Я не носила их. У меня не было настроения. Мама говорит, у меня никогда нет настроения.
Моя мама – идеал, воплощение красоты и утонченного вкуса. Она разбирается в посуде, антиквариате, литературе и современном театре. Она не обедает в ресторанах, где столы не покрывают белыми скатертями. Она не останавливается в отелях с искусственным напольным покрытием. Она терпеть не может длинных ногтей, глупых сувениров, ошибок в ударениях, мужчин в открытой обуви, и когда я говорю «короче», «на районе», «срач», «не особо», «хреновня».
Вообще-то мама любит меня, но иногда мне кажется, что я ей не особо нравлюсь.
На самом деле, моей маме тоже легко испортить настроение. Причём никогда не знаешь, что именно её расстроит. Потому я предпочитаю поменьше разговаривать с ней о разных там личных вещах. Например, о том, что мои отношения с Павликом зашли в тупик. Павлик — моя школьная любовь, друг жизни, будущий супруг. Мы вместе двенадцать лет, в октябре он сделал мне предложение.
Ещё, маме лучше не знать, что я всё чаще приезжаю в квартиру Маки. Во-первых, с Макой у них всегда были натянутые отношения. Во-вторых, вполне может быть, что это даже незаконно. Хотя. Что незаконного в том, что я время от времени хочу побыть одна? Кроме того, ключ по собственной воле отдала мне хозяйка квартиры — моя подруга Нино.
Вообще-то, многие звали её Ниной. Она сама предпочла изменить имя. «Я с детства живу в России и играю под российским флагом, моя мама – русская, я не вижу никакой проблемы в том, чтобы поменять имя», – говорила Нино журналистке, когда у неё впервые брали интервью. «Вам не кажется, что вы таким образом теряете свою идентичность и поддерживаете колониальные идеи?». «Не кажется, – парировала Нино, – я вообще не поддерживаю никаких идей». «Можно ли сказать, что для вас жизнь ограничена спортом?» – спрашивала журналистка. «Можно, – отвечала Нино, – давайте его и обсудим».
Нино отдала мне ключ от своей квартиры осенью 2012 года, через два месяца после смерти Маки. Накануне своего исчезновения.
В том же году я задним числом поступила на журфак. Таким, как я, необходимо престижное высшее образование. Когда настало время выбирать направление, факультету журналистики как раз потребовалась реставрация крыльца, и «Поле» с радостью взялось за этот проект. Так в списках зачисленных в МГУ ни с того ни с сего появилось моё имя – Полина Воронцова. Полиной меня придумал назвать папа. Теперь, когда я знакомлюсь с людьми, они обычно как бы спотыкаются об меня. Пару раз задумчиво повторяют «Воронцова Поля, Воронцова Поля» и, в конце концов, добавляют «что-то мне это напоминает».
«Поле» – архитектурная фирма моего папы, которая выполняет государственные заказы на жильё. Те самые, разноцветные панельки, в которых сейчас взяла ипотеку половина моих однокурсников. Однако я своего отца всегда воспринимала в первую очередь как человека творческого. Его фирма имеет дочернее ответвление, которое создаёт красивые объекты в центре города. Но, по большей части, да, папа строит новую Москву.
На журфаке я училась на особых условиях. Папа всегда мог замолвить за меня словечко. Кроме того, я играла за теннисную сборную МГУ. Ну как, играла. Время от времени я появлялась на соревнованиях и выносила студентов бауманки, плешки, ребят из регионов. С командой я никогда не тренировалась. У меня был свой тренер — Лидия Ли. Именно с ней я добилась определённого успеха в мире профессионального спорта. Я ушла из тенниса сто шестой ракеткой. Это не фонтан, но это неплохо.
Мой профайл до сих пор можно найти на сайте WTA.
Полина Воронцова
Страна: Россия
Рост: 173
Вес: 57
Возраст: 28
Любимый удар: смэш
Сумма призовых: 3 252 364 $
На юниорском этапе Воронцова смогла подняться в рейтинге среди девушек на 33-ю позицию.
В 2012 году Полина Воронцова вышла в полуфинал Кубка Кремля в Сочи. Затем в одиночном разряде выиграла один титул из цикла ITF. Весной того же года на 10-тысячнике в Праге она обыграла в финале теннисистку из Словакии Лузану Тукнарову со счётом 6-2 7-6.
В 2013-2014 году Воронцова хорошо продолжила свой прогресс. В течение двух сезонов из 120 матчей она выиграла в 83, что позволило ей впервые в карьере подняться в первую сотню мирового рейтинга WTA.
В начале 2015 года Воронцова, находясь на 106-ой строчке рейтинга, завершила карьеру в возрасте 22 лет без видимых на то причин.
Я посещала университет хаотично, чаще всего — во время сессий. Мои визиты были коротки и однообразны. Пока мои одногруппники с раннего утра выстраивались в очереди на экзамены по экономике, географии, литературе, пытаясь доучить конспекты, я приходила к определённому времени. Дверь кабинета закрывалась за мной минут на пять, я быстро получала зачёт и отправлялась по своим делам.
Мне вообще не нужно было учиться. Естественно, все однокурсники ненавидели меня.
Я перешла на последний курс, когда бросила теннис.
без видимых на то причин.
Причины и вправду были невидимы.
В марте 2015 года я, как обычно, шла на тренировку в «Буревестник». Было раннее утро, в парке никого, кроме собак и их подмёрзших хозяев. Я остановилась у скамейки, чтобы подтянуть лямку сумки с инвентарём, а затем вдруг развернулась и пошла в обратном направлении. Без видимых на то причин.
Никакой цели у меня не было, я двигалась в сторону центра с абсолютно пустой головой. Я ходила по городу со спортивной сумкой наперевес. Я не отвечала на сообщения администратора корта и на звонки тренера. Иногда я заходила в кафе, на прозрачных дверях которых были наклеены надписи «Москва — лучший город Земли».
Я прошла центр насквозь туда и обратно, останавливаясь только чтобы сходить в туалет, купить воды или протеиновый батончик. Чем ближе к центру я приближалась, тем беспокойнее становились улицы. В конце концов я оказалась на мосту. Толпа скандировала откуда-то знакомое мне имя, заглатывала и выплевывала меня. Жизнь вокруг казалась донельзя настоящей, реальной.
И я понимала, что не являюсь её частью.
Так почему не начать сейчас?
Вернувшись домой, промокшая и уставшая, я поднялась наверх в свою комнату и зависла. Я долго смотрела на пол, затем села и провела рукой по ковру. За ужином я спросила у мамы, давно ли в моей комнате ковёр, и она ответила, что ему уже лет, наверное, восемь, а то и все десять.
На следующий день я пошла в университет и обнаружила, что у меня есть договорённости с научным руководителем, что мне немедленно нужно сдать английский, а главное, что все мои однокурсники уже знают, кто они и чего хотят.
Я сидела за последней партой на семинаре. Голова пульсировала. После пары кто-то из однокурсников подошёл ко мне и дал пять.
— Видел тебя вчера, — сказал кто-то
Вернувшись домой, я набрала ванну. Я никак не могла согреться, сидела в ней, кажется, несколько часов подряд. Я не слышала, как мама стучала в дверь. Не поняла, как она вошла и оказалась рядом. Как потрогала воду рукой и вскрикнула:
— Ай! Да ты с ума сошла в кипятке сидеть. Ты же тут сваришься, Поля!
— Мне холодно.
Мне было ужасно холодно. У меня что-то болело, но я не могла понять, что именно. На следующий день меня повезли в больницу. Несколько дней я пила антибиотики и валялась в бреду, а потом большой потный врач без чувства юмора вытащил мне восьмёрку.
Лёжа в постели после операции, я впервые задумалась о Боге.
Получается, на седьмой день Господь вовсе не отдыхал, а занимался всякими нехорошими вещами. Может, как раз в этот день, замученный ответственностью, которая на него возложена, Господь сорвался, психанул и решил создать войну, рак, сексизм, классовое неравенство и зубную боль.
Мама то и дело заходила ко мне со стаканом воды и свежим компрессом.
— Я больше не буду играть в теннис, — сказала я.
Она погладила меня по голове.
— У тебя был тяжелый год, тебе просто нужно отдохнуть.
Я не помню своего выпускного. Помню только защиту. Дипломная работа была написана за несколько дней. Я выбрала тему «Теннис в советской прессе 1960-х». Моему научному руководителю, ровеснику игры в теннис, понравились все главы, ведь они были списаны из старых учебников и статей, которые не могла распознать программа по антиплагиату. Комиссия отметила мой чистый русский язык, его очаровательную несовременность, и пожелала успехов в спортивной журналистике.
Единственной, кто меня раскусил, была Варвара. Она приехала с севера, одевалась в пыльные длинные юбки, была строга и эрудирована. Варвара, немногим старше меня, в том году получила место в деканате, где собиралась остаться навечно. «Господи, а ведь для кого-то это образование могло стать путёвкой в жизнь», — сказала она Оле. Достаточно громко, чтобы я это услышала. Хотелось спросить у неё: «Вы что, думаете я этого не понимаю?»
Ох, друзья, пожалуйста, постройтесь в очередь. Не могу же я разочаровывать всех сразу.
С Олей я познакомилась в первый же день университетских занятий. Третьего сентября я пришла на первую пару по зарубежной литературе и села за парту подальше от преподавателя.
— Красиво! Это Zara? — Спросила меня девушка с шикарными рыжими кудрями, кивнув на мой пиджак
— Да, — ответила я и прикрыла рукой пуговицу с двумя скрещенными полумесяцами.
Я не могу сказать, что Оля как-то особенно нравилась мне, но она, единственная из группы, общалась со мной, и за одно это я всегда была ей благодарна. Я не понимала, почему она относится ко мне хорошо. Почему зовёт в столовую, где я не ем ничего, кроме морковных палочек. Почему присылает мне конспекты. Почему прикрывает перед неподкупной преподавательницей по редактированию.
Я знала, что Оля пользуется моим шампунем, дезодорантом и маслом для тела, но не сразу поняла, что Оля пользуется мной. Оля заметала следы. Какие-то — мастерски, а какие-то — не особо. Например, оставаясь у нас на ночевку, она всегда ставила всё точно на место, но стоило ей выйти из душа, её волосы пахли сандалом, а кожа — лавандой. Она неизменно таскала с собой косметичку. В косметичке у Оли был парфюмированный набор «земляничная поляна». Приторный, ягодный, банальный. Оля пользовалась им в те дни, когда не оставалась у нас.
Иногда я просила Олю подтянуть меня по некоторым предметам или хотя бы ввести в курс дела, чтобы не выглядеть полной идиоткой на финальных экзаменах. Она с удовольствием приходила ко мне. Она называла нашу квартиру «хоромами». В этих вечерах было много приятного. Мы устраивались в небольшой гостиной на втором этаже. Соня (наша помощница по дому) приносила чай с бергамотом. Я зажигала свечу и слушала Олю. Она рассказывала всё, что я пропустила. Получалась такая сказка об университетской жизни, которая прошла мимо меня.
Однажды Оля сказала, что нам задали сделать портрет.
— Первым будем делать твой, потом поменяемся, — сказала Оля и включила диктофон на телефоне.
Поначалу её вопросы были обычными. У меня несколько раз брали интервью для пары теннисных сайтов. Оля составляла стандартную справку, которую и так можно было найти в интернете. Затем она начала потихоньку вдаваться в детали. Не скрою, мне было приятно, что она хорошо подготовилась. Мне в принципе было приятно, что она интересуется мной.
— А теперь давай поговорим немного о взаимоотношениях вне корта. Как думаешь, дружба в спорте — она возможна?
Мне не понравился этот вопрос.
— Конечно, — ответила я, — мы с тобой об этом уже говорили.
— Нет-нет, — ответила Оля, — я сейчас журналистка, а не твоя подруга. Представим, что я ничего не знаю о ней. Прошло уже три года, а её так и не нашли. Мы все знаем, какова официальная версия, но мне хочется узнать твою собственную. Как подруга, что ты думаешь?
— По-моему, это не имеет никакого отношения к моему портрету.
Градус разговора начал меня напрягать, но Олю это не волновало. Её взгляд стал холодным, почти жестоким. Так она выглядела, когда во что бы то ни стало хотела добиться своего.
— Я хочу кое-что тебе показать, — сказала она и подсела ко мне поближе. Оля поставила ноутбук на колени и открыла.
Это было видео с камеры наблюдения. На нём женщина в тёмной толстовке идёт вдоль пляжа, а затем исчезает за скалой.
— Это ведь не Нина Метревели, это ты, верно? — спросила Оля и попыталась поймать мой взгляд.
С тех пор, как исчезла Нино, я много раз его пересматривала. Оно было выложено в свободный доступ, чтобы каждый мог помочь поисковой бригаде и полиции. Я спросила Олю, с чего она это взяла.
— Это бред, — сказала я.
— А мне кажется, вовсе не бред. Смотри, тут видно по походке. Эта девушка она как бы подпрыгивает. Прямо как ты. Из всех, кого я знаю, только ты так ходишь, — настаивала Оля.
К счастью, разговор прервала мама.
— Как у вас тут дела?
— Всё хорошо, Оля уже уходит, — сказала я
Оля испытывала перед моей мамой какой-то необъяснимый пиетет. Она всегда восхищалась её осанкой, чувством стиля, причёской. Всё в моей маме вызывало у Оли уважение. Она быстро собрала учебники и подтвердила, что ей уже пора домой.
— Так поздно? Сергей отвезёт тебя, милая.
Милая. Вечно она её так называла. Хотя ничего милого в Оле никогда не было.
Когда я бросила теннис, я перестала быть папиной дочкой. Оказалось, что дочь я всё-таки мамина. Твоя дочь вообще собирается взрослеть? Ей уже двадцать четыре, пять, шесть. Она так и будет жить с родителями? Поначалу мама отвечала: «Только окончила университет, просто такой период», но когда все возможные «периоды» себя исчерпали, ей тоже стало всё видно.
Ощущение отсутствия некоего недостающего элемента, блуждающая по телу пустота мучила меня год за годом. Будто место, где раньше находился зуб, свободно разгуливало по телу. Ничего не болело, но что-то явно было не так.
Зачем я бросила теннис? Невидимость причины изнуряла меня.
Да, когда я бросила теннис, больше всех удивилось моё тело. Бессонница, головные боли. Возможно, неполадки с давлением. Сбитый цикл. У меня часто закладывало уши, и даже начало казаться, что я теряю слух. Мне приходилось часто переспрашивать. Так часто, что я стала фиксировать в заметках, сколько раз в неделю это происходит. Я даже не с первого раза расслышала, как Павлик сделал мне предложение. Из-за этого оно навсегда запомнилось мне, как нечто надрывное и истеричное.
— Ты выйдешь за меня?
— Что?
— Ты выйдешь за меня?!!
Чтобы разобраться с загадочной болезнью, я решила довериться профессионалам и отправилась в поликлинику. Я шла туда с энтузиазмом. В то время городские поликлиники обновляли. После страшной эпидемии они отдохнули, похорошели и были готовы принять любого, кому требовалась помощь.
Прозрачные двери бесшумно пропускали меня внутрь. Пол уютного орехового цвета успокаивал глаз. Мягкие пуфики пришли на смену старым жестким скамейкам с железными ножками. Ассиметричные решётки под потолком молчаливо втягивали запах старичковских дублёнок и меховых шапочек. Нежно-голубой диван с бежевой спинкой и подлокотниками, по гладкой коже которого я, не удержавшись, провела рукой.
«Скачайте наше обновлённое приложение и зарегистрируйтесь», — сказала девушка за стойкой информации с нимбом солнечного света над головой. Справа от входа доносилось жизнерадостное жужжание кофемолки. Я отправилась в кафетерий, заказала американо и расположилась за одним из столиков. За окном шелестела осень.
Оказалось, невзрачная иконка приложения скрывала за собой удивительный мир онлайн записи. Только я с интересом погрузилась в изучение интерфейса, как на столе уже появился стаканчик с кофе. Рядом с ним я заметила круглую наклейку с qr-кодом и надписью «оставьте отзыв, помогите нам стать лучше!» Ещё лучше? Боже мой, да это не место, а просто фантастика.
С тех пор я почти ежедневно посещала поликлинику, орган за органом проверяя тело, но никак не могла найти источник проблемы. У вас прекрасные анализы, рентген не показал аномалий, узи в норме, вы здоровы. Здоровы. Здоровы.
Чаще всего пустота обитала в центре тела. Отчаявшись, я спросила у мамы, что находится посередине, между сердцем и печенью. «Ну как, желудок», – сказала она. К тому моменту желудок был исследован специальной трубкой вдоль и поперёк. Неужели в организме нет пустого места? «Конечно, нет, в организме всё заполнено, – отрезала мама своим строгим голосом (у мамы есть два голоса: голос мамы и вот этот). Она посмотрела на меня с выражением глубокого разочарования: какой глупый вопрос, — добавила мама.
Я продолжила искать недуг методом исключения. Рассматривая снимки из поликлиники и мамины студенческие анатомические атласы, я пыталась разглядеть место, где ничего не находится или, раз уж всё заполнено, находится то самое Ничто. В его существовании у меня не было сомнений, ведь оно всё чаще давало о себе знать. Когда оно давало о себе знать — а оно именно так и делало: не болело, не ныло, не зудело и не саднило — внутри становилось холодно.
Ничто напоминало сон, в котором падаешь со скалы в ущелье; контрольную, к которой забыл подготовиться. Ничто проявлялось в самые неожиданные моменты. Место, время, люди вокруг его не заботили. Иногда я просыпалась на рассвете и больше не могла заснуть. От мыслей о нём невозможно было избавиться. Иногда оно обездвиживало, уводило мой взгляд в одну точку. Иногда, наоборот, швыряло мысли из стороны в сторону, заставляло чесаться, тереть лицо, ковырять чистоту под ногтями. С Ничем невозможно было договориться, потому что с ним невозможно было поговорить. Поговорить о нём тоже было невозможно. Никто не понимал меня.
Несколько месяцев я провела на разных этажах поликлиники. Один доктор посылал меня к другому, другой — к третьему, и в конце концов я вновь оказалась у терапевта. Надежды на выздоровление, свершив печальный круг, угасли. Само здание уже не представлялось мне таким уж волшебным, доктора — разочаровали меня своей некомпетентностью.
— Полина Дмитриевна, может быть, вам сходить к психиатру? — предложил терапевт.
Мне показалось, что я не расслышала. Я зажала ухо указательным пальцем, затем отпустила и переспросила:
— Что?
— К психиатру выдам вам направление, — добродушно повторил доктор.
Нет уж, спасибо. Мы тут не в голове собрались копаться. У меня реальная проблема, по телу разгуливает какая-то хреновня, и мне нужно отловить её и уничтожить. А вот кому действительно стоит пойти к психиатру, так это Павлику. Вот у кого настоящая шиза.
— А Павлик — это кто? — поинтересовался врач
— Парень. Не парень, жених-то есть.
— Жених, хкм. Жених — это же прекрасно. У вас как с фертильностью, кстати, проверяли?
— С чем?
— С репродуктивной системой, — пояснил он
Я помотала головой. Это ещё зачем?
— Ну что ж, значит, проверим, — и он полез выписывать мне направление на проверку репродуктивной системы.
Тогда я поняла, что врач совершенно бесполезен. Прозрачная простынка, похожая на фату, упала на пол. Я направилась к выходу.
— У психиатра, между прочим, я уже была, — сказала я
— Правда? И что же? Врач смотрел на меня с большим интересом
— Всё в порядке, — сказала я, — есть справка, сейчас покажу
В телефоне я стала мотать фотоальбом на полтора года назад, период, когда я решила во что бы то ни стало получить водительские права. Период, когда я ещё надеялась, что смогу чем-то в жизни управлять.
— Не стоит, я вам верю, — сказал терапевт, всем видом показывая, что я ему наскучила, — но физиологически вы абсолютно здоровы. И зуб ваш совершенно ни при чём. Мы, кажется, с вами с этого начинали, правда? У вас операция была, дайте-ка ещё раз перепроверю, восемь лет назад! И она прошла хорошо.
— А как же слух? Комок в горле? И эта пустота вот здесь?
— Полина Дмитриевна, вы меня простите, но я скажу прямо: вам это кажется. У вас. Всё. В порядке.
— Но что же мне делать?
— Я выпишу вам мелатонин, попробуйте больше спать, – выдохнул врач, затем вбил в мою медицинскую карту последние сведения и добавил, – а ещё советую вам заняться спортом.
Я всё понимаю, но издеваться-то зачем?
Через несколько дней я получила результаты анализов на фертильность, и они были великолепны. С тех пор я к Павлику и близко не подхожу. Только ребёнка мне не хватало.
Короче, с поликлиникой было покончено. Не получив помощи в медицинском учреждении, я, как и любой нормальный человек, обратилась к Богу. Ладно, не то, чтобы к Богу напрямую. Я начала посещать просветительские лекции в церковном молодёжном клубе. Если от Ничто нельзя избавиться, то, может быть, вера научит меня, как с ним смириться.
Лекции проходили примерно раз в две недели в трапезной — подвальном помещении, заставленном неудобными скамейками. Расписание встреч зависело от всяких церковных праздников и, соответственно, служб. На самой службе я никогда не была. Иногда я приходила раньше времени, и тогда со скамейки в углу можно было наблюдать фрагменты обрядов, сквозь небольшое окошко в притвор заплывал дым от каждения.
Лекции тоже не особо мне помогали, поэтому я часами зависала в гугле, пытаясь найти что-то похожее на мою проблему. Гугл перебрасывал меня на Youtube. Видео там никогда не заканчивались. Рекомендации уводили меня всё дальше от здравого смысла, и лента превратилась в подборку эзотерических блогов.
Чем я была занята в остальное время? Мне сложно ответить на этот вопрос.
Мне нравилось ездить в пустых электробусах, закинув ноги на желтую перекладину, смотреть на воскресную пустоту улиц, то мокрых от дождя или снега, то вспотевших от разгорающегося зноя. Затем на улицы высыпали москвичи, кто-то ещё был пьян со вчера. Я научилась различать это состояние, в котором нередко по воскресеньям пребывал Павлик. Бульвары сменяли друг друга. Мелькание высоких деревьев успокаивало меня. Усыпляло Ничто. В пути всегда кажется, что ты чем-то занят.
Иногда мама водила меня в Третьяковскую галерею, в Московский Художественный Театр или на литературные чтения. Порой к ней приходили подруги. Сергей привозил свежие пирожные. Подруги располагались в гостиной внизу и обсуждали искусство. От подруг всегда сложно и дорого пахло. Им всегда было, что сказать. Моё участие сводилось к тихому присутствию, которое быстро надоедало и мне, и им. Я не могла поделиться интересными мыслями по поводу увиденной выставки. Подруги замечали, что у современных детей отсутствует критический аппарат.
Только я уже давно не была ребёнком. В моем распоряжении были коктейльные бары с раскладами на таро, воскресные бранчи книжных клубов, многоэтажные магазины белья и украшений, кофе, массаж, пилатес, балет для взрослых, гольф-клубы. Я могла бы заниматься чем угодно, стать, кем захочу. Но мне не хотелось ничего делать и никем становиться.
В течение дня время обычно никуда не двигалось. Как ни посмотришь на стрелки — они в том же положении, что и в прошлый раз. Но вечера неизменно наступали, а за ними — новые дни.
По-своему, я любила их уютную одинаковость. Они были полны благополучия. Благополучие настолько плотно заполняло их, что ни для чего другого не оставалось места.
Постепенно я стала напоминать самой себе тамагочи. Маленькое примитивное существо. Идеальный питомец. Не оставляет шерсти, не портит мебель, выгуливать не обязательно. До сих пор мне никто не мешал, и никто от меня ничего не хотел. И вот, накануне моего двадцать девятого дня рождения всё как-то разом вышло из строя. Внезапно я стала объектом пристального внимания семьи, маминых подруг, папиных коллег, а предстоящая свадьба и последующая беременность — единственными темами для разговоров. Как будто до тридцати мне нужно было успеть себя исправить. Единственной, кто не донимал меня, была моя парикмахер Тамара. Стригла она удивительно криво, но я любила Тамару за то, что она молчала. Работала в абсолютной тишине. И в этой тишине я могла прислушаться к своему Ничто. Оно вечно пыталось мне что-то сказать, но я никак не могла разобрать, что именно. Звучит так, будто я слышала голоса. Не совсем. Да это и не самое страшное.
Самым страшным было то, что Ничто менялось. Не знаю, правильно ли сказать, что оно росло, ведь у него не могло быть границ и формы, но оно точно занимало всё больше времени и сил. Терпеть Ничто становилось всё труднее, и тогда мне пришла в голову идея – если я не могу его вылечить, если я не могу ужиться с ним, мне остаётся только в него превратиться.
***
В декабре я впервые решила заночевать в квартире Маки и Нино. Ничто требовало побыть с ним наедине, а мама как раз развернула кампанию по подготовке к свадьбе. Павлик всё время торчал дома и своим видом провоцировал её на новые идеи. Идеи требовалось немедленно разрабатывать и обсуждать. Да ещё Кристина. Про Кристину я расскажу тебе позже. Короче, хотелось исчезнуть. И во всей Москве было только одно место, где никто не подумал бы меня искать.
С появлением новой станции метро дорога из центра теперь занимала всего лишь сорок пять минут. Мне нравится этот путь.
Я заняла кресло у окна и глядела, как постепенно засыпает город. Кирпичные здания культурного кластера сменяло несравненное уродство стеклянных высоток, а затем – завод, исписанный граффити, река, церковь, церковь, заброшка, длинный серый забор, длинный серый забор с граффити, простор, заводские котлы, хрущевки, длинный серый забор, товарняк, несколько минут идущий вровень, магазин пятёрочка, соты строительных лесов, обтянутых сеткой, желтые окна девятиэтажек. На каждой станции — по одной тихой спокойной луне, проглотившей схему метрополитена.
По дороге к дому Маки и Нино мне вдруг пришла мысль зайти в Торговый Центр «Ладья». Если долго смотреть на него, начинает казаться, что он куда-то плывёт. Пожалуй, с этого момента, да, с момента, как поплыла «Ладья», вечер вспоминается мне обрывочно. Вот, что я помню.
Шесть упаковок чипсов с разными вкусами и разных форм, шоколадная паста, крабовые палочки. Две бутылки пива, мороженое «сникерс», мармелад «фрумелад». Майонез, рулетики с кремом, клинские сосиски и четыре литра содовой. На кассе я прошу зажигалку и две пачки сигарет.
— Каких? — спрашивает продавец в выглаженной зелёной жилетке с эмблемой АВ. Он не удивляется моим покупкам. Наверное, он думает, что у меня намечается вечеринка.
— Самых популярных, — говорю я, и продавец предлагает мне ментоловые «Вог» и «Мальборо Голд». Я выбираю вторые. Бережно укладываю покупки в многоразовые зелёные сумки, выхожу на улицу и вдыхаю запах январской наледи. Мимо проезжает курьер на велосипеде, из его портативной колонки играет джаз.
Во дворе я на пару минут останавливаюсь. Взгляд блуждает по фасаду и, наконец, находит то самое окно, из которого выпала Мака. Когда я смотрю на него, мне нравится думать, что в миг перед тем, как у Маки закружилась голова, она, быть может, впервые была счастлива.
Дверь подъезда встречает меня усталой банальной мелодией. Общая зона — нелепым ковром с огуречным узором. С трудом я затаскиваю зелёные пакеты в лифт. На стене блестит свежая надпись, сделанная несмываемым маркером, и от надписи пахнет спиртом.
Тихонько, чтобы не привлекать внимание соседей, открываю общую дверь, поворачиваю налево и оказываюсь у квартиры номер семьдесят два. На всякий случай, я сначала стучу и прислушиваюсь. Глупость, конечно. Все уже давно забыли про эту квартиру, и про её хозяек. Здесь никого быть не может. Я делаю это только в качестве ритуала, точно так же, как прежде, чем зайти, всегда смотрю на окно, из которого выпала Мака. Это моя минута молчания.
Выждав ещё несколько мгновений, я достаю из сумочки связку ключей. На ней болтается брелок — небольшая жёлтая утка. Две чёрные точки — утиные глаза — смотрят на меня доверчиво и выжидательно. «Открывай же» – пищит утка, и мы заходим внутрь.
Я включаю свет и прямо в ботинках направляюсь в ванную комнату. В тусклом свете лампочки, я спускаю воду, чтобы ушла застоявшаяся в трубах ржавчина, затем затыкаю слив пробкой, выдавливаю немного мыла для рук в ладонь и подставляю её под струю, чтобы получилась пена. Комнату наполняет запах просроченного дегтярного мыла. Утка отправляется в ванну и лопает клювом пенные пузыри.
На деревянном табурете я раскладываю еду так, чтобы легко до всего дотянуться, не вылезая из воды. Размышляю о том, что ещё можно добавить в бутерброд из чипсов и шоколадной пасты. На упаковку кремовых рулетиков падает капля моей слюны.
Утка покачивается на волнах. У неё на клюве пятно майонеза, на котором я пытаюсь сфокусироваться. Это не просто, вода очень горячая. Но даже через этот жар, я чувствую, начинает продираться Ничто. Меня это не пугает. Я готовилась к этому моменту, и у меня всё идёт по плану. Я не стану препятствовать этой пустоте, дыре, отсутствию. Я полностью ему отдамся, и когда оно облепит меня всю, как водолазный костюм, мы станем одним целым. Объектом без формы, цвета и свойств. Невидимым, неслышимым, ненужным.
Я широко открываю рот. Может, стоит снять дверь со щеколды, чтобы впустить немного воздуха? Нет, слишком сложно вылезти из воды. Как жарко. Очень жарко и одновременно холодно. Нужно посмотреть в одну точку, чтобы перестала кружиться голова. Жалкая, жалкая Полина.
Я пытаюсь стереть пятно рыжими от чипсов пальцами. Оно напоминает о больничной палате и бликах ламп в глазах Нино. Помню, тогда нас прервал доктор. Он пришёл с результатами анализов в руках, посмотрел на Нино и весело так сказал: Ну вот, через пару недель всё будет, как раньше.
Враньё. Как раньше уже никогда не было.
2.
Мака любила рассказывать: девочка родилась теннисисткой. Особенно ей вспоминался случай, когда она взяла двухмесячную Нино на руки, и та с размаху влепила ей пощечину. Траектория движения руки была идеальным ударом справа. Такому позавидовали бы многие детишки из спортивной секции. Отвести руку назад на согнутом локте, отпустить, позволив свободно упасть, а затем в нужный момент добавить силы и вывести вперёд. Ракетка – продолжение руки.
Я встретила Маку и Нино в октябре 2000 года во время разминки. Мы занимались на крытых кортах. Чтобы избавиться от запаха акрила, там вечно настежь открывали окна. От ветерка из окон немного шумел флаг Российской Федерации. Справа от него висело табло, которое неправильно показывало время. А посередине — портрет серьёзного мужчины с холодным взглядом. ЕВ объяснила, что это Президент. Когда мама приводила меня на просмотр, прямо перед новогодними праздниками, корты ещё не отреставрировали, а президент, я точно помнила, был другим. Позже я увижу его на той самой фотографии из газеты, прямо рядом со мной и папой. Новый президент был моложе, а его взгляд — решительнее. Этот взгляд пугал меня, поэтому я старалась не смотреть на портрет.
Группа к моему тренеру Елене Викторовне была набрана ещё в августе: три человека: Тимурчик, Таня и я. Каждый уже знал правила и мог перекинуть мяч через сетку. Мы с Тимуром даже могли сделать простой розыгрыш. Таня из нас была самая неспособная и постоянно канючила. Играть с ней было скучно, и ЕВ ставила меня в пару с Тимуром.
Для разминки всем дали задание настучать как можно больше ударов об пол, не прерываясь. Я вцепилась в ракетку и сосредоточилась на её центре, как меня учили. Вряд ли я тогда умела считать хотя бы до ста, но, по моим меркам, я держала мяч впечатляющее долго. Я слышала, как Таня свой постоянно теряет, и уже предвкушала похвалу Елены Викторовны, но вдруг незнакомый, хриплый голос напугал меня, и я упустила мяч.
— Я прошу вас посмотреть на неё пять минут. Пять!
— Послушайте, во-первых, не нужно кричать. Во-вторых, группа уже набрана. Вы видели, какое сегодня число? В-третьих, ей семь. Это поздно.
ЕВ стояла в углу зала. Рядом с ней я увидела коренастую женщину с растрёпанными волосами. Я не понимала тогда, как она молода. Все взрослые казались мне одинаково взрослыми. Женщина была одета в длинный чёрный сарафан. Она размахивала руками.
— Да она всех ваших пятилеток обыграет, — не унималась женщина
— Услышьте меня, Марта
— Мака, меня зовут Мака.
— Мака, она даже не размятая. Группа набрана. Тренировка уже началась. Я не возьмусь… Сейчас же уберите, здесь нельзя курить!
Я сообразила, что нужно срочно возобновить упражнение. Может, ЕВ и не заметила, что я потеряла мяч. Тогда можно будет сказать ей, что я набила целую тысячу. Я снова сосредоточилась на упражнении, но вдруг ко мне подошла девочка, которую я вначале не заметила. Она была на голову выше. Хвост стягивал ей лицо так, что глаза напоминали кошачьи. Она была худая, плоская и бронзовая. На запястье носила браслеты из бисера. Браслетов этих у неё было штук двадцать. Ужасно захотелось хотя бы один такой, но мне подобную «безвкусицу» носить запрещали. Подошва кроссовок девочки была чем-то испачкана. У неё что, нет сменки?
— Поиграем с серединки? — вдруг спросила девочка.
Я быстро оглянулась на ЕВ. Та всё ещё спорила с той женщиной в сарафане. Будто прочитав мои мысли, девочка сказала, что отдаст мне браслет, если я выиграю.
– Даже вот этот? – я ткнула в изумрудный
– Я же сказала, любой
Мы разошлись по разные стороны сетки и встали на хав-корт.
«С серединки, — подумала я, — это будет легко».