Антон Ермолин

Родился и живёт в Челябинске. Выпускник филологического факультета УрФУ (Екатеринбург).
Публиковался в журналах «Урал», «Дружба народов», «Наш современник», «Пролиткульт», «Волга».
Автор сборника рассказов «ЯМЫ» (2025).

«Поэма будущих пролетарских снов» (производственный мини-роман) 18+

Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

Гром труда сотрясал землю,

и давно никто не смотрел на небо –

все взгляды опустились в землю,

все руки были заняты.

Андрей Платонов

Вступление

И только тогда человечество найдёт окончательный смысл, когда отдастся всеобщему труду!

Покорению материи…

Всеобщему строительству!

Объятию всего космоса!

Одомашнив его и упростив…

Во имя Радости большой и во имя радостей малых тоже!

Пусть ракеты наших потомков залетят в самые дальние уголки Вселенной и покорят этого зверя,

Чтобы он служил им во веки вечной.

Да будут Труд, Покорение и Радость сопутствовать им на долгом пути!

Наш завод-гигант всяких работяг примет. Наташа вот, глаза аленькие, стала Натальей, найдя себе тяжёлую радость в изнурительной схватке с трудом, с покорением его и потом – в смирении под звёздным космосом. Или вот Андронио-Обморок в гниении и вони, пожирая мазут и охладительную жидкость, усомнился в своей жизни, но послушался мудрого Шамиля, который показал ему дорогу маленьких радостей, проводив в подвал на перевоспитание к Павлу Алексеевичу. Там в подвале Павел Алексеевич – дурацкий Алексеич –семидесяти или скольки там лет – жил, сладко сопя в куче тряпья и опаиваясь грибным чаем, разговаривая с мышами на одном языке.

Иногда завод наш принимает в самом деле кого ни попадя, и на свою голову змею приручает. Взять вот такую историю. Слесарь, а потом и мастер Саша Дёмов так заработался, так разогнался, что достиг первой космической скорости, сам стал выполнять всю работу, и таким могучим стал, что многие испугались и в страхе не стали возражать, когда он сказал им, что теперь их труд на себя возьмёт, а они пусть увольняются, тормоза, мол, и бездельники. Он и первую ракету построил в экспериментальном цеху, которая должна покорить тёмную звезду, ворвавшись в неё, и найти там пять измерений.

А началось всё с далёкого прошлого, в котором было много потрясений и радостей, больших и малых, у нашего завода-гиганта. Привёл Вождь народов на эту землю буржуйских специалистов, по их чертежам возведено было несколько заводов-гигантов, один из которых наш и есть. Хитры были предки, вне сомнений, сумели использовать они злой народ буржуйский во своё благо. Такому разучилось новое поколение. И злой-народ-забугорный-буржуйский сам нами воспользовался, а потом и власть захватил. Правда, честно если говорить, то захватчики эти – большая часть – наш и есть народ скурвившийся. 

С новым тысячелетием, впрочем, время всё простило, и началась новая – сытая-радостная – жизнь. Советские станки ремонтировались заново. Да и под новые нужды из франции там да германии добавились станки, а потом и китайские заполонили многие пролёты цехов, когда времена пошли на новый виток и пришло новое непосредственное начальство на завод – неандеры. Обо всём это впереди ещё расскажем.

А если вот назвать самых старых уже, сказочных даже персонажей, то стоит упомянуть древнего сварщика Серёжку, который бродил в тёмной спецовке такой иссушённый, с сеткой тонких морщин по всему лицу, как потресканная земля высохшего моря. Он залезал, что называется, в самые жопы, если что нужно где приварить или срезать газовым резаком, и дышал всеми испарениями, не боясь отравиться. Когда человек прожил так долго, смерть не страшна, не то что там какое-то отравление.

После него по древности идёт Павел Алексеевич семидесяти или скольки там лет, дурацкий Алексеич. Он в своё время – не как Серёжка – всю жизнь по одной профессии – а многое что из профессией перепробовал. И крановщиком-машинистом был, глядя на цех сверху из люльки, и токарем-универсалом разные болванки точил, и слесарем в грязи полазал и стал мастером по починке почти что всех станков в своём цеху, и оператором новых-из-франции станков бывал, и потом наладчиком на них же, и в слесаря-электрики переводился, и электриком по освещению под потолком лазал, менял большие, как манго, ртутные газоразрядные лампочки, и даже кладовщиком был, и грузчиком; и только что охранником не пошёл, хотя ему предлагали на старости лет. И вот умотал в подвал жить с мышами, и сам стал на них похож. 

Усы, конечно, не такие-во-все-стороны, но шевелятся по-мышиному, когда разговаривает. У него там в подвале, вообще, что надо мини-хозяйство: и холодильничек «Бирюса» есть, и спит сладко в куче тёплого тряпья на расчищенном от грязи дальнем участке подвала. Снятся ему, наверное, фантазии о великом будущем завода нашего гиганта, а то и всего человечества. Этого мы достоверно не знаем, мы можем только догадываться.

А мы – это кто? Мы – это коллективный рассказчик! И раз мы всё знаем наполовину, только догадываясь обо многом, то и назовём эти рассказы снами. Айда, образно говоря, попаримся в баньке, откуда познакомимся постепенно с заводчанами нашей заводы-громадины или завода-громадины – тут двояко можно.

Сон номер один

Банная сеть Петра Пузатова

Каждый день, а то и минуту слесарь Пётр Пузатов с цепкими глазами и руками демонстрирует нам, какой он хозяйственный. Однажды дошло до того, что сделал подпол в мастерской и там организовал баню для мужского отдыха.

А начиналось, как водится, с малого: потолок вот в белое покрасит, приварит крючочки для инструмента, вентилятор заделает на подставочке под невысоким потолком, чтобы летом не взопреть; а то вот приберётся под одним из верстаков, где больше десятка лет копилось разное барахло. Потихоньку разгонялся Пётр, осваивался всё шире, и разогнался до бани в подполе.

Нужно заметить, что когда только устроился он слесарем, через месяц уже ходил-бродил вороватым хозяином по цеху и зорко глядел, где там, может быть, кто гаечный ключик оставил без присмотра, отвёртку или плоскогубцы. Брал, значит, Пётр, и нёс в слесарную мастерскую. Он в некотором роде имел чуйку, как древние рудознатцы обнаруживали руду в горах – так и он находил, кого обокрасть так, чтобы без пущего наглежа, как будто руда сама открылась тебе.

Не только, впрочем, лишь присваивать чужое способен был Пётр, не жадина он вовсе был. Было раз, что принёс из дома поношенную, но рабочую ещё стиральную машинку «Малютку», отдраил до блеска, сделал с помощью сварщика Серёжки под неё отдельный шкаф внутри мастерской. Подключил, значит, всё, как нужно, наворовал технической соды из пролёта, где стояла мойка для колёсных ободов, целый мешок, и поставил внутри сделанного им шкафа в отдельном отсеке внизу; ложку туда положил алюминиевую, чтобы можно было накладывать порционно порошок и стирать грязные вещи. Коллегам-слесарям идея сразу понравилась, они отплатили даже Петру чаем с печеньем, положив их на следующее утро ко столу; руднознатец только улыбался позолоченными зубами. А зубы у него повыпали, если что, когда он ещё работал на вредном химическом производстве, теперь вот только золотые.

Насчёт баньки ещё добавим. На третий месяц работы Пётр, собственно, за неё и взялся. Огородил строительной лентой мастерскую, позвал сварщика Серёжку, принёс листы металла не пойми откуда, и вместе они сделали новый шкаф. И вот представьте: заходят слесаря через неделю на открытие и видят внутри: блестят не только потолок, но и стены белой краской, как в профилактории, может быть, и стоит стол посередине свежий-деревянный, как в предбаннике. На столе – домино, карты и шахматы. А это-то и не всё ещё: открывает Пётр дверцу подпола, которого раньше, конечно, не было, и оттуда парило пихтовым маслом, головокружительно! И жар шёл адовый-приятный. И бабы – такие ох там бабы – сидели голые на деревянных скамейках, улыбались, ожидая первых посетителей, изображая смущение, но и намекая взглядами и открытостью тел на полную готовность ко всему, что угодно. «Здравствуйте, мальчики», – говорили и хихикали.

Пофантазировать можно, что через год Пётр мог взяться и за переустройство завода, а через десять лет – всей страны, всей планеты, а потом и всего космоса. Только у Петра имелся свой предел, и дальше бани он ничего не хотел. Только что вот построил, сдружившись с начальством, сеть тоннелей между другими мастерскими слесарей из соседних пролётов цеха, и там тоже везде сделал бани в подполах, трудоустроив умеючи красивых, готовых на всё женщин, отыскивая их по заводу, имея и тут некую чуйку.

Но только рухнул этот мир, сломался в основании, обломился, как дурная патриархальная долгая молодость, но об этом расскажем позже, когда поведаем вам о наступлении будущего. А пока что продолжим знакомство.

Сон номер два

Гниющий Андронио

1.

Бледный и сгорбленный, как придавленный горем школьник перед лицом двойки – Андронио, Андрей, Андрюша, Обморок. По-всякому его называли. Первое имя-прозвище ему дали почти сразу, как бы подчёркивая смешливое отношение к нему. Некоторые просто по имени называли, а мужики повзрослей, за пятьдесят, по-доброму – Андрюшей. Обмороком же называли те, кто вечно злился на него – от самого его вида обморочного хотелось обозвать, видимо. 

Притом взяли же на завод, хотя при первой встрече вызывал, конечно, он сомнения. Ну вот прикиньте. Пришёл какой-то по настоянию матери, отучившийся в многопрофильном колледже по какой-то технической специальности, с оценками на выходе между тройкой и четвёркой, попросился скромно-бледно у начальника цеха взять его. Там и механик, говорят, в кабинет тогда пришёл, и оба решали, брать или не брать. Механик пожал плечами и сказал, наверное, нечто такое: «Ну… давай попробуем».

Дали новичку самый простой станок для работы: стой себе, три кнопки нажимай, а огромный механизм в трёхметровой будке сам всё делает. Закатывается дверь направо в стену, механизм берёт с конвейера круглую заготовку, проглатывает вовнутрь, дверь выдвигается обратно и – начинается раскатка диска. Там внутри всё шумит, тарахтит, дымит даже, и бьёт в заготовку бело-серая струя охладительной жидкости; потом открывается другая дверь, с противоположной стороны, и выкатывается заготовка теперь со кругленными по ободам краями – деталь для будущего колеса грузовой машины.

Через неделю Андрей стал книжки читать, чем, видимо, и занимался до трудоустройства на завод. Никто ему не запрещал, тем более другие рабочие в смартфонах пропадали, работая за станком, а тут даже некое умное, интеллигентное занятие, неплохо ведь. А что за книжки читал – никто и не интересовался особенно, чёрт его знает, как говорится. Рассказывал только один работяга, что проходил как-то мимо него и слышал, как Андронио бормочет, зачитывая, что ли, слова со страниц. Что-то там: чёрный-чёрный человек, на чёрной лестнице живу, умирать нестрашно (или страшно, наоборот), не пойми, в общем… жить тошно ещё, медленно и долго умирать бы, что ли, в труде. Скорей всего странные какие-то поэтические книжки.

Не сказать, чтобы работу он любил, не улыбался никогда, и ходил всё сгорбленный и бледный, и даже будто ещё бледней становился и заострялся даже в лице со временем. И, что главное-то, при этом никогда от подработок не отказывался, сменщика всегда мог заменить, если нужно. Или вот старший мастер подходил, спрашивал: «Пойдёшь на праздники работать?» Пойдёт, конечно. Он соглашался слабым голосом, а иногда и просто кивал, не находя как будто сил для слов. 

Со временем по щекам и лбу Андронио, – видно было невооружённым глазом, – проступали бледновато-синявые пятна. Некоторые работяги говорили про это так: «Трупные!», – улыбаясь умеренно-весело, понимая, что с Андронио, как человеком, что-то делается не так, хотя и работник в целом ответственный и никогда не отлынивает, почти что не косячит; но вот странный он. При этом было ощущение, что довёл он себя до ручки именно этой нескончаемой работой…

И голос его поменялся от дня ко дню, он со временем стал говорить так, будто шептал проклятья: «Да, я пойду, я пойду» или «Без разницы мне, совсем без разницы». Не скажешь, что трудился он прямо яро или очень-очень ответственно, просто делал свою работу. Чёрт бы его побрал, думали мы, такого загадочного!

И заметили мы однажды необъяснимую вещь: питался он с некоторых пор в обеденный перерыв, стоя прямо рядом со станком, какими-то вонючими объедками из пластикового контейнера, принесённого из дома. Пригляделись мы как-то и увидели: похоже на солидол, перемешанный с молочно-серыми ручьями охлаждающей жидкости. 

И со временем ещё и запах усилился от Андронио. Он и раньше пах, как протухшая рыба, но как-то незаметно, будто дальняя мусорка с протухшими объедками, а теперь вот неприятнейше несло. И хотя обходили его стороной, и называли прозвищем Тухлятина некоторые, которое, в общем, не прижилось, имел он при этом даже некоторое уважение от коллег, потому что никогда не уставал, что не скажешь по его виду, и выполнял работу так, как и должно выполнять.

Старший мастер, правда, забеспокоился за парня. Сказал на оперативке при всех других руководителях разных подразделений цеха: «Андрей в том месяце отработал двадцать три двенадцатичасовых смены. Что-то с головой у парня. И обедает солидолом с охлаждающей жидкостью. Ну и… воняет». Начальники покивали, соглашаясь, сказали что-то согласное друг с другом, а последнее слово было за начальником цеха: «Работает же человек, с ног не валится, не косячит особенно – так что же мы пристали к нему… У нас свободная страна, каждый сам решает, как ему жить». На том и порешили.

2.

Попривыкли к Андрюше. Симпатичен он стал нам, хоть и пах, и ел солидол с охлаждайкой. А раз привыкли, то и жалеть перестали, и бояться тоже, хотя, честно признаться, всё-таки побаивались где-то на подкорке. И на новом этапе его трудодеятельности стали разные ребята и мужики пробовать привлечь на другие работы стахановца (разве таковы, правда, были стахановцы?). «Иди вон вычерпай грязь из подвала под станком», – говорили слесаря, которым нужно было достать насос из подвального бака, но в грязь лезть было неохота. Андрюша соглашался, вылезая потом по лестнице весь в грязи, перекинув через плечо мешок грязных тряпок. Его потом слесаря из шланга поливали, направив струю и смеясь, как он бултыхался под её давлением.

А один Андрюшин ровесник попросил: «Будь другом, сходи в столовую, купи мне несколько булочек, а я в долгу не останусь, и деньги тебе потом верну. Только руки помой, пожалуйста». Андрюша, не поев толком своей грязи из контейнера, пошёл в столовую. Ровесник в долгу так и остался, конечно же. И другие потом подтянулись: а займи денег, а сходи за булочкой, а мусор выкини из мастерской. Иногда, конечно, тот же старший мастер вступался за него, но от половины случаев не получалось уберечь. Он однажды подошёл к нему, когда увидел, что он мокрый и какой-то склизкий весь (это когда помог слесарям в подвале): «Ты чё делал? Помогал им? Они же пидорасы! В другой раз сразу меня зови, я им б… устрою!».

А меж тем незаметно как-то запах у Андрюши стал совсем уж мертвяцким, а вот лицо посинело буквально за какие-то несколько суток, а губы превратились в жуткую тёмную нитку, потеряв всякую выпуклость, и нос стал острым и страшным, как клюв, покойницким. В глаза ему поглядишь, как сейчас помним, а там – не тупость и не страх, не трусость или забитость какая, а нечто ужасное, властное, чёрное, мёртвое, жуткое – так вот.

Покупать булочки у него в связи с этим и прочие помощи перестали просить. Гадко и жутко одновременно стало подходить к такому человеку. «Да он псих!» – поняли мы тут. Догадывались, впрочем, и раньше. Он, кстати, перестал в последнее время книжки даже читать, и не ел больше ничего; в свободное время встанет в тихом углу и стоит там, глядя в одну точку… будто находясь в другом мире, и тут – и там: страшная чертовщина!

Один из смелых рабочих подошёл к нему близко-близко, глянул сбоку в лицо и не увидел в этих глазах ничего, ну то есть… ничего; задержал рабочий дыхание от непонятного, тревожного страха. Вот какая жуть творилась. Андрюша ещё повернул к нему голову и как выдохнет протяжно, будто долго задерживая этот выдох, и изо рта понесло смрадом, всё равно что дохлых крыс Андрюша объелся. Мы потом и к этому привыкли и шутили прямо так: «Как дохлых крыс объелся!» Потом появился и вариант посмешней: «Как дохлых хомяков объелся!» И ещё деталь мы заметили: зубы Андрея, они стали жёлто-тёмные, какие-то ядовито-смрадные. Укусит ещё, подумали мы, и подходить к нему не подходили.

Однажды и директор завода пришёл посмотреть на стахановца, познакомиться, узнать, до него тоже слухи дошли – странные, противоречивые слухи, естественно. Подходит к нем поздороваться, а видит – не человек, а живой труп. И как поднял он руку, чтобы поздороваться, подойдя поближе, так и убрал обратно, то ли побрезговав, то ли не увидев в этом смысла. «А жив ли он вообще?» – подумал тогда директор и нам об этом сказал. Мы ответили, что да, работает же вот, двигается, соображает что-то, порой лучше большинства рабочих соображает. Второй и последний вопрос директора звучал так: «Чего он хочет?» Мы ему не ответили, пожали плечами, а Андрюша и подавно, постоял-постоял рядом с директором и скоро отвернулся, чтобы дальше трудиться.

Мы ещё подумали как-то, когда началась зима, и в мире как бы всё таинственно затихало: может, он ангел какой, сойдёт оболочка, и он взлетит вверх к цеховым воробьям с голубями. Но этого не случилось, дальше разваливался Андрюша: лоскутами падать стала кожа с лица и рук, и вонять, а чуда не происходило. И глаза его иногда жутко двигались на этом лице, как на маске, и будто в самом деле за этой оболочкой прятался невидимый нам человек.

3.

Шамиль-Шамилька рос в годы войны, и помнил, как ел травяной хлеб в какой-то там голодный год, то ли сорок первый, то ли сорок третий. Он всю жизнь работал электриком по разной бытовой части – где лампочку вкрутить, в офисе или в столовой, где розетку или выключатель поменять и так далее. Он и узнал про Андронио со временем. Сначала издалека видел, удивился такому молодому сутулому с синюшным лицом. Спросил ребят, что да как, те ответили. В другой раз застал он Андронио, когда тот вперился в одну точку, пока станок простаивал на обеде. Перед ним – белая стенка с желтовато-серыми пятнами. Андронио бурчал в неё тихо слова, несвязные будто бы, там было много «чёрн» и «зло». И пахло от него горько-тухлой смертью, гниением, будто от кошки, задавленной на дороге.

Шамиль пригляделся к странному, осмотрел со всех сторон и заметил деликатно, как бы пробуя почву под ногами: «Протух ты совсем, воняешь зловонно, и выглядишь неживым, вот и отталкиваешь от себя, как… не обижайся уж – как помои, как протухшее блюдо или что-то нечто такое». Андронио промолчал, не замечая Шамильевой речи, всё бормотал слова, делая долге паузы. Постоял Шамилька с несколько секунд, достал тряпку чистую из кармана спецовки и вытер Андрюше лоб, на котором пот перемешался с пылью, прилипло к коже грязным тонким слоем. На тряпке Шамиля остались несколько кусочков гнилой кожи. «Работают ещё сальные железы, – заметил Шамиль. – Но скоро и они откажут. Ты маленькие удовольствия не ценишь, а это самое простое. Я тебе покажу. В них настоящая свобода». И вот на слове «свобода», ходят слухи, у Андрея глаз один в отрыве от другого повернулся, разглядывал автора этого манящего слова. И будто за этой гнилой синюшной кожей, которая падала лоскутами и зачем-то росла заново, хотя зачем, казалось бы – сидел настоящий человек.

Повёл его Шамиль, взяв за запястье, в подвал, пока никто не видит из наших. А то если бы наши углядели, то пошли бы потом в подвал, нашли бы Андрюшу и выволокли бы наружу, чтобы он продолжил трудиться. А повёл его Шамиль к дурацкому Алексеичу, жившему тогда с мышами в самых дальних и глухих углах подвала. В одном из таких углов лежала куча тряпья на расчищенном месте, эдакая горка, и кажется, что она пошевеливается тихонько, а оно так и есть – пошевеливается. Сказал Шамиль громко и приветственно, чтобы добудиться: «Привёл к тебе, дурацкий Алексеич!» – и тут тряпки зашевелились теперь вполне заметно, и возник из них человек в спецовке синей, с расчёсочкой в кармашке, такой круглый крепыш с усами, причесался, значит, и мелкие седые волоски лежать стали ровным рядком, и проплешина на макушке тоже как будто прибрана стала и лежала на своём месте, установленном Алексеичем.

«Ну как оно?» – спросил Шамиль дурацкого Алексеича. «А никак, потихоньку, – ответил он. – Живём с мышами вот, перешёптываемся, радуемся жизни, – закончил дежурно и несколько добро-иронично, как виды повидавший и успокоенный к старости человек. На Андрюшу поглядывал и не удивлялся, не показывал виду, что поражён и что пахнет от него смрадом. «Вот! Живём! – Шамиль плавно переходил к делу. – А у этого бедолаги не хватает сего». Алексеич поглядел теперь внимательней на приведённого и принюхался даже. Увидел он, думаем, будто вдавленные впалые в череп глаза, которые как бы прятались, а запах учуял такой, каким пахнут дохлые кошки или собаки на дороге, налетев на машину, и не убранные никем. Мышам подвальным, может быть, и приятен этот запах, как у поверженного кошки-врага, а вот дурацкому Алексеичу, как человеку, хочется пожалеть другого, а не поглумиться над ним.

Прошла компания подальше, где холодильник, стул, стол, чайничек на табуретке, плиточка двухконфорная на другой табуретке, тумбочка с кухонными принадлежностями. Алексеич угостил грибным чаем, накрошив сушёные кусочки в кружки гостям. «А колбаску будете с хлебом?» «Будем», – ответил Шамиль. «А курёху будете?» «Я не буду, а Андрюша пусть потом попробует» «Я тебе потом, – сказал Алексеич, обращаясь к гниющему Андронио. – Кофе в турочке сделаю. Видишь конфорочки? А в тумбочке – турочка, хорошая, советская из Сочи». Андронио только смотрел внимательно на Алексеича и иногда поглядывал на Шамиля, сказавшему необходимое слово «свобода».

Шамиля потом спрашивали, видел ли где Андрея, видел ли где Обморока, Андрюшу, самого, может быть, ответственного работника в цеху. Шамиль отнекивался, мол, это всё дурацкие слухи, якобы его в последний раз с ним видели. Ему не поверили, потом поверили, а потом и вовсе придумали вроде местного фольклора, в который сами и уверовали: «Да он может быть на войну пошёл». Некоторые добавляли нечто такое: «Слышали, что в мире творится? Вот, решил, что загнивает тут, пока война идёт, и решил пойти в добровольцы. Сейчас это локальный конфликт утихомирят, и всё пойдёт своим чередом, вернётся Андрюша героем».

Вышел из подвала через несколько месяцев не Андрюша или тем более гниющий Андронио, Обморок и прочее, а настоящий бог – здоровый, подвижный, улыбался немножко самодовольно и даже свистел-посвистывал, негромко, не нагло, а так – умеренно-жизнерадостно, и теперь не было чёрных лестниц и зла в его словах. Только что спецовка пованивала гнилью, и он на одном из перекуров демонстративно вышел на улицу в новой спецовке и демонстративно выкинул старую в мульду рядом с курилкой, этим доказывая, ставя точку – теперь он другой человек. А потом подошёл к курящим, лыбясь приятно, и с удовольствием забил трубочку табаком, вынув курительные принадлежности из кармана, а потом и подымил. Хорошо ему было, да и мы рады были за него, только злые лбы говорили, что ни черта он не поменялся, врёт типа всё; а мы не верили им и – были правы.

4.

Пошла у Андронио другая жизнь. Теперь-то и подумать было странно, что этот здоровощёкий, глядящий прямо, с некоторой даже выправкой в осанке, насвистывающий под нос, может сутулиться и покрываться мёртвыми трупными пятнами, а то и есть солидол вперемешку с охлаждающей жидкостью. Иногда его только пошатывало из стороны в сторону, но это от удовольствия работы в конце смены, когда он выкуривал сигаретку, позёвывал и готовился идти в душевую, чтобы потом пойти домой. И кемарнуть на рабочем месте тоже стал не дурак, сложив руки на груди, если работа кончилась, а новой ещё не появилось. 

И насчёт подработок-переработок теперь стал разборчив Андрей, да какой там Андрей – настоящий правильный Андрюха. Стал задумчив насчёт дополнительного труда, сразу со старшим мастером не соглашался, отвечал ему нечто подобное: «Я до завтра подумаю, посоветуюсь». С кем это он посоветуется, спросит тогда старший мастер. «А сам с собой посоветуюсь», – ответит Андрюха безо всякой иронии, слова прозвучат взвешенно, а не на отъе…, как говорят у нас. И станок берёг основательно: если что поломается, едва только застучит-заскрипит даже, подтекать где начнёт, где не должно, так сразу звал ремонтников, со временем и с опытом поняв, в каком случае звать электрика, в каком слесаря, а когда просто наладчика. Стал настоящим профессионалом, в отличие от прежнего гниющего Андронио, трудящегося без устали и бездумно, без смысла, без радости, без счастья, без гордости, без всего, и станок при этом эксплуатируя до тех пор, пока что-то в самом деле основательно не заскрипит. Гниющий Андронио тогда подходил к кому-нибудь из наладчиков или рабочих, или к самому старшему мастеру, если находил, и говорил утробно, тихо, мол, сломалось там – «надо звать».

Завод у нас такой был, как и все заводы в то время: текучка кадров и быстрая усталость работяг. Вместо старого коллектива, пока работал Андрей, за десять лет образовался новый с пять-шестью старожилами из полсотни общего числа. И вот новички застали совершенно другого Андрея и считали его мировым мужиком, что надо, от природы правильным. Не мертвяцки-гниющим, а душой компании, чувствующим, как и когда что сказать, какие слова присовокупить, где прибавить анекдот, короткое крепкое словцо или значительное молчание, а мог и грубостью ответить, как подобает мужику в некоторых ситуациях. Анекдотов, между прочим, у него в запасе было мерено-немерено, а особенно много было присказок – такая, например: «Мужик небритый – как х… немытый», когда видел кого безобразно заросшим недельной щетиной или – «Желторотики синегубые», – говорил двум новичкам, молодым операторам станков, сначала пришедшими на практику, а потом оставшимися работать дальше.

К Андрюхе иногда, бывало, неплохо подойти и поговорить, чтобы успокоиться от жизненных невзгод. Постоишь с ним, побеседуешь, и вроде как не так уж всё плохо: ипотека не ипотека, смерть не смерть, жизнь как жизнь, цени малые удовольствия, из которых она и складывается. Даже вот раковому больному сказал: «Зато теперь-то, а! Каждый глоток вкусного чая, каждый тёплый лучик солнца, каждую нежность жены чувствуешь». «Так ушла жена давно», – ответит раковый. «Так и хорошо! – заливался самым счастливым настроением Андрюха. – Теперь в жизни является только тот, кому ты в самом деле нужен. А с самыми добрыми и близкими людьми – плохо разве?» И так далее в таком духе мог сыпать Андрюха – аргумент за аргументом. И ещё угостил конфеткой, вынутой из верхнего кармашка спецовки, рассказал раковому анекдот про ракового больного, который очень насмешил обоих. А на следующий день бедолага умер. Андрюха вроде того улыбался на его похоронах потом, или только так показалось из-за вечного лёгкого самодовольства, не сходящего с его лица после прихода из подвала. Кажется, иногда заглянешь ему в глаза, а они до сих пор немножко завалены внутрь, и там кто-то сидит, настоящий человек, который неведомо чего на самом деле хочет и что из себя представляет. Ещё подумали старожилы, сложив одно с другим, что он конфетой и отравил ракового. Но как-то слабо верилось. Не может быть. Так и забылась эта догадка, как страшный невидимый сон.

Шамиль, иногда забредая, как шайтан, в пролёт Андрюхи, здоровался с ним, а то и разговаривал несколько минут. И однажды сказал ему, приглядевшись, насколько нам известно: «Вот первая встреча с новой жизнью. И это ещё не всё, представляешь? Ты в самом начале пути. Узнал ты маленькие удовольствия, маленькие радости, как говорится. Освойся пока в новой оболочке, попривыкни, а когда совсем прирастёт, приду к тебе с новой мудростью. Есть тут ещё одна мудрость – простое земное счастье, которое всякому мужчине не помешает». Может, и не совсем так говорил Шамилька-шайтан, ведь слухи на заводе, как глухой телефон – коверкаются, а всё-таки конечный смысл, думается, примерно таковой и был. Попривыкни, пока совсем прирастёт.

Сон номер три

Наташа-Наталья

Наташу семнадцати лет вручили начальнику цеха со словами: «Вот будущая работница, делай из бывшей школьницы будущего профессионала». Начальник повёл девочку с белыми ручками, глазами усталыми-аленькими, недоспанными, с походкой осторожной, неловкой, не поспевающей – по сдавленно пахнущим и шипящим, стукающим и громыхающим, владениям цеха орущим.

И думала она, видно, что огромный маховик пресса-стотонника, например, сейчас раскрутится так резво, что сорвётся и раздавит начальника, Наташу и ещё кого чирканёт. Всё шипит и свистит, плюётся паром или стружкой, вопит шумом децибельным и норовит убить – растоптать Наташину молодость.

Поставили её нормоконтролёром, конечно, с такими-то физическими данными: плечи раза так в полтора уже, чем у начальника, а руки такие цаплины, хоть красивые, а бесполезные, как и ноги, да и вообще всё. И рабочая из неё ещё не получилась, и женщина ещё не проклюнулась, так только – тут да там выпирает слегка, в боках да груди, а в целом ещё такое себе. Может, и не пробьётся цветок этот сквозь запахи, бряцания и децибелы орущих станков и крикливых рабочих.

Но потихоньку освоилась, попривыкла. Говорили, что у неё парень есть, поэт, значит, хлюпик с усиками. И вот когда зашёл у Наташи разговор с одной женщиной лет на десять старше о житьи-бытьи, промелькнула и у Наташи мысль неожиданная: «Надо копить на первый взнос по ипотеке». И как на рукастость парня-поэта переместился разговор, Наташа замолчала и чуть было не расплакалась, горечь поднималась откуда-то со дна души или чего там, захватывая горло, нос и глаза аленькие.

Вышло так, что Наталья поменялась: перевелась на линию штамповки ободов, где необходимо стоять на одном месте, брать из мульды заготовку, класть в пресс и нажимать две кнопки. Поработала так она, умоталась до тумана, молотков в голове и тошноты в конце смены; один раз даже пальцы вовремя не убрала, и рубануло ей три штуки под корень почти, и сшить не удалось, не прижились они. Плюнула Наталья теперь на свою судьбу, и продолжила работать, а со временем и маховик родного пресса стал мил и приятен: буйная энергия впечатляла и зазывно шумела о предстоящей трудной, но нужной для первого взноса по ипотеке работе.

Потемнела даже Наталья кожей, а сами руки приобрели умеренно-рельефный бицепс, ладони зашершавились, а во взгляде появился орёл, может быть, нечто хищное в общем. И казалось даже, что и брови от такого взгляда стали гуще. Походка лишь не утратила до последнего капли некой школьничей виноватости перед всем цеховым миром, и это заметно было, хоть и издалека.

Всё же из слабой и ненужной особенно-то, необязательной превратилась Наталья в рабочую машину, и плечи стали широкие у неё, а походка приобрела заманчивость после одного случая. Приходит поэт, значит, встречать Наташу у проходной, а она губы свои не даёт, ручку не протягивает, ускоряет шаг и уходит. Поэт побоялся, наверное, и не пошёл за нею, а свернул во дворы и больше в Натальиной жизни не появлялся. Говорят, повесился вечером. Подошёл некто однажды к её прессу, спросил отчего-то жалобным голосом, не жалко ли своего поэта, повесился ведь, а она ответила: «Пусть бултыхается там в петле, а мне работать надо, у меня первый взнос по ипотеке, а потом и сама ипотека». Обернулась, поглядеть, кто это жалобил таким голоском, как у мальчонки, а никого рядом не было, как будто и не бывало вовсе. Походка же Натальи, – нет, уже не Наташи, вовсе не Наташи, – такая заманчивая стала, покачивала Наталья бёдрами с тех пор.

Не преминул заметить Пётр Пузатов, шептал другим, когда она мимо проходила: «Выманю её в баню, оплатив первый взнос по ипотеке, и пот по ней будет лосниться, смазывать её шершавые руки, от пихтового масла у нас обоих башка задуреет, и будет нам обоим хорошо!». А хоть и Пётр красив не по годам, и деньги есть, и по хозяйству не дурак, а сколько не подходил к ней с разговором, употребляя доводы о деньгах и оплате ипотечного кредита, не то что взноса, а то и всего платежа, она только мимо проходила, и так шагая, так покачиваясь, что плакало всё в груди у сорокадевятилетнего мужика.

Говорят, один мужичок старый, вовсе не Пётр, с семнадцати лет на заводе бывший, как и Наталья – к ней клинья подбивал. Однажды видели, как он такой в кепочке провожал молодку от проходной. Вот кого она выбрала, вот.

Хвастал рабочим, кто интересовался, как он там ей разминает, сначала спину, потом ноги, руки, голову, а дальше они смотрят телевизор и спят, отвернувшись друг от друга, понимая разницу возраста.

А деньги, скопленные Натальей на первый ипотечный взнос, не понадобились, и она вложила их в праздник на стадионе напротив завода: пригласила монтёров сцены, музыкантов, певцов, а грузчиков попросила наставить рядом бочки с бесплатным пивом и водкой, и все напивались, вытравливая накопленную усталость, и таскали Наталью на руках; и слышен был жуткий громкий дебош со стороны стадиона, смех, крикливые песни, и стемнело потом, и звёздный космос освещал эту грандиозную пьянку.

Сон номер четыре

Андрюха покоряет планеты

Андронио как нормальным стал, так и женщину со временем возжелал. Представлял Андрюха, что всё это его будет – глядя на фигуристый зад дорогой сердцу операторше пресса. Он смотрел на свои руки, когда она проходила мимо, и примеривался мысленно: вот целиком будет она, не только задом, но и всем телом умещаться в его руках, как у бога.

Иной раз на перерыве сидит Андрей в чайной комнате и смотрит в одну точку, а потом повернёт так голову на бок и посмотрит на тебя, спросит, как в пустоту: «А ты вот думаешь, каково оно, если завладеть надькиным-манькиным, ленкиным-анькиным, машкиным-галкиным задом, оно и есть счастье высшего простого хлеба?» Смешно и жутко от такого разговора, поехал как будто человек, а потом загорится у Андрюхи прежний душевный огонёк в лице, плеснёт на него лёгкой самодовольной улыбкой, и немножко в глазах заблестит как-то масляно, и вспомнит он похабный анекдот по случаю – про бабу-молодку и Змея Горыныча. Значит, всё нормально у него.

Шамиль пришёл, как спасение в трудную минуту, заговорил плутом: «Вижу, куда у тебя глаза метят, шельма, хочешь ты попробовать произвести захват, присвоить себе немножко материи, побороться с чужой природой и подмять под себя». Андрей рассмеялся и пошутил снисходительно: «Некоторых стариков без словаря не поймёшь, чёрт бы их побрал», – а всё же понимал его мысль.

Повёл Шамиль, держа сумку с инструментами на плече, наверх по цеховой лестнице, к мостовому крану, на высоту, где голуби воркуют, они подлетают к потолку и шелестят крыльями, как ангелы. Подошёл Шамиль к кабиночке, стоящей без дела, и постучался, хитро-весело улыбаясь в свои пятьдесят сколько-то там лет. Уж чего-чего, а любил Шамиль поболтать со всякими «девочками» и угостить их конфеточкой, доставая из кармашка спецовки. Вот и в ту минуту, как открыла Таня дверь кабины, вручил он сладенькую в обёрточке и говорит: «Поговорить к тебе пришёл. Вот не могу пристроить этого лопоухого ни к кому». Андрюха был вовсе не лопоух, а наоборот даже, но такова фигура речи.

А крановщица ничего такая, будь здоров, сидит и играется ямочками на щёчках, чёлочка на лбу, маленьким ртом улыбается и хороша в общем собой, Андюхе в общем понравилась тогда.

«Вот видишь этого студентика?» – говорил Шамиль, подмигивая чёрте пойми какими глазами. «Ви-ижу», – отвечала Таня, то ли ласково, то ли строго взглянув на парня нашего. Вроде как и шутка всё это, а вроде как и нет – некая борьба, игра и разврат, значит.

Андрюхе нашему, видно, понравилась эта борьба, он и ввязался, отвечая: «Да больно мне надо, пошли-ка трудиться, старый». 

«Как это?!» – картинно выговорил Шамиль.

«Ты посмотри! – обратил ещё Танино внимание. – В ногах – жилы, в глазах – страсть. Считай, если выскочишь за него, как девочка, он тебе: и работай, и детей заделывай, и слушайся во всём. А ты только корми да целуй, как будто жена ему. А ещё у него – пряники есть!»

«Пряники же есть?» – шепнул Шамиль Андрюхе, сверкая задорным взглядом.

«Какие тебе пряники? Для неё, что ли?»

«Ааа-й, некрасиво», – покоробился Шамиль, то ли натурально, то ли в шутку.

Андрей тогда улыбнулся широко очень, не выдержал юмора, и глаза сузил. И рассказал по случаю анекдот, характеризующий ситуацию в целом и в то же время обращённый именно к ней – к Тане, Татьяне, незнакомке.

Шамиль как-то так незаметно ретировался. Андрюха же засел в кабинку и поездил вместе с Таней часок на люльке туда-сюда, стараясь не мешать ей работать, когда она поднимала краном тяжёлые грузы. 

Старший мастер потом отругал, конечно, Андрюху, и премии месячной лишил, зато покуражился мужик.

Так посидел он у Тани в кабинке смену-другую по пять минут когда, по десять, по пятнадцать, а то и по часу, когда работы не было.

Андрюха, улыбаясь, наверное, глаза щуря, а когда однажды свет вечером вырубился, вышибло что-то серьёзно на подстанции – потрошил он голубку прямо в кабинке. Не так всё было, конечно, но такова фигура речи. 

И когда спустился он, пошатываясь, как пьяный, будто тень развесёло-страшная в заводе-лесу, и потом при включенном свете все увидели его глаза, чёрные, как смоль, поняли: изменился наш Андрюха. Ещё более уважаемым стал мужик.

Потом что называется и другие материи захватил, другие инопланетные вторжения совершил. Говорят, даже уводил высоко в душевые кабины, и там умудрялся потрошить, образно говоря. И даже в бани к Петру Пузатову заходил, развлекался там, как успешный самодовольный холостяк.

Иногда в ночные смены, замечали некоторые из нас, Андрюха обходил цех в полумраке (ведь лампочки горят не все в такие смены) и взглядом очерчивал свои владения: тут планета Танька, тут широзадая планета Катька или ещё кто. А глянет на какой пресс и подумает, а тут, допустим, штамповщица Манька, сладко-сладко…

Шамиль однажды пришёл к нему в гости, и улыбаясь тихо, сверкал глазами, мол, каково оно, а? Поговорили. Шамиль поодобрял, порадовался вместе с ним и попрощался до поры и до времени.

Андрюха же потом заходил подальше в цех, и в другие цеха, бывало, наведывался, в поисках новой планеты для захвата – планеты маленькой любви.

Сон номер пять

Дядя Валя и молодой Толя

Пора, наверное, и о простых людях рассказать, ничем особенно непримечательных. Однажды старый худосочный слесарь дядя Валя (от полного – Валентин) и молодой усатый слесарь Толик работали месяц без выходных. Один зарабатывал на первый ипотечный взнос для загородного дома, другой хотел слетать с женой на Кубу, когда будет отпуск. Их видели каждый день за работой – тут и там потихоньку откручивали механизмы – меняли детали – смазывали направляющие станков – подтягивали тормозные колодки на огромных прессах – помогали другим бригадам. Были в общем везде и всюду, работали неспеша. Балалакали что-то между собой, смеялись частенько. И чтобы не было грустно, заходили иногда на слесарный участок, забивали махорку в трубочку и курили – и тогда работа шла веселей.

Через неделю они настолько поймали трудовой ритм, что со стороны казалось, будто медлили, а на самом деле твёрдо и упорно чинили, ни разу не ошибившись и не перекуривая, пока не закончат основную работу. А когда были мелкие и несрочные заявки, растягивали удовольствие, много курили и буквально закручивали по одному болту в минуту и тому подобное. Начальнику это не нравилось – и тогда он стоял над душой – торопил – но стоять над душой надоедало – он уходил. И дядя Валя с молодым Толей возвращались к истинному ритму работы.

И так прошло полгода и даже больше. Завод расширялся, приняли на новых мастеров, матёрых идейных людей Сашу Дёмова и Виктора Искорнева. Завод стал производить не только всякую мелочь, но и колёса на грузовые машины. Заскворчало производство, заторопилось… И только дядя Валя с молодым Толей не принимали новых порядков, работая в привычном ритме. Им прощали все эти многочисленные перекуры и медленное выполнение мелких работ за их общую исполнительность и уверенный ремонт механизмов.

Через три года работы без выходных худосочный дядя Валя сгорбился, зубы все сгнили во рту и повыпадывали, осталось всего штук восемь. Молодой Толя, наоборот, окреп лицом, отрастил бороду, и шаг его стал бывалый-кряжистый, руки сделались накаченными от каждодневной работы с железяками. 

Толя бросил курить, говорил басом и не давал в обиду дядю Валю, которого хотели уволить по статье за медленное выполнение работ. Иногда Толя соглашался даже покурить с ним трубочку, как в старые добрые времена.

И наблюдал молодой Толя, уже не молодой, как Виктор Искорнев продал душу Кощею, а Саша Дёмов разогнался до первой космической скорости в своей работе и готовился перейти к световой – к скорости света.

Сон номер шесть

Андрюха и Шамиль в поисках бабы Геры

Дело было зимой. Хотя и мужик взрослый Андрюха, никто с этим не спорит, а всё же когда бородёшкой он оброс, она ему как-то не шла, старила ужасно. В этот его период жизни, когда виднелись сквозь волосы рот да выше его и носа выглядывали глаза, как будто припрятанные, потускневшие от рутины маленьких радостей – Шамиль, предложил выбраться из застоя:

– Вот была бы тут баба Гера, она бы, значить, твою бороду пообщипала, будь здоров. Она знаешь какая? Айда познакомлю.

И пошли они искать по заводу бабу Геру. Она то полы мыла, то подметала где, то воровала с мужиками медь, то просто за станком стояла и работала, а то и туалеты мыла иной раз – она за всякий труд бралась, какой дают. Она говорила, что ежели до старости доживёт, то пойдёт в охрану заводскую с мужиками – туда многие на старости залегают, истрачивая оставшиеся силы. Оно и понятно: ежели на пенсию за забор уйдёшь, ослабнуть можно и погибнуть с непривычки – сопьёшься или заболеешь смертельно, например.

Сперва Шамиль повёл в разобранный цех: там раньше делали машинки для картинга, а потом с развалом такого развлечения производство прикрыли, законсервировали. И вот теперь там сварщики резали лишние конструкции на металлолом, а электрики снимали светильники старые, да проводку всю, часть загружали в мульду, частично себе забирали, и баба Гера тут как тут должна была быть.

– А где же она? – спросил Шамиль у электрика Вадима Леоныча.

– Так вон она! – ответил тот, старый и морщинистый, как смерть, собирающий себе и внучкам по копеечке. 

И правда: мелькнул некий широкий зад на выходе. Шамиль быстро дошёл до выхода, а баба Гера, широкая, как черепаха и юркая, как таракан, в полушубке заводском, уже открывала дверку в другой цех через дорогу, там и скрылась.

Повёл старый электрик за собой на подстанцию, мол, чай попейте, «попиз… на дорожку».

– И слушай, как она, наша баба Гера, – начал Вадим Леоныч, прихлёбывая согревающий чай. – Лучше нас самих знает, как жить. Слесарь Миша Звонарёв похоронил супругу. Ходил небритый.

– А его, – подтвердил Шамиль. – Лет десять не видели небритым.

– В саду своём поселился, кукует там, как сыч, водку пьёт. Ну, и как-то работает.

– На работу, – подтвердил Шамиль. – Ходит по привычке, считай.

– Жалуется нам, что повеситься бы… Такая вот история, Андрюша. А ты чай пей-попивай – печеньки будешь?

Андрюха пожал плечами, держа себя, как следует, со старшими товарищами – сильно не высовываясь. Вадим Леоныч отошёл в соседнюю комнатку, принёс из холодильника пачку. На каждой печеньке написано «К кофе». Немножко подмороженные на зуб, твёрдые, лежат не первую неделю, а то и месяц.

– Так вот, – продолжил Шамиль, а не Вадим Леоныч, – Баба Гера узнала про его ситуацию – давай к нему идти, – Появилась за калиткой с какой-то подругой молодой, рыжей такой, – глаза Шамиля засияли, тайная улыбочка проклёвывалась.

– На вот, говорит баба Гера, будет тебе рыба золотая, желания исполнять, – подхватил Вадим Леоныч серьёзно, без всякой молодецкой удали, а как о серьёзном деле. – Она, молодая и рыжая эта – и баню ему топить, и веничком бить, и готовить много блюд, и песни грустные петь, да водку ему подливать – но только по чуть-чуть. Жили они теперь вдвоём.

– С тех пор и кукуют в саду.

– Слесарь наш, Миша Звонарёв, помолодел, огурчиком стал. Называет бабу Геру, мол, Мать Наша.

– Она и в самом деле Мать Наша, – подтвердил Шамиль, и у него теперь не было улыбочки, говорил серьёзно. – Вот и тебе бы с ней пообщаться. Научился ты в чужие планеты свой нос сувать, а теперь пора вот и семейное дело взять в оборот.

– Думаешь, сколько я килограмм меди вытаскал? – спросил Вадим Леоныч, когда Андронио докусал одну печенку и уже смочил во рту чаем.

Андрюха подумал и пожал плечами.

– А полтонны, наверное, – ответил Вадим Леоныч. – Помаленечку, по копеечке. Так себе и на новые зубы накопил, видишь? – Вадим Леоныч как бы похвастал, показывая зубы. – А по большей части-то всю в семью, в семейное дело. Остальные тебе чужаки, только семья – настоящая родня. Баба Гера, мать Наша – научила меня и не только меня так.

Скоро разговор свернулся, и разговаривать стало особенно не о чем. Вадим Леоныч пошёл разделывать дроссели из светильников – для добычи меди, а в эти десять минут Шамиль успел вздремнуть, лёгши на скамейку, в сторону Андрюхи же сказал в шутку, закрыв один глаз, а второй сощурив сонно:

– Я пока девяносто девятую серию досмотрю, а ты мух отгоняй. Надо иного маленькую радость урвать… – и скоро и в самом деле уснул, несмотря на постукивания кувалдочки по дросселю из соседней комнаты. И скоро мысли Андрюхи о семейном деле, о бабе Гере и прочем ушли, уступив место каким-то бликам за закрытыми глазами; и вот – сам сон, смертельная радость. Снилась ему рыжая некая, мечта смутная, силуэт её покатый…

Так проспать бы долго и долго. Андрюха даже лёг руками на стол, положил сверху голову. И снова появилась рыжая, хорошие изгибы тела… Какова сладка минута сна, урванная от работы, и с такими-то снами!

И тут раздался звонок по телефону Андрюхи. Позвонил старший мастер, сказал, что появилась работа. Андрюха сказал, что сейчас подойдёт, Шамиль глянул на него как бы одним прищуренным глазком со сна:

– А я знаю, где баба Гера сейчас.

– Откуда? Мне идти надо, Шамиль.

– Снилась она мне. И про тебя уже знает. Ждёт нас. Дайте мне трубочку твоего начальника.

Шамиль отвечает:

– Здоров-здоров, коль не шутишь. А мне баба Гера снилась, мы её для Андрюхи ищем, новый виток…

– Да? И мне снилась… Только быстро там, – слышал в лёгко-гудящей тишине подстанции Андрюха пищащий голос из трубки.

Они попрощались с Вадимом Леонычем и вышли. Отходили от подстанции по белым дорогам, по рыже-чёрно-серебряным цехам, и вот уже поднимались в здание душевых, на какой-то там этаж. И вот уже видно было, как между шкафчиками на женском этаже ворочался какой-то широкий зад в джинсах. Но всё не дойдут никак до обладательницы, куда-то исчезает. 

– Она знаешь, какая баба Гера, мать наша? Теперь, значить, появляется у Миши Звонарёва летом и осенью, заходит, как хозяйка, и берёт с грядок то, что ей захочется. И отвечает ему, когда он высказал ей за это нехорошо: «А ты как хотел? Ты мне теперь вечный должник будешь!»

Близко уже где-то ворочается бабы Геры зад. Жизненно шоркается о шкафчики, буйная энергия. Жутковато стало даже Андрюхе. Шамиль заметил это и сказал, ещё тише:

– Да ты не ссы. Баба Гера – справедливая, она мужа своего человеком воспитала, – и говорит Шамиль ещё тише, когда не только шуршание дверей слышно, но и дыхание медвежье и сильное. Шамиль выглядывает из-за угла и видит то, чего ещё не видно его спутнику. – Вот, всё в семью, по копеечке. Пусть выкручивает, пока никто не видит, один чёрт этот светильник там не особенно нужен.

Андрюха тоже выглядывает из-за угла, сев на корточки, а там баба Гера, увидел он воочию, ну настоящая медведиха. Суетится на табуретке мощной металлической, став ногами: откусывает провода кусачками у потолочного светильничка. Спускается, бока жирные шевелятся. А делает так быстро, будто не человек, а некое существо, на него похожее.

– Здравствуй, баба Гера, – выходит Шамиль в открытую, говорит не шёпотом, но и заискивающе.

Баба Гера замерла, вроде того поймавшись с поличным. Но потом поглядела внимательно и расслабилась (высшие существа только высших существ боятся), проговорила, и не просто так, а будто хамила:

– Я вас не звала, а вы пришли! – и открылся рот широкий, как у жабы, на крупной роже, зубы блестят, не золотые, но позолоченные.

– Падай на колени, – шепнул Шамиль, улыбаясь и страшась одновременно. Андрюха припал к коленям, как и его проводник.

– На кой вы, черти, явились меня брать с поличным? – басит. – Какого х…? Я что, лишнего беру?

– Нет, ничего лишнего, баба Гера, всё понимаем, – сказал Шамиль и то ли усмехается, то ли серьёзно. Андрюха не понимал, всерьёз ли всё это, действительно ли перед ними – высшее существо.

– Вы как будто не знаете, – продолжает она, изрыгая медведем на них гулкий бас, отбивающийся о стены в такой тесноте.

– Знаем мы, баба Гера!

– Что вы знаете?

– Скажи нам, что мы знаем, баба Гера! – Шамиль поднял голову, и глаза у него горели придурковатым огнём, то ли действительной радости, то ли клоунской выходки огнём.

– А знаете вы то, что… Да вы встаньте! Что как птенчики тут сели передо мной. Не царица я какая, а такая же, как вы.

Шамиль и Андрюха встали, и теперь были в самом деле равны: баба Гера роста не больше их. Только что волосы странно-длинные и седые, свисают беспорядочно до плеч. Рожа крупная, морщины колеями, и злая на вид.

Помолчали.

– А чего пришли-то, бедолаги?

– Да вот, молодого поучить, – Шамиль кивнул на Андрюху совершенно серьёзно, так, будто решалась чья-то судьба.

Баба Гера сощурилась, и глаза тёмно-зелёные, ну точно, как у высшего существа, глянули внимательно, потом оглядели с ног до головы, и на крупном жабьем лице выперли морщины пуще прежнего, напряглось лицо, уже точно не говорит она, а натуральнейше хамит:

– Ну-ка садись, сказала, тело общипанное! – и показывает на стул, постелив тряпку, взятую тут же с батареи отопления.

Спасительный звонок раздался. Андрюха ответил и сказал облегчённо:

– Пора работать таки, пролёт военки, просят подменить на часок задержавшегося рабочего… – он говорил правду.

Баба Гера, не раздумывая, забрала трубку, и ответила добрым бархатистым басом:

 – Я сейчас разговор проведу, и забирайте хоть на вечность. 

Андрюха услышал будто комариный писк из трубки: «Ага, понял, баба Гера». Шамилька же ретировался куда-то незаметно.

Наклонилась она поближе к Андрюхе, смотрит в глаза.

– Это у тебя не борода мужская, а писька женская. Чё, повзрослел, гадёныш? А я тебе скажу, что нацепите себе письку под носом, как будто крутые перцы. А если рассудить по-человечески, то это только старьё всякое себе бороды растит, чтобы их дряблой рожи не видно было. А ты куда, птенчик, полез? Ты молодой, тебе бы бриться начисто и жену искать – договаривает баба Гера и достаёт из кармана, подобно волшебнице, большой Тульский пряник в пакетике. – На вот, хавай. Для детишек крала, но тебе будет. Ещё раз увижу с бородой, челюсть выбью! – и показывает перед его носом кулак в синих жилах весь.

Так убедился Андрюха, какова она, баба Гера, Мать Наша. И пряник Тульский медовый вкусный с чаем потом, как говорится, захавал.

Шамиль же пришёл к нему, работающем за станком, через несколько дней и видит его свеженького, бритого, приятно посмотреть.

– Ну вот, помолодел.

– Конечно! А чего тебе? Как будто ты тут позаботился, – сказал Андрюха, защищаясь. – Это всё баба Гера, Мама Наша, а не ты, Шамилька.

– Вот это верно. Вот побрился ты, всё равно что в новую жизнь идёшь. Сейчас найдёшь единственную, поскорей детей заделайте и живите. А ты бы знал, какая Наша Мать, баба Гера. Она мужа своего человеком воспитала. Видит, что он в гараже пьяный постоянно ошивается, так она: хвать – и болгарки нет, в другой раз хвать – и спецовки ворованной с завода нет, хвать – и целого колеса от машины, значить, нет. Продаёт баба Гера, всё в дом, всё в семью, детям. Муж-то сначала просто подозревал её, потом открыто обвинил, полез кулаком замахиваться. Так она ему в голову как вдарила, пришлось врачей вызывать! Гладит потом его по головке баба Гера и говорит-приговаривает: «Зря ты так со мной, фраер. Ты на водяру тратишься, а я всё в дом, всё детям». Подумал-подумал мужик и зауважал бабу Геру, пьёт теперь с разрешения еёного. Он называет её ласково, мол, богиня наша, Родина-мать Наша, добрая и справедливая баба Гера.

А однажды в обычный рабочий день, какие тысячи у работяги, пришла баба Гера в цех к Андрюхе, перекатываясь боками, как медведиха, и ведя под ручку рыжую красавицу, в бёдрах тоже широкую и в грудях, фигуристую в общем женщину, девушку, свежую лицом, и такую прилежную на вид. Подошла она, поклонилась на цыпочках как бы в шутку Андрюхе, а баба Гера сказала:

– Вот тебе женщина, бритый ты мой, с которой проживёшь до конца своих дней. И не смей ей изменять, а то, – Баба Гера потрогала челюсть Андрею кулаком. – Изменю тебе челюсть, будет у тебя на бок, как у зомби. Слыхал про зомби?

– Слыхал.

Баба Гера убрала кулак.

– А ты его слушайся, Андрюшу своего, он теперь тебе хозяин и муж. Дело женское – простое, но и сложное.

Рыжая цокнула недовольно, мол, хватит уже, понимаю я всё. Андрей рассмотрел её с ног до головы втихушку и тайно порадовался. Одними глазами сказал бабе Гере спасибо. Она похлопала его крепко по плечу, тот даже пошатнулся. Вот и для Андрея нашлась у бабы Гера золотая рыбка.

И в общем жизнь стала совсем ясна и приятна. Жили долго и счастливо Дарья – так звали золотую рыбку – несколько лет. 

А потом была война. И никак не могла закончиться.

Зато вот покорённая планета. Единственная теперь. 

Надо заметить напоследок, что все бабу Геру хотя и боялись, но за всеми она ж не уследит, некогда. А когда про бани Петра Пузатова узнала, то поворчала и смирилась, не имела тотальное влияние, да и некогда – о своей семье подумать бы. 

Сон номер семь 

Бронь

Семён Геннадьевич обратил внимание на молодого хлюпика, идущего ему навстречу. Идёт такой никудышный, смотрит наполовину в пол, наполовину вперёд, выражение лица спокойное, гладенькое, но как будто у него что-то тайно болит, как будто подавленный чем-то тайно. Семён Геннадьевич сматерился про себя и добавил же мысленно: «Ходит как обосранный».

А пока шёл через пролёт, мысли поменялись, как у начальника и должно быть, наверное. Ну и что, что хлюпик. Задумчивый и прочее. Окрепнет, научится. Зачем-то пришёл ведь сюда, что-то потянуло. Не нужда же. Сейчас и курьером можно зарабатывать, такие, как он, любят такую свободную работу. Сел на электровелосипед и поехали. И пришёл он, механик, в слесарную мастерскую успокоенным уже. Там шёл разговор о том, что локальная война перерастает в крупную, и ходят слухи о неких стальных птицах адовых.

Женька, жилистый угловатый парень лет меж тридцатью и сорока, на эмоциях разговора порывался пойти добровольцем. Семён Геннадьевич сказал:

– Да мы тебя, Женька, с голыми кулаками отправим. Нахер тебе оружие? – это он имел ввиду боксёрское славно прошлое Женьки, который вышел на область. Но потом что-то не сложилось, завод затянул, и всё кончилось, а вот поставленный удар и дерзкий характер, конечно, остались.

Другие объяснили ему, что ничего хорошего от фронта не жди, твой вклад победу не делает, а ментальное здоровье страдает. «Вот был афганец, например, – сказал один. – Вроде общаешься с ним, нормальный, но как будто что-то не так, как всё равно что другой человек внутри сидит, а с тобой разговаривает не тот, что внутри. Война ломает».

– Да понятно, – согласился Женька, и понимал, что у него и жена, и дети, и вообще, нахер это надо, когда есть кадровые военные.

Семён Геннадьевич сел, закурил вместе со всеми. Разговоры пошли теперь исключительно про работу. Семён Геннадьевич сказал, что вернулся с обхода, и что рабочие жалуются на подшипник, вроде как он клинит. В общем надо делать. Рабочая обстановка, обычное дело. Чай попили, покурили, поговорили, вот и смена началась.

К обеду заменили подшипник. Размером с каравай металлический каркас старого подшипника лежал в слесарке на верстаке, весь грязный, развороченный по кругу от износа.

– Как его съело так? – удивляется Андрюха. 

Андрюха не так давно здесь работает, ещё не понял. Ну ему и объясняют:

– Да ты не знаешь что ли? У них станок хрипит, пыхтит, а они работают. Ждут, пока всё не разворотит.

Семён Геннадьевич пошёл к начальству в офис, который находился в одном здании с цехом – докладывать, что всё починили, но подшипники надо срочно заказывать, а то «эти рукожопые станочники не берегут оборудование».

Идя по офису, Семён Геннадьевич скосил нижние зубы в сторону от удивления, увидев интересную толпу. В уличной одежде перед офисом беспорядочно стояла разношёрстная публика, преимущественно молодые мужики, юные ребята и пару каких-то хлюпиков, на которых особенно обратил внимание Семён Геннадьевич. Что это за ажиотаж такой, непонятно. Но быстро сообразил, кто это могут быть такие:

– Чё, мужики, вы командировочные?

– Да нет, устраиваемся на работу, местные.

– Ажиотаж какой-то…

– Так бронь от завода, вот и все дела тут.

– Какая бронь?

– Завод военный, тут у вас у всех бронь.

Так вот в чём дело!

В столовой Семён Геннадьевич втиснулся среди своих мужиков, Женьки и Андрюхи, и сказал:

– Видели толпу на трудоустройство? – улыбается широко. – От армии косят ребята.

– Ну и правильно, – говорит Андрюха, в шутку или серьёзно, не пойми. – Кто в нашу грязь пойдёт добровольно?

– Вот это понимаю, защитники Отечества, – с укоризной говорит Женька.

Ну а Семён Геннадьевич улыбается всё широко и добавляет:

– Вот так и построим коммунизм.

– А ты, Семён Геннадьевич, не слышал, что ли, что с третьего пролёта призвали одного электрика, он кадровый офицер в запасе?

– Не слышал. И чё он, по брони тоже?

– Конечно.

А через несколько дней к ним в бригаду с какого-то чёрта прислали одного хлюпика. Слесарь, мол, по образованию. Все в общем понимали, что он купил корочки, в современное время это вообще не проблема, а спустя несколько дней никто не удивился, когда узнали, что он по образованию программист, учился в техникуме.

Как потом выяснилось, ничего он не умеет, даже самого простого: даже там отверстие просверлить, резьбу нарезать, ножовкой медную трубку отпилить, набить подшипник смазкой. Женька поинтересовался:

– Слушай, тебя как такого рукожопого на работу взяли? Ты если не будешь стараться, я тебя внатуре шамарну. А лучше сам иди увольняйся. Понял?

Семён Геннадьевич поржал с хрипотцой, положил руку на плечо парнишки, посмотрел на высокого Женьку и сказал:

– Да ладно тебе, научим мы этого чучмека работать. Ты, главное, молодой, вникай внимательно, учись. Вижу, ты парень работящий.

А он и в самом деле ничего был характером парень: слушался во всём старших слесарей, рабочее место держал в чистоте, сам ходил опрятный, исполнительный был. А Женьку брал тотальным игнором: просто как бы не замечал, – и это очень даже работало: сначала раздраконивало его ещё больше, а потом меньше, потом привык. Но ничего не умел этот парнишка всё равно, хоть убей. Совершенно не был приспособлен к мужскому труду. Исполнительность его была на уровне женщины.

И каково было удивление, когда через месяц парнишка под наставлениями старших слесарей уже сверлил, нарезал, пилил, крутил, зачищал, менял и проч. Иногда даже отправляли на несложный ремонт. Например:

– Чучмек, иди выкрути заломыш болта и вкрути новый.

Или:

– Чучмек, там нужно устранить утечку масла.

Или даже:

– Специалист, иди поставь новый насос на станок.

Через полтора месяца появилось доверие к парнишке, чучмеком звать перестали. Прошло ещё недели-две, даже как-то зауважали. Один из бригады говорил: 

– Правильно, что пошёл на завод. Нормальный ты парень, всё у тебя получится. Но из этой грязи тебе уходить надо. Наберись опыта и уходи. Ты парень с головой.

И, как будто с напутствия старшего товарища, парнишка через недельку уволился неожиданно для всех. Говорят, связано было с окончанием мобилизации. Тогда много людей поувольнялось. Кончился призыв, и всех разом смахнуло, кого через день, кого через неделю, максимум – через месяц.

Новая мобилизация началась, когда в мире стали летать стальные птицы.

Сон номер восемь

Когда настанет будущее

Лицо у Виктора Искорнева, бригадира слесарей, грузное, тяжёлое, с двойным подбородком. Башка вечно занята тревожными мыслями. Его сюда приняли в новый пролёт, где теперь снаряды штампуют, и потом в соседний пролёт приспособят, если покажет себя хорошо – там корпуса гранат, говорят начнут делать. Бродит весь день по цеху туда-сюда, как медведь-шатун, следит, кто как работает, думает, кого чем озадачить. И если оборудование сломалось, то стоит у тебя над душой, пока делаешь, дышит тихо, но густо, будто сама смерть. А на самом деле, если задуматься, болеет душой и сердцем за производство.

Однажды он не спал почти неделю, потому что разом встали два огромных пресса в цеху, и никто не мог починить. А это, считай, полцеха без важного звена производства, половина рабочих без работы, тревога повисает в воздухе. После смены Искорнев не спит ночь, а раз в час или чаще звонит на завод в ремонтную службу, спрашивает бесконечно: а то проверили, а это сделали, а то попробовали, а то пытались и так далее. Измотанный бессонницей он приходит на работу с тяжёлым взглядом. Бродит всю смену около прессов. Много и нудно беседует с ремонтниками, решает что-то, кумекает, маракует. А прессы не чинятся. 

Так и остался на смене слесарный бригадир в тот раз, домой не уходил. И на пятый день второго подбородка не стало, в движениях появилась некая даже лёгкость, но взгляд стал ещё тяжелей, почернел даже. Болела душа бригадира, изнывало сердце, уходили килограммы один за другим. Он ведь и сам стал включаться в непосредственную работу: то кувалдой бил, то болты закручивал-откручивал, щупал всё сам, разглядывал. Подключил к проблеме много мастеров, инженеров разных.

А на шестой день позвонил господину Кощееву по стационарному телефону. И приходит в цех умный господин Кощеев такой в новой спецовке и высокий, выше всех, кто стоял рядом с прессами. И глаза чёрные как смоль, будто у сатаниста, чернее, чем у Искорнева. И такой подмигивает с ухмылочкой, залазит по лестнице на самый верх одного из прессов. Когда Искорнев полез за ним, тот уже что-то успел подкрутить, и было поздно разузнавать. Потом Кощеев поднялся на второй пресс, там тоже что-то подкрутил, и снова наш бригадир не успел подглядеть. И вот встал Кощеев (или просто – Кощей) наверху на самом, а Искорнев на середине лестницы завис, и вдруг оба исчезли в воздухе. А пресса оба заработали, когда их запустили.

Через час, когда один ремонтник пришёл по заявке на один токарный станок и начал ковыряться в механизмах там и сям, услышал голос грузный, знакомый, бригадира Искорнева голос, прямо из станка. Мол, ты не туда лезешь, посмотри там и там. И добавляет ещё такое: «У меня вот там сломалось, я это чувствую…». И поняли мужики совсем скоро, что наш бригадир продал душу Кощею, растратил её на оборудование. Теперь частицы души его сердечной по всем станкам в цеху раскиданы, подсказывает серьёзный грузный голос, что и как чинить. С тех пор, когда кто-то подходит к станку чинить, то говорит сначала что-то вроде: «Здравствуй, дорогой мастер наш, рассказывай, что там сломалось». Теперь-то Искорнев знает, как и что чинить, и никогда не ошибается. Семья приходит к нему как на могилу, разговаривает с ним, и он даже отвечает, коротко, навроде: «Пока ничего не ломается, живу, а у вас как, всё починено в жизни?»

А когда настанет будущее, Искорнева из станка освободят, и начнётся новый виток его жизни, великий виток, в большой радости проходящий.

Сон номер девять

Стальные птицы

И когда началась локальная война, то в некоторых цехах, в некоторых пролётах этих цехов стали точить оболочки снарядов. На завод завезли несколько десятков китайских станков, в них-то за дверкой и точились оболочки.

Когда локальная война переросла в крупную, вместо старых законсервированных цехов или попросту не очень нужных, убрав всё лишнее, залив новый фундамент, возвели целые линии по изготовлению снарядов от заготовок в печь до целикового продукта. Потом десятки и сотни этих продуктов увозили в другой конец завода, где заправляли порохом. 

Стальные птицы сначала прилетели туда, в заправительный цех, и взрывная волна их донеслась во все цеха в округе, протиснувшись даже в самые узкие коридоры, потрясая стены в самых глубинах. Даже дурацкий Алексеич почувствовал и забился в углы, поглядывая по сторонам зверем, сверкая взглядом вместе с мышами.

Через считанные минуты всех загнали в бомбоубежища и в подвалы, и там нужно было переждать около часа. Сверху, как топот слонов, слышались редкие хлопки. Так половина цехов осталось раскурочена, десятки людей – а ясно, что там десятки людей.

Но перед тем, как птицы прилетели, несколько лет платили нормальную зарплату. На производство стянулась молодёжь, ищущая стабильности. Денег для своих детей и ипотек. Завод кипел, примерно, говорили по телевизору, как в сорок первом. Андрей перевёлся на военную линию, и стал зарабатывать в два раза больше. Они с женой взяли ипотеку в новостройке, купили новый холодильник, купили посудомоечную машину, съездили отдохнуть на Кубу по совету мастера Толи, который даже пожить там в своё время умудрился.

Жена у Андрея похорошела совсем, расцвела, рыжий ангел, и преисполнилась духовностью, и даже говорила, возвращаясь с воскресной службы, будучи беременной: «Наш Коленька, когда родится, хочется, чтобы он пошёл учиться в христианскую школу». Андрей был не против. Он далёк был от «всей это религии», но крестился, когда было страшно. Например, когда на завод прилетели стальные птицы, и он дрожал и матерился вместе с другими в подвале.

И перед тем, как птицы прилетели, в бани к Петру Пузатову был небывалый наплыв, он расширил сеть, и теперь туда ходил весь трудовой народ, отдыхая втихаря от жён, ведь теперь многие из них проводили времени на работе больше, чем дома: работы было много, платили хорошо, и можно было вкладываться в будущее. И даже из высшего начальства, кто не стеснялся, тоже заходили на огонёк: парились вениками, нюхали пихтовое масло, укрощая сладких одноразовых жён, Аньку-Маньку-Гальку-Таньку.

Зато одинокие планеты, которые в том числе захватывал Андрей, находили теперь нормальных мужиков. Некоторые из них вовсе увольнялись и уходили в долгий декрет. Теперь ребёнка стало содержать легче, немножко проще влезать в ипотеку. И даже выезды на отдых, на курорты, стали позволительны и доступны. Пётр Пузатов очень старался и искал самых развратных и послушных женщин со всего завода, сложно это стало в связи с повальным богатством.

Когда на завод прилетели стальные птицы, то подогрели интерес рабочих к добровольчеству. Одному почтенному человеку, которому пришлось вставлять металлическую пластину в голову, чтобы он жил дальше, тоже хотелось теперь на войну, чтобы отомстить. Директор завода лично вложил деньги в его здоровье и лично отговорил идти на войну, а дал прибавку к зарплате, что хотя и не сразу, но утихомирило человека, пребывающего в буйных чувствах нереализованной справедливости.

Военные потом накрыли неким невидимым куполом завод, который отстреливал стальных птиц, а на заводе, не утихая, в целом поднялась народная волна, прошлась рябью от цехов, где случилась трагедия, к остальным: набралось два десятка добровольцев на войну, родивших эту идею без указа начальства, а ещё, судя по настроениям, пару тысяч человек думали о том же, но не решались, не желая оставлять семьи или боясь активно бороться за будущее в самом пекле этой борьбы. Ведь мир боролся не с кем-то там, а с самим Сатаной. Дьяволом. Вельзевулом. Верховным духом зла.

Он снился детишкам в кошмарах, обнажая тёмные зубы из темноты. Так вот сыну Петра Пузатова Сатана явился во сне в бане, от него пахло пихтовым маслом. 

Люцифер появлялся в новостях в виде президентов разных стран. Соответственно, в одной стране он был в виде одного президента, в другой стране – в виде другого. Сатана был многолик и распространял свои язвы по всей планете. 

Никто не мог определить сердце этой болезни, но боролись с его рецидивами на бедной Земле. Весь мир кипел, вытравляя яды из залежавшегося неприлично долго в морозильнике мяса…

А потом в Европе, писали в заводской газете, издаваемой руководством, да и везде писали и показывали, что бродил там, в злой Европе, некий Призрак, заражая жителей там и сям. 

По телевизору и на компьютерах теперь, а не в детишкиных снах показывался не Сатана, а Призрак, он мелькал в ночных подвалах и тёмных лесах, у него капала кровь с кроваво-красных губ, и он вводил в Сумрак людей, объединяя их вокруг себя. 

И работал Призрак, бродящий по Европе, говорили, на самого Сатану, потому что он не справлялся и нанял его, сделал правой рукой и идеологическим врагом всему благостному и справедливому.

Казалось ещё, что мир как будто пошатывает в начинающихся судорогах.

Сон номер десять 

Дурацкий Алексеич

Серия номер один – «Призрак бродит по Европе»

В мышиных подвалах завода, как плесень в добром доме дурацкого Алексеича, зародился сладковато-горький запах… 

Ему приятны были сладкие ноты, в них было чувство полногрудного воздуха, свободы, но горечь доводила до тошноты, она оставалась на языке, как послевкусие. Она звучала то в одном конце подвала, то где-то посреди коридоров. Дурацкий Алексеич заволновался.

А потом, когда он засыпал, иногда слышал, как мыши пищат на кого-то. Алексеич выглядывал сонно из кучи тряпья, и видел время от времени: будто туман мелькает вдалеке.

Одной ночью туман оказался ближе, чем бывало раньше, и чуть было не коснулся дурацкого Алексеича, и пришлось убегать в ужасе. И со временем дурацкий Алексеич в общем попривык, что засыпая ночью или кемаря днём, да и просто занимаясь делами, короче говоря, всегда – нужно поглядывать по сторонам, зорко смотреть сквозь мышиную темноту. Там Призрак горько-сладкий, к нему хочется прикоснуться, он обещает возвращение наверх, почему-то ставшее снова желанным.

И подумал однажды дурацкий Алексеич с утра, ещё толком не пробудившись, а если вот только чуть прикоснулся к Призраку, он ведь не целиком захватит тебя во власти, это ведь как стопочка водки по праздникам, немножко шаянье в голове поболталось, а дальше никаких головных болей и стыда. 

Выбрался из тряпок дурацкий Алексеич, не могли заснуть, и пошагал вглубь, откуда пахло сладким мёдом и горькими слезами, ну и пылью с мазутой (все же заводской подвал), и увидел он не монстра, а вихрь из букв, они летали в красноватой дымке, обещая смутные пока ответы. Алексеич протянул руку и коснулся пальцами, сразу одёрнул руку… В носу засвербело, он чихнул. Потом ещё чихнул и ещё, в глаза налилось слёз, и Алексеич побежал. И не заметил, как выбежал из подвала.

Павел Алексеич был закалки работящей, он за сорок сколько-то там лет перепробовал разные специальности, был и токарем, и слесарем в грязи ползал и так далее.

Проблема в том, что ему быстро надоедала любая работа, как только он узнавал её общие основы, а углубляться не хотел. Для него это вроде путешествия в другой город: Эрмитаж-Петергоф посмотрел, по Невскому проспекту прогулялся, пышек съел с пивом, ну да и хватит.

И вот спустя многие годы, спустя несколько лет подвальной жизни, он увидел молодых, не могущих сбить подшипник с вала размером от плеча до плеча, зажатого в тиски, и захотел ужасно помочь, аж зазудели ладошки, а в ногах засвербела буйная энергия, которая как будто и заставили его подойти и помочь. Как Призрака коснулся, будто вычихал скопившуюся в носовых пазухах пыль, и захотел подойти к ребятам, быть полезным.

«Ну-тка, держи!» – поднялся дурацкий Алексеич на верстак ногами, попросил кувалду. Ребята дали ему инструмент, а вот что нужно держать, не поняли, и решили просто отойти. Как приложился Павел Алексеич раз, что подшипник и вылетел. Он по случаю рассказ анекдот о том, как одному слесарю дали миллион рублей за то, что он «ё… кувалдой в нужную точку, с нужным размахом и с нужного угла». Настроение у него было пьяным, так и отмел про себя Алексеич, как потом нам рассказывал.

И, конечно, ему этого стало мало. Он походил по цеху, ища, кому бы помочь. Особенно нечем было. Так, одному наладчику на станке с ЧПУ подал отвёртку, когда тот находился наверху, другому подержал груз, пока оператор другого станка с ЧПУ вёз его на рохле – паллет с готовыми блестящими заготовками снарядов.

Раз помочь особенно было нечем, Алексеич много времени провёл за наблюдениями, как точатся снаряды, как тёмные обугленные заготовки, похожие формой на пули, превращаются в блестящие конусы, в самом деле как пули, с резьбой, нарезанной спереди, куда вкручивается вершинка конуса – пипка, как называл про себя Алексеич. 

Кипит цех, над станками пелена стоит и запах такой, ни с чем несравнимый: и не палёно, и не мазута, а что-то еле уловимое и живое: это не пыль подвально-мышиная, умиротворённая, а пот и слёзы войны, источённые из самого горячего рабочего сердца.

Дурацкий Алексеич радовался, что завод заработал в полную мощь, как будто в сорок первом аль сорок втором. Тогда, в те годы заводик их и эвакуировали, чтобы здесь тоже делать снаряды, только не на китайском, правда, а советского производства станках, ну да какая разница. И рад был он пройтись и помочь трудовому народу, да только не особенно получалось, только если совсем по-мелочи, да только от этого самого поиска уставал больше, чем от самой работы, как будто уходило шаянье в голове.

«Оппаньки, Алексеич!» – заметил его сварщик дядя Серёжка, древний, худощавый. Сей Серёжка ещё раньше Алексеича пришёл на завод и никак на заслуженную пенсию не ходил, нравилось ему. Дурацкий Алексеич поздоровался с ним за костлявую сухую руку, сказал дежурное приветствие. Они виделись иногда, потому что Сережка наведывался к нему на чай. 

В другой руке Серёжка держал подшипник размером с круглую таблетку хлеба.

«А ты чего это?» – спросил Алексеич, указывая на деталь.

«Да забить смазкой надо. Я же теперь слесарь-сварщик, пашу за двойную».

«Вот как», – Алексей многозначительно кивнул.

«Что у тебя глаза мутные… Не болеешь?»

«Да нет вроде», – Алексеич почувствовал, как щёки налились лёгким жаром, как будто его разоблачили.

Ещё поболтали нечто необязательно, Алексеич дежурно позвал на чай, попрощался с Серёжкой и был таков.

Когда вернулся в подвал и расслабился, он почувствовал, как устал, как радость сменилась пустотой, и защемило в сердце. Нет, стар он для трудовых подвигов, а ведь он ещё толком и не поработал даже.

Но через день-другой снова заманило, туман забродил ночью, Призрак… И когда видел его, переливающийся красными буквами, не рукой задел, а вошёл внутрь, и в голове посвежело, как будто высоко в густом лесу: захотелось выйти наружу и взяться сразу за все дела на заводе и сразу всем помочь, ухватить руками каждый закоулок. И так он буйно зашагал, зашевелился по подвалу, что мыши запищали, испугались своего лучшего друга среди людей.

И, откуда ни возьмись, а видно, из букв, которые обласкали его внутри Призрака, проклюнулась идея того, что и эти ребята молодые, и Серёжка, и все рабочие, и станки, и снаряды внутри них совершают движение благодаря людскому труду, и длится оно миллионы или сколько там лет, как появились – как их – австралопитеки или кроманьонцы. Вышел дурацкий Алексеич наверх и захотел внедрится в это движение и сделать не просто посильную помощь, а нечто большее.

Он подошёл к наладчику китайского станка ЧПУ (с числовым программным управлением) и спросил: 

«Слушай, а есть какая-нить литература по твоему станку?»

Наладчик было огрызнулся, тут любой огрызнулся бы, если кто спрашивает далёкое от настоящего дела, но тут недалеко ходил мастер-начальник, который бдил за всеми, он знал Алексеича, когда-то двадцать лет назад бывши даже с ним в одной бригаде по ремонту станков ещё салагой. Он спросил: 

«Здоров, старый, – он так его называл ещё с тех времён. – Зачем тебе литература? Хочешь вспомнить, что такое подшипник? В своём подвале, – мастер усмехнулся. – Мыши тебе сказки не рассказывают?» 

Алексеич побеседовал с давним знакомым, давно он его не видел, а тут, видно, с отпуска вернулся. Так и оказалось – с отпуска. И вот, ещё не обозлившись от работы и по старой дружбе мастер отвёл дурацкого Алексеича к себе в кабинет, где из ящичка достал глянцевую книжку. И за несколько часов, сидя у себя в подвале мышином в тишине, понял Павел Алексеич, как устроена механика станка.

Дальше пошёл узнавать устройство у электриков… А вот по электрике не очень понимал. Алексеич кое-что понимал в схемах, даже в электронике. Но мастер электриков дал такие книги, что Алексеич сразу же устал, как взялся осваивать первые страниц десять. И стало вдруг скучно и бессмысленно жить. Снова наступало похмелье. Или «похмелье», чёрт его знает, как лучше назвать. 

Дурацкий Алексеич испугался, он почувствовал себя нереальным, взглянул на свои руки и не понимал: зачем они нужны. 

Абсурд же.

Зачем вообще существует всё вокруг?

Для кого? 

Для загробной жизни – вспомнил дурацкий Алексич.

Нет, тоже абсурд.

Павел Алексеич, съезжая с катушек и понимая это, вспомнил верное средство против всякой хандры: налил себе грибного чая и стал жевать печенье «К кофе» вприкусочку, макая туда. 

Потом углубился в подвалы, открыл специальную комнатку, где варил себе разную особую еду по праздникам, и сделал такой себе обед, что помрачение от Призрака забылось, как страшный сон. Призрак в самом деле ушёл и не появлялся. Видимо, были свои дела.

Сон номер одиннадцать

Дурацкий Алексеич

Серия номер два – «Неандеры»

Всё чаще слышалось некое буйное движение железа и матюгов в подвалах. Алексеич как-то прошёлся ближе к этому действу, и понял, что подвалы заставляют палетами с оболочками снарядов. В потолке поднимаются крышки, и краном вниз опускаются эти палеты.

Через месяц-другой шум и с самого потолка стал ярче, живей, там наверху занялись производством, как грибами, несколькими помещений и пролётов: завод стал изготовлять не только снаряды, но и оболочки для гранат, и ещё что-то, связанное с военным производством. 

Однажды вот застал Павел Алексеич двух начальников, один в белой каске объяснял второму в красной каске, что нужно расчистить дальше подвал до во-о-он того угла. 

«Так и до моего угла доберутся, дело времени», – затаённо подумал и проговорил одними губами Алексеич. И произнёс какой-то звук наподобие мышиного и зашуршал из темноты, и тут начальство заметило движение, тот, который в белой каске, сказал:

«Вот мышина пидарская!» – и весь передёрнулся.

«А это старый», – ответил начальник в красной каске, тот самый мастер, который знал Алексеича, будучи ещё салагой.

«Что за старый?»

«Уважаемый человек, пенсионер, не трогайте его»

«Пенсионер, значит. Понял», – ответил в белой каске и больше вопросов не задавал, оглянул пролёт до угла, пожевал губами, откашлялся и подытожил:

«Срок – сутки, две рабочие смены».

Спустя сутки и в самом деле пролёт был расчищен от лишних железяк, мусора, проведено нормальное освещение, а сверху вскрывался краном потолок и оттуда опускались металлические мульды с заготовками снарядов и гранат, всё дальше и дальше вглубь.

А ещё через сутки к дурацкому Алексеичу пришли они. Неандеры. Он напрягся весь, похожий на кучу тряпья, когда они подошли. Их было трое или четверо, молчание и стук шагов по подвальной земле были их звуками. 

Алексеич глянул одним глазком и увидел: широкие в груди и низкие люди в зелёно-серых куртках, с рисунком копья на плечах. Лица с мощными надбровными дугами и широкими картошечными носами. А когда увидел Павел Алексеич повёрнутую на бок голову одного из них, понял, что затылок больше, чем у обычных людей. Неандертальцы… Приснилось, решил Алексеич. Из одного фильма по телевизору он знал (когда-то он смотрел дома в посёлке телевизор): затылок отвечает за зрение, оно острей у неандертальцев, чем у обычных людей, то есть хомосапиенсов.

Дурацкий Алексеич зашевелился едва, и зоркие взгляды сразу обнаружили это. Один из неандеров (так проще назвал их Алексеич про себя) поздоровался вежливо, как обычный человек:

«Здравствуйте. Мы к вам на чай пришли».

«Что же, – поднялся Алексеич из кучи тряпья. – Чая мне не жалко».

Он налил им грибного чая, который разводил в подвале в специальном углу. Получалось очень даже вкусно. Тот, кто разговаривал первым с Алексеичем, сказал, что любит чай «Нури», он крепкий и не отдаёт химией. Житель подвальный пожал плечами, он давно не пил магазинного чая, и сказал:

«А мой чай не хуже, даже лучше – не пыль дорог».

«Пыль не пыль, а вкус у Нури хороший. Я его люблю без сахара пить».

«Да, сахар – излишества», – сказал другой.

«Отвлекает от главного», – сказал ещё один, с менее широкой грудью, чем у остальных, некто вроде интеллигенции среди этой компашки, может быть.

«Ну, – дурацкий Алексеич пожал плечами и принёс с плиточки жестяной чайник, и разлил по гранёным стаканам. – Мой чай тоже от главного не отвлекает, думается хорошо, даже лучше. Вкус ненавязчивый, потому что грибной».

Тот, кто, видно, и был главным (хотя его почти не отличишь от остальных, только различается с «интеллигентом») понаблюдал за Алексеичем и за тем, что вокруг – тумбочка вот, уголок с тряпьём, холодильник «Бирюса». Он опустил глаза на стол, засмотрелся на грани стакана, где переливалась в свете лампочки (мощной, стоваттной, видно, если не больше) под потолком почти прозрачная чайная жидкость.

«Не чай, однако, – пробормотал он. – А чайная жидкость».

Главный кашлянул, сжал губы и причмокнул ими, а дальше завёл длинную речь, дополняемую «интеллигентом» и даже другими двумя:

«Вот вкусный у тебя чай, его и достаточно. А печенье, видимо, ещё вкусней. Но вот знаешь, что обидно, старик: наверху… горечь, люди тела и души гробят, от стальных птиц погибают на границе государства и внутри неё тоже, а многие делают вид, как будто ничего этого нет. Приятно, конечно, грибной чай на вкус и все дела с печеньем вприкуску, да только… как бы так получше сказать…»

Помог неандер-интеллигент, распробовав тоже подвальный чай:

«Нури сейчас нужней, горечь его обволакивает рябинно и вязнет, как вязнет во рту Юрьевская груша в детстве».

«Сложно сказано, но примерно так и есть, – продолжил главный. – Вот и я думаю, чай твой сладок, но тускло, как…»

«Лёгкое платье девушки на ветру…»

«А надо так, чтобы всегда помнил о горечи. Вот мне поэтому чай твой кажется хорошим, спасибо тебе, но неуместным. Не то время».

Дурацкий Алексеич потихоньку стал понимать: неандеры намекают, что их горький Нури не так вкусен, но нужней, потому что страдает… кто? Трудовой народ. Правильно – страдает трудовой народ.

«Это потому, что наверху страдает трудовой народ?»

«Нет, старик, бери шире: страдают все наши люди».

«Единый народ», – как бы забил гвоздь в стену интеллигентный андер и повесил туда плакат.

«Нужна горькая сладость», – сказал один из молчавших.

Лучше уже сладкая горесть, подумал Алексеич, но промолчал, и вспомнил о Призраке…

Главный допил залпом грибной чай и поставил на стол, сразу выстрелил слова:

«Слабый чай, расхолаживающий, ненашенский, но за гостеприимство спасибо. Завтра люди в белых касках придут, ты уж дай им сообразный ответ. Либо рубль, либо место, деньги или территория.

И когда уходили неандеры, один из них, до того молчавший, сказал полушёпотом:

«Рубль побереги, твой он, заработанный, а вот углом пожертвуй, тем более не твой угол-то, а общий. Хватит жить расхолаженным животным, дедушка, подумай о своих, о духовности, в конце концов».

Дурацкий Алексеич краснел от шеи до ушей теперь, но не от гостеприимной радости. И мыши сверкали по тёмным углам блестючими глазами страха. 

Назавтра пришли белые каски и одна красная. «Алексеич!» – крикнул мастер в красной каске куче тряпья, которая и есть дурацкий Алексеич. Тряпки заворошились, из них нервно возник он. Глаза у него были блестючи то ли от страха, то ли от чего другого:

«Пошли нах… отседова!» – он всегда так коверкал слово «отсюдова», задерживаясь на букве «с» и протягивая «е» – чтобы ощутить силу и передать волю и уверенность в голосе. Один незнакомый ему начальник в белой каске сморщил лоб и сказал угрожающе:

«Ясно…»

Алексеич поглядел на него, услышав это загадочно-тревожащее «ясно», и губы его невольно задрожали, он готов был даже сдаться в одно мгновение, но пришло следующее мгновение, Алексеич откашлялся и повторил свою угрозу, также задерживаясь на «с» и напирая на «е». А второй начальник в белой каске – знакомый Алексеичу мастер – заулыбался и рассмеялся, не в силах сдержаться:

«Алексеич, ну ты как всегда!»

Алексеич передразнил:

«Как всегда…»

Добродушность старого знакомого подействовала, однако, как успокоительное. Однако поговорили они, поговорили, и не договорились. И, уходя, тот, что в белой каске, сказал, видимо, думая, что Алексеич не слышит:

«Может, потравить его, как мышь?»

Из-за эха и из-за того, что Алексея Георгиевича не было видно, дурацкий Алексеич не мог понять: это одна только злая шутка или в ней есть правда; он вспомнил неандеров, и груди неприятно кольнуло. До тех пор, пока неандеры не пришли через несколько часов, у Алексеича кололо в сердце ещё несколько раз по поводу их. И вот они пришли, как будто сердечные страхи материализовались перед ним:

«Здравствуйте. «А мы снова к вам на чай, – сказал главный. – Только что в этот раз без чая. Некогда больше».

«Давайте мы вам объясним, – предложил интеллигентный неандер, глядя умными зоркими глазами из-под неандертальских крупных надбровных дуг. – Как мир теперь устроен».

Сели за стол. Алексеич говорил мало, он сжался внутри пружиной и готов был дать отпор, драться до последнего, раз уж на то пошло. Он даже нашептал всем подвальным мышам, что пускай нападают на непрошенных гостей, когда он залихвасто свиснет. Ох покусают этих неандеров! Дурацкий Алексеич был нечеловечески зол, впервые в своей жизни был он так зол, насколько помнил.

«Вы, конечно, заметили, что мы необычно выгляд…»

«Неандертальцы», – перебил Алексеич.

«Правильно», – подтвердил главный, а интеллигентный продолжил:

«Новая власть искала нас, тех, кто больше остальных среди нашей нации сохранил в себе геном неандертальцев».

«Убийцы», – процедил Алексеич чистую агрессию.

«Неправильно, – сказал главный. – Мы те, кто сейчас нужней планете».

Дурацкий Алексеич так зло вдохнул воздух, что туда, видимо, попало много пыли, и он чихнул, яростно, разбрызгивая капельки из носа. Глаза его налились красным после этого, и сам он покраснел, как будто немножко варёный. Меж тем интеллигентный продолжил:

«Выживаемость на планете стала нужней, и наши гены сделают наших детей сильней. И есть ещё особое зрение, тут у нас главный лучше скажет…»

«Да, затылки у нас больше, и мы видим лучше, чем большинство людей на планете. Сорок тысяч лет назад наши великие предки имели такое же зрение, чтобы лучше видеть добычу в лесу. Но есть зрение не только внешнее, но и внутреннее, и его-то можно развить так, что нашим предкам неандертальцам не снилось».

«Зрение духовное», – сказал один из молчунов.

«Точнее и не скажешь, – подтвердил главный. – И оно-то, это зрение, дано нам в нематериальном, а как бы это сказать…»

«В невидимом мире», – подсказал интеллигентный.

«Вот да, – улыбнулся главный. – Хорошо, когда ты не один мыслишь, а всем коллективом, есть кому подсказать».

Главный неандер вспомнил годы Великой войны:

«Не благодаря, а вопреки руководству страны, вопреки репрессиям и плохой подготовке к войне мы выстояли. Почему? Дух. Только он, поднимая человека из э-э-э…»

«Над причинно-следственной обусловленностью материального мира».

«Спасибо, Виктор Петрович, – главный кивнул интеллигентному. – В общем, – главный хлопнул ладонью по столу, и звук шлепка пронёсся резкой волнообразной силой по части подвала, где они находились. – Вы подумайте, уважаемый Павел Алексеич, братство духа, победа за нами и бессмертие, либо – вся эта сраная обусловленность, пессимизм и гниение».

И напоследок один из них задержался, чтобы сказать полушёпотом:

«Послужи Родине, старик. Завтра снова начальство придёт, ты уж подумай», – и похлопал по плечу. Дурацкий Алексеич, красный, будто заготовка из печи, не приобретшая устойчивую форму под ударами кузнеца или пресса, одёрнул руку и гаркнул:

«Не трожь меня!»

Главный обернулся, остановился, хмэкнул громко, развернулся и пошёл дальше. Старик Алексеич остался в таком беспокойстве после этой компашки, что даже сердце заболело и дышалось плохо, а один раз в углу послышалось что-то вроде того кхмэка, когда Алексеич уже спал в куче тряпья. И потом во сне снилось, что этот кхмэк вселился в мышей, и мыши кусали его за пятки и колени, и в беспокойную грудь, жестоко кхмэкая.

А на следующий день пришли белые каски – в этот раз не одни. Человек десять молодчиков, работяг, в основным молодых, но и нескольких среднего возраста, и даже один старик. Они стали расчищать пролёт, в котором по больше части обитал дурацкий Алексеич. Он вывернулся из тряпья, поднялся и крикнул на них из полумрака:

«Пошли нах… отседова!»

Одна белая каска крикнул матерно в ответ, мол, опять эта мышина старая, взял с пола железный прут и добавил ещё:

«Ноги тебе отобью, мышина старая-пидарская! Лучше бы ты валил из подвалов и за забор, сажай сраную редьку в огороде, мышей свои жри, а здесь больше не появляйся!»

Кто-то из толпы рассмеялся изобретательной речи начальника.

«А ты чё ржёшь?!» – крикнул на него начальник, тот примолк. И кинул начальник прут туда, где виден силуэт Алексеича. Старик тогда взял брусок большой под ногами и ка-а-ак кинул по воздуху. Брусок ударился о землю и чуть было не отлетел в ногу начальника.

«Ах ты сука! Толпой на него! Чё стоим! Толпой!»

И толпа пошла на Алексеича, только два или три человека стояли на месте. Дурацкий Алексеич убоялся тогда и ринулся вглубь. А через час-другой по всей части этого пролёта был убран мусор и грязь, через ещё пять часов заставлен был целиком оболочками снарядов на деревянных паллетах, а ещё был уголок металлических стеллажей, сваренных старым рабочим из этой толпы и двух молодых помощников. Туда толпа притащила какие-то запчасти: шестерёнки, валы, подшипники, а потом служба охраны установила на этом закутке камеру видеонаблюдения под потолком.

Дурацкий Алексеич обидчиво слонялся по дальним концам подвала, не находя себе места, кричал на воображаемых противников, и от злости взял стремянку старую, топор, поднялся повыше и обрубил топором один из кабелей, питающих оборудование наверху.

Оказывается, встал пресс-тысячетонник, штампующий снаряды. Отключение прошло бесшумно, удар топором тонул в заводском металлическом шуме. Через несколько минут операторы пресса заметили, что индикаторы питания на щитке питания не горят, через минуту мастер пролёта вызвал по телефону электриков, через минут двадцать они пришли и через несколько минут догадались спуститься в подвал, и увидели перерубленный кабель:

«Вот них… себе!» – сказал Александр Гаврилович, главный в бригаде пришедших электриков, с пузцой и в очках, с внимательными глазами и высоким лбом, как у неких благородных людей. Он как раз и сообразил, что нужно идти в подвал.

«Да-а», – сказали нечто такое другие двое.

Доложили высшему начальству в белых касках. И скоро в подвал с семи входов спускались рабочие, надев высокие сапоги, зная, что мыши могут кусаться. А ещё взяв ломики для острастки, вдруг Алексеич захочет чудить и покалечить. И шли с фонарями на лбах, немножко как бы крадучись, говоря в полуха.

«Как рубанул! – прошептал уважительно один из рабочих. Проходя мимо порубленного кабеля. – Видно, что одним махом. Трудовая рука… Что кувалду, что топор – не один хер в руках умеет держать…»

«Да молчи ты, мышей не услышим».

Но мышей в этом конце подвала они так и не услышали, а вот в противоположной части подвала, проходящем подо всем огромным цехом, мыши запищали и забегали, кусая толстую резину, как броню. Один из мужиков, что постарше, разъярился и затоптал одну из них, она там взвизгнула на последнем исдохе, что мужик поморщился, а сердце его так стучало потом и губы беспорядочно тряслись, что он потом будет ещё и спустя месяц рассказывать об этом так, будто случилось буквально вот-вот, минуту-другую назад.

Из полумрака выскочил брусок и сбил с ног одного рабочего, и мышь куснула его в подбородок (потом останется шрам), он вскрикнул, встал на ноги быстро, а один из рабочих проводил его обратно наверх, довёл до медпункта, оттуда на служебной машине его отвезли для укола от столбняка.

Всё разрешилось само собой: одному больно молодому попал в челюсть, тот упал и потерял сознание – Алексеич тогда прошипел мышам «хватит!» и сам остановился.

«Ах, чёрт ты молодой…» – простонал он досадливо, осознав, поднял руки вверх, и пошёл вперёд, потом руки опустил, пройдя мимо рабочих, и они шли за ним прямиком до кабинета начальства.

«Всё, вяжи», – сказал он, садясь устало на стул.

В течение часа решали, что с ним делать, и решили, что пусть старый валит за проходную, это дело пускай замнётся внутри завода, а дальше не пойдёт: сколько лет отдал заводу, а потом скурвился, так что простительно. Отдыхай, старик, от суеты, радуйся жизни.

Вернулся дурацкий Алексеич, пройдя через дворы и железную дорогу, к себе на дачу. В жилой дом в посёлке. И не верилось ему, что так резко оборвались прежние связи.

Сон номер двенадцать

Дурацкий Алексеич

Серия номер три – «Старая новая жизнь»

Дом, конечно, запылился, обокрался, даже доски от забора половина вынуты кем-то, а в самом доме весь пол и столы уставлены пустыми бутылками от водки и даже коньяка. Шиковали какие-то ребята. Окно одно побито, замок, конечно же, выломан от главной входной двери. Повсюду запах обветшания, кислятины. Алексеич зачихался вдруг, оглядывая покинутый дом. Оно вроде и приятно раз-другой чихнуть, очищаются пазухи и приятностью в голову отдаёт, как материнским теплом, да только больно много чихов, отчего дурацкий Алексеич разъярился и обматерил всё вокруг, и стал убираться.

А поздно вечером ещё увидел мышь, пробегшую по полу. Подумал-подумал он и решил, что надо потравить и прошептал ещё сурово:

«Мышина… пидарская».

Быстро Алексеич понял, что начинается у него новая жизнь, срединный быт, не подвал и не хоромы, и, как умел, резко решил порвать с этой старой жизнью. Умылся из ведра, нагретого на газовой плите, переоделся в кое-какую одежду, залегшую беспыльно в шкафу, и на следующее утро в магазинчике поселковом купил мышиный яд и пельмени. Пообедал, значит, яду насыпал по углам, подумал, усами шевеля, и пошёл к жене на кладбище. Такой-то сектор рядом с таким-то деревом…

 Не удержался в срединном мире, и впервые за долгое время в поселковом магазинчике, зайдя туда второй раз за день, купил солёной рыбки и пива пару бутылок, классического жигуля, горького, как земля, с непривычки. Выпил стаканчик гранёный, потом второй, закусывая рыбкой. Больше половины рыбки есть не стал, а то давление скакнёт, мало тогда не покажется. Дурацкий Алексеич знал меру во всём, знал, как и маленькие радости жизни урвать, и здоровье не попортить.

«Ну вот, – откладывая рыбку предупредительно сказал он, наконец, до этого не говоря ни слова. – Привет, дорогушка. Соскучился по тебе. А сейчас вот выпил, так ещё больше. Знаю, нет там тебя в земле, только прах… А как будто и есть, приятно об этом подумать. Скучаю ведь».

Возвращался он запоздно, когда и ветер б…кий, как он пробурчал про себя, промозглый, и колдобины на дорогах менее заметны, тем более на пьяную голову (с непривычки здорово шибануло по башке). Дома выпил кружку чаю с сахарком, зажегши настольную лампу на кухне, и заметил тут дохлую мышь в уголке. Он её пока не трогал, а лёг спать, на следующее утро же, придя в себя, умывшись и позавтракав, осмотрел все углы, и обнаружил ещё мышину за диваном: видимо, туда пошла умирать, подумал Алексеич. Откопал затем Алексеич на краю участка лунку и там закопал обоих, завернув в тряпочку. И когда закинул одним копком лопатой импровизированную могилку, подумал, слегка притоптывая это место, что теперь вот и мышей нет, и по ним скучать он не будет. Скучать – это же от слова «скука», подумал странную мысль (жена у него преподавателем была, делилась подобными словесными вывертами). Незачем плодить скуку.

И зажил Алексеич по-новому. Надо вот дом восстанавливать.

И когда более-менее распорядок дней устаканился и стал понятным и очевидным, Алексеич подумал, что телевизор восстановить бы, и стал ковыряться в нём, как умел. Выходило, что ремонт дольше и дороже, по словам же двух мастеров, потому пошёл в магазин электроники в двух километрах от посёлка, и там ему предложил добрый парень с белым бейджиком:

«Ничего не скажу по отзывам, пока никто не покупал, но фирма хорошая: китайский флагман смартфонов стал делать бюджетные телевизоры, они как раз для вашего случая».

Алексеич усами пошевелил, поглядел в глаза парню, да ничего вроде парень, ну и решил:

«Ладно, поверю тебе, молодой человек. Гарантия-то сколько?»

«Двенадцать месяцев. Но за тысячу двести можно продлить ещё на двенадцать месяцев.

«Ту-ту-ту», – протукал Алексеич, в глаза парню смотреть не стал, а вспомнил, что у него почти что через этот срок стукнет семьдесят, и подумал с интересом: вот интересно, доживёт без поломок до этого срока, дадим ему гарантию. Улыбнулся Алексеич и сказал:

«А давай».

И через полчаса вернулся домой, а ещё минут через сорок доставщики из магазина привезли телевизор, отдали гарантийный талон, подключили в розетку, всё настроили минут за двадцать, объяснили, как всё работает, минут за пять, и также профессионально попрощались и уехали дальше по своим делам.

Сел в кресло Алексеич, надел очки, взял пульт и нажал нужную кнопку. Стал листать каналы. Пролистал две сотни и вернулся к началу, там его заинтересовал некий музыкальный вечером «Привет, Андрей!» и ментовские войны. Посомневался Алексеич, переключая то туда, то сюда, и остановился на первом предложении.

«Ну привет», – мысленно ответил он и стал смотреть. «А хорош этот музыкант, – решил Алексеич. – Много поёт и шутит. Молодец мужик!». Свой среди своих. Настоящий человек. Тепло стало в груди у Алексеича от того, что можно теперь по телевизору смотреть на такого интересного человека, и что вообще где-то там в Москве сидит такой человек, такой далёкий и близкий.

А после сего были новости, где полковник такой-то докладывал: убито столько-то с той стороны, столько-то – с нашей. Алексеич мысленно оценил перевес результатов, посомневался:

«Однако нелегко, хоть и разница», – пробубнил сонно и скоро пошёл умываться, и спал уже крепким свистящим сном.

На следующее утро Алексеич решил чуть разнообразить свою жизнь, и решил начать утро с глотка стакана тёплой воды и пробежкой до края посёлка у пруда. Добежал Алексеич с радостью, подумал ещё, почему это раньше не додумался начать, а у пруда прислушался и даже принюхался, потом увёл как бы свой нюх и звук дальше, других запахов не было, а вот звуки были: далёкий шум автострады, ещё пока тихий, ведь мало машин ездило в такую пятиутровую рань, короткий звук по металлу, и совсем далеко, как эхо бомбардировки, одиночный гулкий стук – там пресс-тысячетонник штамповал железнодорожное колесо. Колесо это уехать может потом далеко, на самую линию фронта… А завершилась мысль Алексеича совсем иным, личным: пусть это стук будет напоминанием о прошедшей трудовой жизни. Грустно и весело стало Алексеичу… Как бы сказала его жена-филолог, интересно? Тоскливо. Светлая тоска… Нечто подобное она говорила иногда, сентиментальная. А ещё, где-то очень далеко, есть внучка, тоже может быть в Москве, там, где интересный музыкант из телевизора…

Возвращался домой Алексеич как бы обновлённый и немножко воспарящий над землёй.

В самой жаре, летом, бывало, что Алексеич предвкушал, как вот он поработает в огороде, натопит баню, помоется там, ополоснётся прохладной водой из ведра, стоящего в предбаннике, выйдя на улицу и как в конце дня – и это было самое приятное предвкушение – сядет в кресле, возьмёт пульт и станет листать каналы от первого до последнего, задерживаясь на минуту-другую на каком-нибудь и продолжая путь. 

И сам он не заметил, как день за днём ментовские войны, музыкальные передачи и сводки с фронта (так он называл про себя все эти передачи о текущей войне) стали вытесняться танцующими женщинами. Обычно он так и засыпал в кресле, но бывало, что сбоило: некоторые образы будоражили так, что вызывали бессонницу и желание продолжить просмотр. А однажды так засиделся, что время перевалило заполночь, и девушки теперь не искали преступников или энергично танцевали, а флиртовали с парнями в костюмах, а затем всем коллективом занимались сексом, хотя не до конца откровенно. 

Алексеич подозревал, что можно найти каналы и попикантней, если порыться в настройках и найти их, но он приостановил себя: он же был не в том бешеном возрасте, когда хочется всё открытей и развратней, нужно приостановиться на том, что правильно, в меру: вот шея, грудь, задница, стоны, но больше этого – настоящая жизнь с грязью и прямотой, а хочется искусства. Алексеич вспомнил свою жену в разных подробностях, в горле набухла противная горечь, и он переключил канал. 

В полусне рисовались масляные пятна прошедшей жизни: вот скука работать сварщиком и перевод в бригаду слесарей по ремонту станков, а вот перевод в наладчики… а дома ждёт жена, он называет её дурой… зачем он так часто называл её дурой… чёрт бы тебя побрал старый. 

И, как мечта, мелькнуло одно и новейших воспоминаний: реклама китайского смартфона в магазине электроники. Там можно ведь познакомиться с людьми из другого города. Когда пульт выпал из рук, проснулся. А наутро покупка смартфона показалась глупой. Начерта ему? Знакомиться с кем-то. Жил столько один и ещё проживёшь. И, выпивая кофе на кухне, из тишины услышал дальний зов сердца – заводского штамповочного пресса.

Алексеич увлёкся полуфабрикатами в поселковом магазине. Он однажды зашёл за хлебом и сосисками, и поделился от нечего делать с продавщицей мнением:

«А одна резина эти сосиски. Наверное, в другой раз фарш куплю».

«А ты пробовал наггетсы?»

«Кого?»

«Полуфабрикат. А круггетсы?»

«А что это такое?»

«С сыром. Ну ты попробуй. Вот наггетсы куриные есть. Разогрел в микроволновке и кушай себе».

«Так нет у меня микроволновки».

«Правда, что ли? Ну да ладно, они на сковороде тоже жарятся. Попробуй. Если не понравится, больше не покупай. Всего сто пятьдесят, недорого».

«Ну да, недорого», – Алексеич погладил мышиные усики и приобрел себе наггетсы. А на следующий день пришёл за круггетсами с сыром.

А через несколько дней задумал купить микроволновую печь. Пошёл за этим в магазин электроники. Алексеичу показалось дорого – таких денег у него не было, пришлось бы одними макаронами питаться до следующей пенсии. Молодой человек с бейджем – не тот, что был, другой – подсказал оформить кредитную карту, по которой можно поделить платёж беспроцентно на три месяца. Алексеич пошевелил усами, похмыкал и пошёл в банк оформлять карту. И пока ждал очереди, в окне через дорогу увидел плакат, новенький, похожий на тот, что был несколько месяцев назад – сфотографирован солдат, а под ним – сумма в несколько миллионов, мол, приходи, в первый год службы по контракту получишь. 

А под вечер Алексеич, уже поделивший платёж на три месяца, разогревал сырные круггетсы в микроволновой печи, новенькой, чёрненько-серебряной. Вкусно.

Сон номер тринадцать

Справедливый Рамиль

Ещё только когда началась локальная война, не развернулась ещё даже в своей малости, с нашего завода на фронт перебазировался один семейный, правильный, но беспокойный мужик. Звали его Рамиль, он забавно нам напоминал Шамиля: внешне они были похожи, только что первый худощав и как-то ссушен, а лицо не выражает никакой хитрости, слова не рождают мудрости. Он говорил прямо, когда, например, что-то не нравилось, особенно если казалось несправедливым:

«Шёл бы ты нахрен, это не наша работа», – говорил он, не соглашаясь, например, мыть яму под станком, где накапливались излишки охлаждающей жидкости. Его дело было привезти на тележке насос, подключить шланг, опустить в яму, воткнуть питающий кабель в розетку и нажать кнопку запуска. И когда яма опустошится, насколько возможно, его полномочия заканчивались. Но бригадир операторов этого станка считал, что и слесари-сантехники, кем являлся Рамиль, и операторы, конечно, должны отмывать подвал. А нужно это было затем, чтобы потом слесари по ремонту или электрики могли подлезть снизу, что починить то, куда есть доступ только оттуда.

Рамиль был непреклонен. А вот его уже мастер, непосредственный начальник, сдавался перед доводом:

«Всегда так было, все вместе всё делали».

Мастер этот и сам был новичок, как и Рамиль, поэтому не спорил и говорил, чтобы, ну, помог Рамиль, хотя бы тряпки принёс. Ветошь, как ценный материал на заводе, устраивала мастера оператора станков. Но Рамиль был непреклонен. И когда его начальник принёс этому проныре уже несколько тюков ветоши, то Рамиль, узнав об этом, избил проныру. Конечно, это ещё доказать надо, но половина из нас, знавших Рамиля, поверили в версию избиения именно от него. А проныра рассказывал так:

«Этот сраный татарин устроил мне тёмную, когда я шёл в душевую с ночной смены».

Рамиль, между прочим, не выдал себя никак. Но потом это повторилось: избил ещё так двоих, ну мы так думали. Насколько это байка, в которую мы поверили, а насколько уверенность, мы не могли сказать. Рамиль был похож на скрытного блюстителя справедливости. А когда вот говорил он, то особо ума не предвиделось, обходился малым словарным запасом и скучной речью.

И на фронт он ушёл также, незаметно: не уволившись даже, оказался на фронте через месяц, и в отделе кадров от него пришёл только один скучный звонок, в котором он просил сохранить за ним рабочее место, потому что, когда, мол, порядок наведём с ребятами на фронте, так вернётся в заводской строй.

Он и вернулся через пару месяцев, из знакомых ему его видел начальник, замначальника, ещё несколько человек из офиса и двое работяг. Говорили, он стоял, трёсся весь, ведь ему, когда прилетело гранатой, начался какой-то тремор, и теперь за счёт государства проходит реабилитацию.

«Ну и что? Зачем ходил? Чтобы здоровье терять? Понравилось?» – спросил один из знакомых ему рабочих.

«Конечно! – ответил Рамиль и выставил две руки вперёд. – Я этих сук мочил тра-та-та.

Говорят, – а, может, этой байки, – он потом реабилитировался, в отпуске женился, во втором отпуске заделали ребёнка, и когда ему оттяпало ногу, вернулся с фронта обратно по состоянию здоровья. На завод, говорят, тоже устроился, только его взяли в другой цех, кладовщиком. Говорят, живёт себе, не жалуется, ещё приговаривая: «Вот если бы мне дали довоевать, мы бы не позволили этой мелкой оскорбительной войне перейти в большую мировую». Ещё говорят, слова его приобрели некоторую мудрость.

Сон номер четырнадцать

Дурацкий Алексеич

Серия номер четыре – «Прекрасная Мария»

Алексеич объяснил путанно-стеснительно консультанту, мол, хочет познакомиться там с разными людьми, женщинами в том числе, старых знакомых найти, может быть. Парнишка послушал, ни разу не улыбнулся, он был какой-то серьёзный тип, без всякого смеха.

«Давайте лучше за ту же сумму предложу вам не смартфон, а собрать компьютер. Только не у нас, дорого получится. За пятнадцать тысяч соберём такой, что хватит на ваши нужды. «Но не здесь, – последние слова парнишка сказал тише. – А для звонков могу подобрать обычный тапик», – парнишка взял с кассы бумажку, ручку, написал телефон и подпись «Компьютеры». Необычный это парниша был, отметил про себя Алексеич, обычный будет подбирать всё под тебя, но в магазине. Уже через пятнадцать минут ему вручили телефон за полторы тысячи, через ещё столько же он дошёл до салона связи, где ему продали сим-карту. 

Продавец помог вставить и через минуту Алексеич уже набирал тот самый номер телефона, по которому частный мастер у себя дома собрал компьютер за семнадцать двести в рассрочку (договорились о ежемесячном платеже), по которому можно было без тормозов искать людей в интернете, фильмы смотреть и прочее. Этот же мастер за счёт фирмы вызвал такси, вместе они доехали до дома Алексеича, там мастер за тысячу рублей собрал технику, настроил, показал, как пользоваться и где что искать. Ещё показали игру, в которой нужно было выставлять кубики три в ряд, Алексеичу очень понравилось.

В одноклассниках Алексеич быстренько нашёл, какая ему понравилась: рыжая бабушка с тонкими серьёзными губами. «Такая даст просраться», – подумал, ухмыляясь и довольно шевеля усами, и написал ей:

«Добрый вечер, Мария», – и поставил точку в конце. Рыжая долго не отвечала, через три дня только ответила:

«Здравствуйте, Павел. Как дела?»

А пока Алексеич ждал ответа от неё, уже с другими наобщался, приноровился стикеры и смайлы отправлять, смешные видео прикреплять к сообщениям. И сам же от них смеялся, пересматривая по несколько раз. 

Среди стикеров ему больше всего нравился мужик с удочкой и военной фуражке, Алексеич он напоминал себя самого лет двадцать назад, такого удалого рыбка по жизни с незабытым армейским прошлым (Алексеич четыре года плавал в подлодке). Свой парень… Затомился что-то Алексеич, в груди полоснуло ноющей тоской. 

И вот рыжая бабушка. 

«Почему так долго отвечаете?» – без всяких смайликов, спросил, как есть, напрямую, можно сказать. И тут рыжая бабушка ответила то, что зажгло внутри что-то новое, потянуло будто свежим воздухом: 

«Надо больше проводить на природе, Павел». 

Оп-па, подумал он. И предложил побегать вместе на природе. 

«Конечно, я не против. Пока здоровье позволяет. Только я трусцой и немножко».

Алексеич теперь стал считать стоимость поездки. Ладно, что билеты: жила подруга в одиннадцати часах езды. Надо ещё в дорогу что купить: хотя бы лапшу китайскую, колбаски сырокопчёной, хлебца свежего, огурчиков разморозить. Можно ещё орехами побаловаться. Можно, конечно, без орехов, но как будто не то: по молодости когда ездили с женой на юг, на море – всегда брали пакет орехов, намешанных всяких – грецкие, фундук, кешью, бразильские. Жена у него говорила: «Хорошо, когда есть что погрызть». Она ещё пивка любила попить, особенно когда в поездке на море.

Алексеич решил подкопить и таки поехать. Пришлось ждать августа. 

Дни Алексеича шли примерно так: подъём и завтрак – пробежка до пруда – трудишься в огороде или делаешь уборку – обедаешь – неотлаженные дела по типу магазина или квартплаты – баня – общение с рыжей бабушкой («Мария моя», – подумал он однажды и смутился своим же мыслям, вспомним о жене), ужин, какие-то домашние дела и сон. Иногда он вслушивался в грохот пресса на далёком (а не таком далёком вообще-то) производстве и мечтал. А как-то по поводу этого даже приснился сон…

Снилось сердце завода, штампующее золотые слитки, которые распредели между рабочими, а ему дали самый большой кусок, и он купил себе ракету. Вот сел он внутрь, провода какие-то, пульты – настоящий папелац. «Куда это я?» – подумал и вспомнил – к рыжей бабушке, к Марии моей…

Когда приехал на место посреди ночи (Марии сказал, что приедет утром, чтобы не беспокоить), огорчился дорогущим хот-догам – в три раза, чёрт бы их побрал, дороже, чем в их поселковом магазине. «Противоположная глубь страны», – решил он по-своему это огорчение. «Да и на вокзале всегда дороже», – закрепил спокойствие и приобрёл хот-дог. В обратной дороге никаких орехов не получится, посчитал он приблизительно про себя. А когда жевал хот-дог на стоячем столике, липком, и вкус был невыдающимся, как будто даже и хуже, чем в их поселковом магазине – подумал сонной головой: «За что я плачу?!» 

Потом Алексеич опрокидывал голову к груди, пребывая в полусне на вокзальной скамейке, а когда в зале заметно рассвело и стало неприятно-душновато, Алексеич посмотрел на часы (надел перед поездкой старые механические часы на металлическом ремешке), через сорок минут его встречает Мария.

«Здравствуй, Паша», – сказала она на выходе из вокзала так просто и утончённо одновременно.

«Здравствуйте», – заробел Павел Алексеевич, и даже не шевелил усами. Он как будто стал другим, давно забытым, каким давно забыл себя знать.

Она была широкой в боках, как, наверное, и положено быть некотором бабушкам, и волосы были действительно рыжие, не походило на краску, и только из глубин локон мелькала проседь. Если бы Мария взмахнула волосами, наверняка могла бы выскочить некая седая прядка.

«А я ждал, что приеду сюда», – сказал Павел Алексеевич, когда они шли через ухоженный городок на краю страны, на границе с остальным европейским миром.

«Это хорошо. Я думаю, мы с вами прекрасно проведём время, – сказала она как-то добро-снисходительно, понимая, кто перед ней, какой мужчина. – Вы говорили, что вы работали токарем на заводе».

«И не только. Я в двадцать лет…», – и тут Павел Алексеевич порассказал всю свою длинную историю карьерного огня, затухания и скуки, потом снова огня, и так по кругу, пока не наступила старость и мечта о покое (про мышиный покой он не сказал, постеснялся, назвав бытовым покоем в своём доме, миновав подвальную часть).

Мария много отвлекалась, хотя и улыбалась, иногда вглядываясь в него. Особенно она отвлекалась в трамвае, когда можно было смотреть за окно. Иногда она зацеплялась за интересные ей фразы и образы и даже поддерживала тихонько разговор, когда Павел Алексеевич болтал и болтал, боясь, видно, остановиться. Так, зацепилась за фразу «я никого уже не ждал».

«А я никого и не жду, – сказала она. И рассказала историю, которая случилась с ней год назад. Ей позвонили на городской, голос совершенно незнакомый представился родственником из Казахстана и сказал: «Мария Викторовна, мы будем сегодня вечером». У неё в самом деле были там родственники, и она ждала их: готовила. Но никто не пришёл. И на следующий день тоже. Мария Викторовна пригласила двух соседок – сверху и снизу – и они «премило выпили чай с этими пирогами и салатами», а оставшиеся блюда раздала им же, мол, угощайте своих гостей, а «я же никого не жду». Это «я уже никого не жду» Павел Алексеевич будет вспоминать и через пять лет, когда станет совсем старым и хромающим на правую ногу.

«А всё-таки городской телефон я не буду отключать. Вдруг кто позвонит. Не зря я исправно за него плачу. Мне раз в полгода звонит подруга из Сибири. Она там с мужем девять месяцев в году уходит в тайгу и там они наедине с природой. Природа – это хорошо, Павел Алексеевич. Вы любите природу?»

«Вы же уже спрашивали. Конечно люблю! Побегаем с вами там, где вы скажете»

«Давай на ты, Павел Алексеевич», – на том и условились.

Дома Мария Викторовна познакомила с внучкой, на вид – старшеклассницей. Павел Алексеевичу она до неприличия понравилась: выглядела как-то так, как видел он на эротических каналах. Нечто неуловимое, в овале лица и в тёмно-серых тонах домашней пижамы. Ещё как-то свет тут падал, будто внучка выглядывала из полумрака, потаённым светом телевизионного экрана из темноты ночной комнаты… Павел Алексеевич мысленно себя осёк и раскраснелся. Внучка поправила волосы, смутилась и отошла.

«Она стеснительная, – сказала Мария Викторовна. – Творческая личность. Занимается фотографией. Очень интересные кадры»

«А-а, вот как… – Павел Алексеевич не знал, что ещё сказать. – И что же фотографирует?»

«Красивых людей в красивой одежде»

«А-а, так люди если красивые, просто любуйся»

«Но надо ведь поделиться с миром…»

Мария сказала ещё про неё, когда они пили чай вдвоём, а внучка осталось за компьютером в комнате:

«Думаю, через год, как ей стукнет восемнадцать, подарю ей курс по фотографиям во Франции. Будет ездить туда на сессии»

Павла Алексеевича удивила и Франция, и что внучке восемнадцать-то-есть-семнадцать лет. Странно было говорить про Францию, когда такая обстановка… Да и вообще. Что-то разонравилась в тот момент Павлу Алексеевичу и Мария, и её внучка.

Павел Алексеевич расположился в одной из комнат, где была лоджия с видом на небольшой парк, переоделся в спортивную форму, и когда с Марией Викторовной они побежали на край города, он взбодрился, стало легко и приятно. Не то чтобы удивился про себя, что такой ворчливый, но задумался: «А и правда, может быть, зря я это. Хорошие люди. Просто по-другому жизнь сложилась». 

Когда добрались глубоко в городской бор, пришла смс: среди дежурных слов выделялась фраза СТАЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ. 

«Что это такое? – удивился Павел Алексеевич. – Рядом, что ли?»

«Да нет, просто перешли на территорию другой области, а тут птицы летают»

«Какие птицы?»

«Стальные, известно. У них железные клювы и металлический говор. Птицеловы нас предупреждают»

«А-а, это я знаю. К нам на завод они прилетали как-то, одному парню, говорят, жутко хребет перекусила. Страшная вещь… Но вроде научились бороться»

«Мир как война».

«Думаете? А я считаю, что бывают и добрые времена. Просто наш духовный враг прогнивший хочет всему нашему народу переломить хребет», – почему-то вспомнил Павел Алексеевич речи главного у неандеров и мысленно подстроился под них, показались они подходящими ситуации.

«Это как посмотреть… Вообще, так муж мой говорил»

«А где он сейчас?»

«Умер давно. Его совки убили…»

Помолчали. Что тут скажешь. «Совки…» – подумал Алексеич, пробуя в этом молчании меж ним и Марии это странное слово. Откуда оно только взялось и когда, не вспомнишь. Как-то само собой получилось, что начало мелькать это слово в речи других людей, и как-то вроде и обидно было в какое-то далёкое время, ещё лет тридцать назад, вероятно, а потом вплелось как… дыхание, может быть. И пока они с Марией ещё бегали молча, он заговорил, чтобы не молчать:

«А хорошо тут бегать, Марья»

«Называйте меня Мария, Павел Алексеевич, ؘ– она остановилась и выдохнула. – А лучше вообще давайте так: я – Маша, а вы – Паша. Так проще же, правда?»

Алексеич пожал плечами и согласился. А поздно вечером после чаепития на кухне, когда дочка уже спала и не мелькал даже её смартфоновый экран за закрытой дверью с матовым стеклом, Маша и Паша лежали на одной кровати лицом вверх и просто разговаривали. Павел Алексеевич хотя и был ещё в ударе по мужской части, как выяснилось через ночные телепросмотры, но после долгого дня вне дома с непривычными людьми так утомился, что и хватало сил в самом деле на сонливые разговоры ни о чём. А потом Мария так утомилась, что сказала:

«Паша, давай спать, – и расположилась так, что голова её уложилась удобно между подмышкой и плечом. Маша глянула беззащитно как будто на него и хихикнула. – Ой, извините… Паша. Тебе так удобно?»

«Да, вполне», – ответил он, но сам долго не мог так уснуть, шея и плечо заныли, поясница затекла, и через час, может быть, безуспешно стараясь уснуть, тихонько отвернулся набок. Маша обняла его, простонав во сне. Алексеич почувствовал мягкую ткань её спальной пижамы на своём теле, и так было хорошо, и он сам не заметил, как говорится, как уснул. Иногда он просыпался и слышал, как будто вдалеке то ли взрыв железных птиц, то ли грохот дальнего пресса.

Утром у них был полезный завтрак, как говорили Маша. Кашка на молоке и фруктовый коктейль, намешенный в миксере. Все трое ели одинаково. После завтрака Маша предложила заняться зарядкой, внучка отказалась – не в этот раз, сказала. Алексеич пожал плечами, улыбнулся, и вместе они, стоя в лоджии, разминали шею, руки, ноги, крутили тазом и прочее. А после этого, как вышли с лоджии, появилась долгая неловкая пауза, и тогда Маша предложила показать ему Дипсик. 

Маша постучалась к внучке, и Паша с Машей вошли. Нехотя, конечно, внучка открыла диалоговое окно.

«Можете задать любой вопрос»

«Паша, давай!»

«А что спрашивать-то?»

«Ну вот что у тебя болит, например»

«В холод, бывает, поясница стреляет»

«Ну так спроси»

Паше очень понравилось общаться с дипсиком. Только он не понимал, почему такое название. Внучка объяснила. Алексеич тогда спросил, а могли ли советские инженеры придумать такую технологию. Внучка объяснила, что сначала нужно было загрузить тогда триллиарды текстов. Или даже больше.

«Получается, всё человечество помещено в его мозг?»

«Можно и так сказать»

Что-то внучка умная больно, подумал Алексеич…  Мария потом рассказала, что у внучки парень Промт-инженер, и сама она проходила некие курсы по нейросетям.

Павел Алексеевичу понравилось, что там заложено всё человечество, почему-то это было приятно.

«А давайте у него и спросим», – предложила внучка.

«Что спросим?»

«Да вот про советских инженеров»

«Так можно? А давай»

В чате вылез объёмный текст. Паша не стал всё читать, он начал зевать, но остался доволен, зацепившись за фразу:

Сильная математическая школа: СССР имел выдающихся математиков, логиков и кибернетиков, которые закладывали основы теории алгоритмов, распознавания образов и даже «искусственных нейронных сетей» (работы Александра Ляпунова, Владимира Вапника, Алексея Червоненкиса и др.).

И вот Паше стало скучно.

«Мой муж, Паша… – сказала Маша, остановившись, как бы прицениваясь, стоит ли говорить о муже, но по лицу Паши поняла, что вроде тому комфортно. – Он занимался изучением, как бы сказать проще, микроорганизмов. Мы с вами может отправиться в путешествие к этим жучкам.

«В путешествие? А отчего бы не попутешествовать в самом деле. Айдате, Мария»

И когда они собрались и вышли на улицу, Мария сказала то, что напугало Павла Алексеевича:

«Простите, вам нужно закрыть глаза», – и она достала из кармана какую-то тёмную тряпочку, развернула на пальцах, давая понять, что это маска для сна.

«Это зачем?»

«Есть одно место, которое я держу в тайне, – Мария сделала бровки домиком и сложила по-детски губы, как бы умоляя. – Паша, будьте добры, удовлетворите небольшую мою прихоть. Воспримите это как детскую игру. М?»

Паша выхватил из рук Марии маску и надел, приговаривая:

«Если мне что не понравится, я уеду!»

Прошла треть минуты, может быть.

«И что?»

«Подождите, Паша, сейчас»

У Паши застучало сердце в недовольстве, и он чувствовал, как к шее и щекам приливает кровь. Летний ветер, немножко как бы и промозглый, полоснул по шее, отчего в ней кольнуло. Павел Алексеевич недовольно простонал про себя и подвигал головой, разминая рукой место, куда стрельнуло.

«А вот уже», – ответила Мария ласковым голосом. Павел Алексеевич услышал шаги рядом, и кто-то подхватил его за руки. Его некрасиво скрутили.

«Ну что же вы, коллеги! – возмутилась Мария. – Он человек старый, можно поуважительней… ах, чёрт бы вас побрал», – и тут Алексеич закричал, когда понял, что его засовывают в машину.

«Ти-и-ише», – сказала Мария, провела под носом чем-то жутко пахучим, и Павел Алексеевич отключился.

Сон номер пятнадцать

Дурацкий Алексеич

Серия номер пять – «Первые полёты на экстра-мухе!»

Долго ей пришлось, конечно, объяснять потом Павлу Алексеевичу, что это были меры предосторожности, чтобы он не узнал про секретный объект. Они находились в помещении, похожем на бункер. Тут были столы и тетради, стоящая капсула в углу, напоминающая флюорографическую будку.

«Раз вы мне поверили, теперь мне стоит объяснить, что нужно перед путешествием. Вот специальные очки. Мы с вами уменьшимся до размера муравья. Ну, чуть больше. Вы смотрели фильм «Дорогая, я уменьшил детей?»

«Что-то припоминаю. Они там в траве бегали… Плохо помню».

«Ну вот мы также будет бегать, в траве в том числе. Понимаете, Паша, при уменьшении нас уменьшатся и наши глаза, и они станут по-другому видеть объекты. Всё станет размыто-темно… Долго объяснять. Мой муж объяснил бы лучше… Ещё понадобится вот это скафандр, ведь мы станем и очень уязвимы. А снаружи нас будет ждать экстра-муха, – Мария хихикнула. – Я по-дурацки назвала как-то это средство передвижения, но по-другому и не назовёшь: крылатая муха. Очень похоже. Машет крылами. Ну вы увидите».

Алексеич кхмыкнул, мотнул головой, покраснел и рассмеялся: «Херня какая-то…»

«Места тут мало, поэтому мы отвернёмся друг от друга и переоденемся».

Отвернувшись, Павел Алексеевич разделся до трусов. Он видел краем глаза вытянутое голое тело Марии. А она ничего ещё…

Они вдвоём зашли в капсулу и оказались на огромной площадке, уходящей за горизонт и заканчивающимися высокими, как небоскрёб стенами. И в нескольких шагах от них стояла вертолёт, точнее – экстра-муха.

«Итак, мы уменьшились, мы на крыше исследовательского института. Отсюда начнётся наш запуск».

Они вошли в экстра-муху, внутри неё было, как в танке – тесно, куча разных рычагов и ещё кнопки, кнопки, точнее обозначения их на сенсорных экранах.

Мария что-то там понажимала, пробубнила «так, автопилот», и они полетели. Сначала у Алексеича закружилась голова, но потом привыклось.

«Понимаете, люди, которые будут через много тысяч лет (точно мы не знаем), они подали сигналы моему мужу-биологу. Для них, как говорит, муж, пространство и время слиты воедино. Пять измерений. Ну так мой муж говорил. Я, честно говоря, не верю. Он ещё говорил: ну как у дочки в «Интерстелларе», если упростить».

Павел Алексеевич только слушал, потом сказал:

«Не знаю, что и сказать. Мне кажется, я схожу с ума».

«Я тоже долго не понимала… И так всего и не поняла, а мой муж умер. И теперь его друзья из исследовательского института продолжают дело. Герман, Хунь-Цзинь, Лао, Пётр, Гедвига… много людей. Но они держат меня в сторонке. Я же того, богема, в искусстве вся… Так что же молчите?»

«Да не молчу я! – оскорбился, наконец, Павел Алексеевич. – Сказать-то просто нечего. Какая-та дурь в голову лезет, нечего и рассказывать».

«Так дурь и расскажите! Значит, вышло что-то естественное, а вы это скрываете!»

«Пхэ… да что уж…. Вспомнится дурной внук».

«Так-так. И что же?» – Мария поглядела с пристальным вниманием в глаза Павла Алексеевича, и глаза как бы шире открылись, и будто она ждала появления чуда.

«Да ничего. Дурные мысли о дурном внуке. Вспомнил, как внук завлёк муху в пластиковый контейнер. Ну такие от пироженых, хрустящие, – Павел Алексеевич прожестикулировал пальцами, мол, хрустит. – Заманил вареньем. И закрыл контейнер. И жила там его муха, под диваном. Он старался никому не показывать, но бабка однажды нашла и показала ему: что это ты тут выдумал? Что она, животное какое? Он помолчал что-то, попереминался, как девчонка, взглянул на бабку и выхватил у неё контейнер. Я так понял, он эту муху отпустил, убежав во двор, а контейнер выбросил куда-то. Пхэ, вырос теперь. А вообще я скучаю по нему».

«Как это мило, Павел Алексеевич… Хорошо, что вы рассказали! А я даже знаю, почему ваш внук держал муху в контейнере».

«Почему же?» – Павел Алексеевич снова раскраснелся в шее и щеках, почему-то приготовился, что эта Мария скажет что-то неприятное. Разоблачит его внука и как будто его самого.

«А всё власть, Павел Алексеевич. Власть. Люди хотят с детства властвовать над материей, присвоить себе как можно больше. Это нехорошо. Но мы все такие».

Старик задумался и решил, что, а чего тут такого, присвоить себе как можно больше. Если другим не вредит, то почему бы и нет. Главное, чтобы и другим досталось.

«Не знаю», – он пожал плечами.

«А надо бы властвовать по-другому… не в материальном смысле».

Экстра-муха уже несколько минут как стояла в гуще травы. Мария пригласила к выходу. И когда они вышли, трава предстала колыхающимися десятиэтажными монстрами с выпуклой текстурой.

«Похоже на бамбуковый лес, не правда ли?»

Павел Алексеевич пожал плечами. Мария предложила побегать по дорожке, которая протоптана ею.

«Вообще-то мы на полигоне. Десять на десять метров. Специальный клочок на территории исследовательского института. Чувствуете сырость в запахе? Тут не так давно прошёл дождь. Побежали, Паша, покажу кое-что».

Они бежали трусцой. Паше понравилось бежать, мысли как-то очищались, как будто даже происходящее стало таким простым и понятным, как будто он у себя от дачи до озера бегает. И, как в подтверждение его ассоциации, впереди возникла прозрачная сфера, нижними краями она прилепилась к земле, а остальная часть как бы зависла в воздухе. Павел Алексеевич присмотрелся, подумал и понял, что это капля воды, только что размером с комнату. Павел Алексеевич осторожно прикоснулся.

«Не бойтесь, не лопнет», – Мария уверенно помассировала сферу обеими руками. Только не намочите очки, они могут барахлить потом, пока не высохнут. Павел Алексеевич на всякий случай отошёл от сферы подальше, а то вдруг всё-таки лопнет, да и очки вот, оказывается.

«А хотите покажу лужу?» – и через несколько минут они вышли на пригорок и перед ним распростёрся далеко вдаль водоём. Он подсушивается, объяснила Мария, а как пройдёт дождь снова наполняется в этой нише.

«Море было огромным…» – сказала Мария.

«Точно. С ума сойти».

«Так Чехов писал брату, когда вернулся с моря – море было огромным. Но, Паша, обманчив Чехов, как Иуда. Антон Павлович видел материальную суть явлений, радовал себя, химию свою, не ведая замысла…»

«Чёрт его знает. Я Чехова мало читал».

Они ещё побегали немножко, попутешествовали, и вернулись домой.

***

Мария в следующие дни отправилась в сеть репетиторствовать, преподавала русский язык и литературу. Алексеичу стало скучно, конечно же, одному. Он прошёлся по квартире, нашёл сломанное радио, восстановил. Розетку поменял. Лампочку в дальней комнате заменил. 

На третий день Алексеич продолжил хозяйские проявления в доме: починил стул, ещё поковырялся в радио, заметив, что громкость перестала регулироваться. Туалет починил, чтобы кнопка не залипала. Мария была не против, тем более что-то работа навалилась. Родители возвращались с отпусков, детей возвращали в русло обучения, нанимали репетиторов.

На третий день они бежали среди трав-лиан поздним вечером, всё было покрыто предночной синевой, пока не померкло до того, что только отсветы луны и звёзд выдавали силуэты трав, бугры мешающей земли под ногами и разных существ, тайком мелькающим там и сям. 

«Вы не бойтесь, они безобидные. Те, кто обидный для нас, помещены за отдельным куполком. Полетели на экстра-мухе, я вам покажу».

Через несколько минут они уже подлетали к в самом деле территории, огороженной куполом, размером с большой стадион, который недалеко от завода на школьном дворе. Только вместо ухоженного поля, искусственной травы и футбольных ворот по краям, иногда затянутых сеткой – огромная белая сетка, будто сплетённая из бельевых верёвок вокруг набросанных по-всякому старых коряг среди высоких «бамбуковых» трав. Самого паука не было видно. Под сердцем у Алексеича противно скользнуло. И когда экстра-муха приземлилась недалеко на холмике, и Мария включила передний фонарь экстра-мухи на полную мощность, чтобы осветить всё, что происходит за куполом, и паук размером с две капли пробежал в темноте, как тёмная фурия, Алексеич выругался:

«Ах ты ж б…!», – и инстинктивно зашёл за муху.

Мария расхохоталась – так обидно, что Алексеича задело за живое. Был бы он лет на двадцать младше, сразу ответил резкостью. Но был в таком возрасте, когда излишние конфликты рождают тяжёлое беспокойство.

«Паша, ещё не смотрите на фонари Мухи. В них две тысячи люменов».

Среди травы и огромных веток за куполом пряталось ночное тело, оно было огромно и таилось.

«Тварь божья, однако», – сказала Мария.

«В самом деле. Тварь».

Мария хохотнула снова.

«Обидела она вас, видно. Представьте, что это тигр в клетке. Так всё устроено, что мы можем ограничивать их инстинктивную злобу. Человек поставлен царём над зверями, и это неспроста…»

Жопа паука шелохнулась в переплетении паутины и растительности, Алексеич выругался, оканчивая тираду лаконичным «Тфу!». Ночью ему снилось, что он комарик, сражающийся с Пауком за Муху-Цокатуху.

Они ещё бродили по полигону, перелетая из точки в точку на экстра-мухе два раза, один раз днём, в другой раз вечером. Павел Алексеевич запомнил этот вечер как щемящий, он был как тотальное прощание…

Зато до прощания Алексеич ещё набрался впечатлений от увеличенного мира. Они успели, например, ещё увидеть муравья размером с ротвейлера, тоже за куполом, только в другой части полигона, и Алексеич подумал, что неплохо бы приручить такого зверя для какой-то нужды, как собаку, или лошадь. Да и вообще, что полигону просто так стоять, можно тут и хозяйство развернуть, столько соток пропадает зря. 

А один раз вовсе Мария предложила поглядеть на то, как метафорически может выглядеть смерть, они вылетели на экстра-мухе за полигон и влетели в форточку исследовательского института. Там под кроватью, которую плохо убирали мужчины, была пустыня из булыжников-чешек кожи, поваленных обелисков волосков и пуговица, почему-то покрывшейся плесенью, лежащей рядом с плинтусом у стены. Мария объяснила метафору: 

«Я иногда тут бываю, чтобы погрустить. Иногда это нужно, чтобы впасть в чёрную меланхолию. Когда-то так называли состояние… как бы вам сказать… потери смысла. Но если нахожусь тут слишком долго, чувствую, как моё сердце занимает Бог. Давайте посидим тут с закрытыми глазами. Вижу, вы устали, можете тут поспать. Я посторожу, если что». 

Павел Алексеевич спать отказался, мол, чё-то я спать буду, и пока Мария глядела на булыжники кожи и на волоски, будто опрокинутые обелиски неведомым солдатам прошлого, он шлялся в свете мощного фонаря экстра-мухи, и от скуки сложил из кожи мишени и стал кидать в них волоски, размахиваясь с правого бока.

«Ну что же вы делаете, Паша?»

«Да так…»

«Ну ладно, пойдёмте тогда, а то вам в самом деле скучно».

«Маша, давай на ты, как раньше».

«Конечно, как скажете. Скажешь».

Когда Мария включила автопилот уже внутри экстра-мухи, Павел Алексеевич взял ручку Марии и гладил.

«Приятно, конечно, Паша, но не надо», – и она убрала руку. Павел Алексеевич, убрав руку, сам не хотя, громко зевнул, и тут же раскраснелся, как школьник.

За окном в бок экстра-мухи ударило ощутимым порывом ветра, с которым не сразу справились стабилизаторы. На экране пульта управления замелькал накренённый конус, который выровнялся за секунду, но пассажиров успело трехануть.

«Не бойтесь, Паша, муха умная».

Но Павла Алексеевича больше побеспокоило то, что Мария снова была на «вы» и в голосе звучали некие слишком стабильные ноты, как у автоответчика. Как будто он – клиент, а она – диспетчер по ту сторону.

В течение минуты муху пошатнули ещё несколько ударов ветра. Из обзорного окна видно было, как вихрем заматывало мелкий мусор и пыль, и он разносился по воздуху. Мимо окна пролетела даже блестючая обёртка то ли от конфеты, то ли от вафли, Алексеичу показалось знакомой фирма.

«Вот же! – внезапно живо и досадливо откомментировала полёт мусора Мария. – Исследовательский институт, а мусорят тут, как свиньи на пляже. Павел Алексеевич, видели когда-нибудь отдыхающих, которые раздвинут мусор в стороны и накрывают полотенчико для отдыха? Я видела».

«Да я как-то по пляжам не очень. Ну у нас вот на пруду в посёлке бывает вроде мусор… не помню».

«А никто его не замечает, Паша. Я сама удивляюсь, что замечаю его. Я только такая с виду летающая в облаках, а на деле я даже участвовала в субботниках, организованных активистами. Это божье дело, Паша».

«Лучше бы государство занималось, – сказал Паша. – Но оно другим занято».

Но Паше было уже скучно на самом деле, он ответил то, что пришло в голову, особенно не вникая в нить разговора. Он подавил зевок, а Мария всё рассказывала… Лила и лила свои слова. А потом разразился большой и страшный, а потом мелкий и нудный дождик, как и речь Марии. Они встречали его в экстра-мухе, которая долетела до металлического ведра, опрокинутого на бок в траве. Из окна мухи было видно, как трава заполняется водой и потихоньку захватывает даже внутренности ведра.

Павла убаюкивали эти слова, и всё теряло смысл, дождь и ветер подшуршивали вдалеке, будто просверливая маленькие ходы в его голове…

«Перевод материи из одного состояния в другое… Не может быть так всё удручающе. Хочется и после смерти пожить, пожить, как Бог живёт, в вечной любви…»

Павел Алексеевич не мог уже терпеть это. Он сказал твёрдо:

«Я хочу наружу, идёмте!»

«Как же? Вас ветром может унести? Знаете, как может дунуть ветром в ведро? Убьётесь же, Павел Алексеевич».

Но он знал, какие кнопки нажать на пульте рядом с дверью, и выскочил наружу. Мария матюгнулась, впервые за всё время перед Пашей, и вышла вместе с ним.

Павел Алексеевич огляделся кругом, стоя осторожно за мухой, подальше от опасного ветренного выхода из ведра. Он не знал, что бы придумать, искал, чем бы себя развлечь, и спросил, додумавшись:

«А можно ещё меньше стать, чтобы увидеть… А что там можно увидеть?»

«Клетки… Только, Паша, не получится. Уменьшиться технически можно, но нет нужных костюмов и очков».

«А что не так с очками?» – отчаялся уже Паша найти себе занятие по душе.

«Видите ли, мы воспринимаем объекты благодаря отражению света от них, и для этого наши глаза необходимого размера и параметров. Но когда глаза становятся в десятки раз меньше, то нужна призма, чтобы увидеть объекты так, как мы привыкли».

Павел Алексеевич широко и с удовольствием зевнул, найдя себе в этом одном отраду от наступившей скуки проводимого свободного времени.

«Можно отодвинуть «линзы», но всё будет расплывчато».

«А как?»

Мария показала несколько кнопок на темени, которые нужно нажать в определённой комбинации. Павел Алексеевич нажал и увидел серо-чёрные пятна… Сразу закружилась голова, как будто надел очки, предназначенные не для своего зрения, и организм стал сопротивляться этому нужному прибору. Сами глаза Алексеича стали вдруг бесполезными и вызвали лишь тошноту. Он рыгнул и схватился за живот, закрыл глаза. Нащупал кнопки на шлеме, набрал последовательность.

Павел Алексеевич попробует взглянуть на мир ещё раз в другой день. Он шёл к этой мысли постепенно. Всё началось с того, что, бегая однажды рано поутру с Марией на полигоне, споткнулся обо что-то и чуть было не свалился в овраг глубиной в метра два. В его возрасте это сулило сложными травмами. Но тут тело по своей воле, точнее скафандр, плавно приземлилось на дно оврага, не причинив никакой травмы, кроме недолгого аномального сердцебиения от такого пережитого страха. Он вспомнил жуткую историю про одного заводчанина, который стал горбуном, упав в яму… Про него на заводе же целый эпос сочинён.

Сон номер шестнадцать

Лихорадочный труд

Лёха был обычным сорокалетним токарем с брюхом навыкате, вялой походкой, умеренной радостью от проживаемой жизни и сильными руками. Любили его за умение хорошо, профессионально поработать и рассказать какой-нибудь анекдот, которых он знал, наверное, полсотни. Раза три в год Лёха ездил на рыбалку, с компанией или без, любил чемпионаты по футболу и хоккею, обожал шашлык со свининой, валяться на пляже, смотреть на баб в коротких юбках и всякое такое.

Всё начало меняться тридцатого августа. Лёха думал, что простудился, или отравился, или погода ухудшилась, вот и башка болит, и сил нет. Подумал-подумал, и к врачу не пошёл. А после смены, уже дома, свалился с ног от бессилия, которого раньше не замечал.

Бессилие повторилось и на следующий день и не оставляло его в течение всей рабочей недели, и весь сентябрь, временами ослабляя хватку на несколько дней. 

Лёха подумал, как и всегда думал в похожих ситуациях, особенно в последние годы: «Просто меняется организм, ты не молодой, такой у тебя возраст». Только почему-то запомнил отчётливо, что первый раз свалился с ног тридцатого августа, в солнечный тёплый день.

В следующий раз, двадцатого октября, Лёха задумался над одолевшим бессилием как бы по-настоящему. 

Тогда был большой заказ на детали, которые ему нужно было выточить. Сроки поджимали. Лёха, уже как-то свыкшийся с недостатком сил, приноровился после тридцатого августа к потихоньку подступающей старости, потому стиснул зубы и делал работу, как молодой. Изготовив последнюю деталь, штуцер на гидронасос, неожиданно для самого себя высказал мастеру, этому высокому лбу, который стоял над душой в последние минуты:

– Да-а, не знала баба горя… Ты чё, дятел, мешаешь мне работать?! Бери свой штуцер и вали к чёртовой матери, придурковатый!

Мастер, высокий, худощавый, сосредоточенный в своём стремлении успеть за смену как можно больше, промолчал, взял штуцер и ушёл. И оставил Лёху наедине с самим собой. 

«Делается со мной что-то», – подумал Лёха и даже огляделся вокруг, как бы оценивая, заметил ли кто-либо его странный выпад. Два токаря спокойно сидели себе неподалёку, курили и, видимо, ничего не заметили. 

Лёха укорил себя мысленно, мол, чё это ты, ломаешься, как девочка. Подумаешь, выругался! Со всяким бывает. 

А там потихоньку наступила зима, новогодние праздники. Бессилие как-то и забылось. Только перед первым рабочим днём Лёха пошутил, лёжа в постели с женой:

– Не стоит у меня на работу сегодня, хоть убей.

– После праздников всегда так.

Ага, подумал Лёха, обычное дело. Правда, раньше как-то не было такого, что сильно-сильно не хотелось на работу. Что поделаешь, возраст такой, ленивый возраст…

Пришёл, значит, на работу, начал что-то там раскладывать на токарном станке, готовиться к новому трудовому году, болтать с рабочими, анекдоты рассказывать…

Спустя час-полтора у него появился первый заказ. Лёха начал точить, выточил и устал, аж голова закружилась. Присел на стул и почувствовал какую-то… пустотелость в голове, как будто разом потерялся смысл всего. 

Он посмотрел на другого токаря за соседним станком, видел, как он точит деталь и как бы не понимал, зачем это нужно. 

Пропало куда-то ясное ощущение реальности. И башка прямо раскалывалась, или даже надувалась… в большой шар.

«Так-так-так», – подумал Лёха, поднялся на ноги и поплёлся в сторону уборной, чтобы там умыть лицо, посмотреться в зеркало, прийти в себя, отогнать сумасшествие какое-то… И путь от токарного участка до уборной показался иллюзией. Такое было чувство, что не сам Лёха, а ноги лёхины тащат его. Словом, становилось страшно.

В зеркале на него смотрело бледное лицо, осунувшееся. И мерещилось, что кто-то там за стеклом пародирует его, точь-в-точь повторяя движения. Лёха приблизился лицом ближе к зеркалу, посмотрел глаза в глаза, поглядел исподлобья на двойника. И захотелось сказать вслух, мол, кто ты такой, а? Но когда открылась дверь уборной и зашёл кто-то внутрь, одинокая сумасшедшая мысль исчезла. Тогда Лёха откашлялся, умылся, плюнул в раковину смачно, сполоснул водой и вернулся на токарный участок.

Что-то происходило… но Лёха не хотел этого признавать, он выбрал свою тактику… И с этого дня время ускорилось, кровь закипела в лёхином организме от отчаянного усердия.

– Михал Сергеич, – говорил он, например, одному начальнику, подойдя к нему в цеху. – Давай я слесарям запасные гайки на валы наделаю.

Закончив эту работу, Лёха принимался за следующую. А когда не находилось легко следующей, брался за дело вовсе не по специальности. Прибирался, например, неистово на слесарном участке: десятилетней давности железяки увозил на телеге в металлолом, подметал на всём токарном участке. Обдумывал даже пол помыть, но передумал. 

Другие смотрели на всё это и не понимали. А совсем уж удивились, когда Лёха принёс откуда-то новый светильник, стремянку, залез на колонну и поменял старое барахло на новый аппарат, обдающий часть токарного участка ярким светом.

– Тебе зачем это надо, Алексей Гаврилович? – интересовались. – Ты что, электрик? А если техника безопасности увидит? Штрафанут тебя. Ещё и мастера натянут на шишку.

– Да пусть его хоть на две шишки натянут! – выпалил Лёха, постаравшись сказать весело, но вышло как-то резко и зло.

Потихоньку, день за днём, в противовес бессилию (оно никуда не девалось) активность и эта странная злоба Лёхи возрастали. Рядом с его станком, на маленьком столике, находилось теперь много всякого измерительного инструмента, заготовок. А вокруг станка стружка некрасиво набухала вокруг, не влезая уже в поддон к середине смены. Пахал он усердно, без обедов, иногда только садясь на стул и тяжело дыша… 

Лёха начал курить, в курилке на токарном участке, и тратилась у него одна сигарета примерно раз в два-три часа. Его спрашивать стали, конечно:

– Оп-па, ты же не курил. Что это с тобой, Алексей Гаврилович? – и рабочий хотел бы на самом деле узнать, что такое в целом происходит в жизни Лёхи.

Но Лёха даже отдалённо не давал знать о том, что с ним происходит. Видимо чувствовал, что над его головой висит кинжал, что ли, остриём вниз, тяжеленный, и, если рассказать о нём постороннему, слушатель неправильно поймёт. Если вообще что-то поймёт. Поэтому отвечал Лёха просто и не о том:

– Курение убивает лошадь и пять минут рабочего времени!

Выглядел такой ответ нелепо. Работал Лёха как вол, по собственной воле, какие такие пять минут рабочего времени. Он ещё, не пойми зачем, в свободное время садился на стул у станка, напротив ставил другой стул и ремонтировал чайники, плойки, миксеры и прочее. Это к нему таскали знакомые из цеха. Как-то так постепенно разошлась среди рабочих информация, что Лёха хорошо и с удовольствием чинит всякую бытовую дребедень.

Не обращали особого внимания на превращения Лёхи в нечто странное потому, что происходило это постепенно, а не разом. Не показалось сумасшествием, болезнью там и проч. Просто человек меняется, такое бывает. Ну, работает как ишак. Ну, ругается как-то зло. Ну, похудел. Спецовку стал реже отдавать в заводскую прачечную. Не ест вот на работе. Курить стал. Старость это может быть. И чёрт с ним!

Что там происходило в голове у него, лучше, наверное, и не знать впечатлительным. Когда он просыпается с утра, начинается сумасшествие… Ломит всё тело во многих точках, голова кружится.  А перед тем, как идти пить кофе, Лёха, умываясь в ванной комнате, смотрит глаза в глаза тому, кто в зеркале напротив. Мерещится, что скажет этот мужик, точь-в-точь похожий на него, мол, «привет, работяга» или «с добрым утром». 

На пути от ванной комнаты до кухни ноги трясутся в ознобе, плывёт всё перед глазами. Кажется ещё, что квартира с утра становится тесней, что нужно идти по ней медленно, чтобы не удариться обо что-нибудь или не расплющило тебя от резко сомкнувшихся стен…

Домашние, жена и дети, вроде как не замечают, вроде того не догадываются про всё это. Так, изменился незаметно их кормилец, они это поняли, но тоже видимо думают, мол, подступающая старость.

Одно обстоятельство всё-таки вынудило его пойти к врачу. Это было двадцать второго февраля. Работая за станком, Лёха почувствовал удар по затылку и чуть было не упал лицом вперёд на резцы в работающем станке. Но удержался, отклонился, опрокинулся назад и припечатался пятой точкой к полу. Токари с участка сразу подбежали. Подняли его на ноги, принесли стул, посадили. 

Постепенно публика собралась, человек восемь. Спрашивают Лёху:

– Что случилось, Алексей Гаврилович?

Лёха отвечает:

– Кто-то по затылку ударил как будто…

– Так, понятно… – сказал один из публики, начальник участка. – Нужно показаться врачу, Лёха. Сейчас позвоним дежурному.

Пока ждали дежурного врача, рабочие говорили уже риторические фразы:

– А ты изменился Алексей Гаврилович, другой какой-то стал, повысох.

– Вот так работает человек, никого не трогает, а с ним случится не пойми что.

– Сейчас врач посмотрит, даст диагноз.

– Отправят в больницу на проверку, как пить дать.

Лёха всё молчал. Губы его пересохли от непонятного страха. Как будто кинжал над башкой уже скребал по макушке, давил своим грузом.

Пришла врачиха, померила давление, посмотрела зрачки, потрогала пульс, затылок. Ей не понравились глаза с поломанными капиллярами, синяки вокруг глаз как будто от изнурительного труда, высохшие губы и проч. Давление и зрачки были в норме. Дала таблетку какую-то, выписала справку домой и сказала, что нужно идти к терапевту, пусть принимает решение, ищет болезнь.

Придя домой раньше, рассказал родным про случившееся в сокращённом виде. Про то, что кто-то по затылку ударил, говорить не стал…

– Лёша, что же теперь делать? А если там что-то серьёзное? – заволновалась жена, глупо и истерично, как это и бывает у типичных женщин, когда дело касается чего-то из ряда вон выходящего, непривычного.

– Ну, ты даёшь, Лёха, – сказал коротко сын десяти лет, воспитанный Лёхой в неком духе мужества.

– Папа, тебе плохо? – пропищала дочь семи лет и прижалась к папке, чувствуя что-то непривычное, страшное, как и её мать.

На следующий день Лёха уже сидел в кабинете терапевта, долго разговаривал с ним. Про сужающиеся стены по утрам и некого другого в зеркале, точь-в-точь похожего на него, умолчал. Не надо об этом знать врачу. Терапевт направил сдавать анализы и делать снимки.

Ещё через несколько дней он шёл в частную клинику сдавать какие-то уже серьёзные анализы. И скоро выяснилось, что у Лёхи высокий показатель какого-то там «пэ-сэ-а». Короче говоря, обнаружился у него рак простаты, который начал потихоньку распространять метастазы по организму, вроде как размножаться, стараясь занять тело Лёхи вместо него самого.

– Ах ты сука такая… – сказал он вслух кому-то, идя по улице, теребя бумажку с результатами анализа.

– А это сильно плохо? – спросил его сын, когда Лёха вернулся домой.

– Нормально. Будем бороться… Ты мужик и я мужик. Никогда не ной, понял меня?

Ага, мол, понял, кивнул сын, серьёзно глядя на отца.

От тотальной химиотерапии против рака Лёха отказался. На фиг ему это надо. Пил таблетки неохотно, а от капельниц отказывался, вводить стронций в кровь – категорически нет. Жена волновалась, ругалась, ныла, но куда ей деваться, если муж уже всё решил? 

Он на полставки устроился сварщиком в том же цеху. Если не было заказов на токарные работы, то шёл варить что-либо. Сам приходил к начальству и просил дать ему сварочную работу. Он, благо умел делать это сносно, получил в своё время корочки сварщика. 

– Слушай, Алексей Гаврилович, тебе отдыхать надо, болезнь всё-таки… – говорили начальники, стараясь не обидеть.

– Нормальный я. Что мне теперь, на диване лежать? Это прямо как в анекдоте… Солдаты, есть работа для лентяев! Поднимите руки, кто хочет заняться. Ну, некоторые подняли руки. А ты почему не поднимаешь, Иванов? Лень, товарищ командир!

– Понятно, – ответил начальник. – Не бережёшь ты себя…

– Не бережёшь… Только не думайте рабочим сказать про мою болезнь! Ещё не хватало, чтобы оглядывались как на прокажённого!

А после пятидневной рабочей недели Лёха надоедал домашним. Ему больше не сиделось на месте. Чем сильней подступало бессилие, тем лихорадочней он работал…

Лёха затеял капитальный ремонт в квартире: вынес мебель из гостиной и начал сдирать обои. 

Лёха самостоятельно починил сыну ноутбук. 

Лёха помог дочери изготовить огромную аппликацию из уличных трав и цветов.

Лёха подрабатывает в выходные дворником для местной управляющей компании. 

Лёха заказывает сыну такси на секцию бокса, потом идёт туда пешком, и они едут обратно на маршрутке. 

Лёха рассказывает громко анекдот жене и смеётся до хрипоты, как будто кому-то назло.

Вместо глаз теперь у него два грустных глазка с натужным лихорадочным блеском. Вокруг них образовались постоянные тёмные круги. Появилась седина на висках. 

К середине весны спина у него сгорбилась, ноги стали худыми как палки, и было заметно, что иногда подрагивают от перенапряжения. Лёхе становилось тяжело жить… 

Каждое утро так ломило тело, что будто бы умирал. Стены если и сжимались по утрам, то теперь было не до них. В зеркале этот всё смотрел и как бы норовил подмигнуть. 

А в течение дня кинжал над головой скрёб макушку, угрожая расправиться с Лёхой. 

Ну и чёрт с ним, с этим кинжалом!

На работе Лёха потерял хватку, растратил профессионализм, и часто стал выделывать бракованные детали. 

А один раз так неаккуратно работал за станком, что сильно ушиб себе палец. Ладно, успел среагировать, и не затянуло в движущийся по кругу механизм. Потом начальник участка сказал деликатно:

– Алексей Гаврилович, есть вакансия в стропальщики. Ты мужик работящий. Зарплата будет выше, чем здесь.

Поняв, что всё, кончилась карьера токаря, Лёха не возражал и перевёлся в стропальщики, так и работая сварщиком на полставки. 

И что он там творил, поднимая грузы, это надо видеть… 

Один раз ему прилетело в лоб крюком, и потекла кровь из разбитой брови.

– Ай-й, херня! – зло выругался Лёха и продолжил работать.

А когда загружали железяки в КамАЗ, подцепляя их мостовым краном, Лёха полез на борт, чтобы отцепить крюк наверху, сорвался и упал на руку. Мизинец от удара свернуло в сторону. Но пока не закончил работу, Лёха не шёл в здравпункт. А в здравпункте договорился с дежурной врачихой ничего никому не рассказывать: «Мы с тобой, Екатерина, много лет знакомы, перестань ты это».

Лёха починил сразу три чайника и плойку в течение получаса, сидя в комнате для стропальщиков.

Лёха вытащил стулья из комнаты стропальщиков и покрасил их в белый.

Лёха вдарил кувалдой по подшипнику, проходя мимо студентов-практикантов. 

Подшипник с вала слетел, но вместе с этим кувалда сорвалась и приложилась Лёхе в ногу. Он выругался, скрючился от боли, заматерился на чём свет стоит, но быстро пришёл в себя, сказал зло практикантам:

– Вот так работать надо, поняли?!

Лёха так и не бросил курить, выкуривая по сигарете каждые два-три часа. Начальство грозилось, что расскажет жене, потому он дымил втихаря.

Лёху стали называть за спиной, ничуть не жалея, БДСМщиком. Прозвище получил заочно от молодых и дерзких рабочих. Оно закрепилось, и тайком его так и называли, никак по-другому. А когда интересовались непосвящённые, почему такое прозвище, им рассказывали какой-нибудь случай:

– А ты бы видел, как он крюком себе бровь расшиб. Кровь потекла по лицу, залила аж подбородок, а он, БДСМщик, продолжил работать, как ни в чём не бывало. Садомазохист короче!

Лёха окончательно поседел, скрючился, появились залысины, на лице образовались морщины, черты стали неясными, издалека – какая-то сжатая в комок каша. Носился весь день, работал как умалишённый. Там и сям поможет чем-нибудь: кувалдой вдарить, насос на станке поменять, коробки с мусором выкинуть, болт открутить. 

За безрассудную, но полезную активность один начальник даже премию выписал в пять тысяч рублей. Была это, конечно, единоразовая акция.

Лёха, Алексей Гаврилович, когда-то отличный токарь, превратился во что-то беспорядочно деятельное, странное, бесформенное… 

А однажды, снова неаккуратно поднимаясь на борт КамАЗа, сорвался и упал вниз, в яму, раскопанную под новый пресс. И сломал себе ключицу. Приехала скорая, увезла прямо из цеха…

Но оклемался. И даже прошёл курс химиотерапии, после которого рак притих.

На работу заходил каждый день и просился обратно. Всё-таки взяли, разнорабочим.

А в начале лета образовался натуральный горб. Скрючило всего человека…

Но работал себе, поуспокоился даже вроде бы, утихомирился.  Анекдоты рассказывал длинные и скучные, прошлое вспоминал… 

Слабенький совсем стал, больше не рвался впереди всех, не мотался по цеху как умалишённый… Пока не подвернулся случай показать себя настоящего.

Случай подвернулся, когда загорелось техническое масло в яме под новым огромным прессом (та самая, в которую он упал и сломал ключицу, но ещё не было пресса), и потушить огнетушителями сверху ни у кого не получалось. Лёха отодвинул кое-какие листы в сторону и, никого не предупредив, взял огнетушитель в руки, спрыгнул вместе с ним в яму, в самый огонь. 

– Чё ты делаешь! – хватаясь за голову, орал один начальник. – Сука непутёвая! БДСМщик!

Снизу послышались пшики от огнетушителя. Мужики молча стояли над ямой и не знали даже, что им предпринять. «Вот же чёрт побери! – думали, наверное. – Какой п…нутый характер у этого горбуна».

А над Алексеем Гавриловичем давно уже висит как будто меч огромный, уже впивается своим остриём в череп. Ему уже плевать в некотором смысле на свою жизнь. Осталась только какая-то бесконечная и бессмысленная борьба.

Сон номер семнадцать

Дурацкий Алексеич

Серия номер шесть – «Прыжок в бездну»

Мария ответила, что это такая защита от падений. Павел Алексеич похвалил инженеров, которые позаботились о людях и тут, а ещё через пару дней так и вообще решил испробовать защиту на полную мощность. 

Честно сказать, он ужасно скучал. 

Мария так и сказала:

«Какой ты дурной стал от скуки!»

Так, он задался вопросом, как бы повалить одну крепкую травинку, и со всей дури несколько раз врезался в неё, в итоге она переломилась и упала. Мария ужасалась, а когда он повалил, рассмеялась:

«Ну почему ты такой идиот, Паша?»

«Кто идиот? – рявкнул псом Павел Алексеич. – Так женщины не должны разговаривать».

Голос Паши показался подозрительным, неестественным, и потом она поняла: он протаскивал, спрятав в нише скафандра, фунфырики. Теперь она догадалась, чего это он зачастил в магазин, покупая хоть и цветы Марии, а втихаря покупая себе вот подарочек. 

В другой день, когда они прятались в экстра-мухе в голубиной нише от дождя, Алексеич захотел с высоты института спрыгнуть из этой ниши вниз, чтобы проверить работу костюма. Он вспомнил Лёху-горбуна, когда в подвале загорелся новый пресс, и там все кабеля могли пойти к чертям, и ремонт мог затянуться, он схватил огнетушитель и прыгнул вниз, а это – около трёх метров. И ведь потушил.

Павел Алексеич, конечно, не сказал Марии, зачем вышел из экстра-мухи и побежал до края ниши. И Павел Алексеич не был пьяным в этот раз, Мария строго наказала, и он послушался и не покупал больше фунфырики. В нём всего-навсего накопилось какое-то дурное отчаяние и бессмысленное геройство, безудержное желание испытать свои возможности навстречу страху. 

Но он остановился у самого края.

И сел на задницу, чтобы не перевалиться вниз, потому что было слишком высоко. Один заводчанин рассказывал, что смотрел на Америку с высоты Эмпайр-стейт-билдинг, и страшней ничего не было в жизни. Алексеич тоже подумал: это самый страшный момент в его жизни. Он поднялся на ноги, Мария уже кричала позади, ревя ужасной истерикой, намекая, что костюм не рассчитан на такие высоты.

 Павел Алексеич нажал комбинацию на шлеме и, блюя внутрь скафандра, полетел вниз в свете чёрно-серой расплывчатой ямы, похожей на вечный кошмар.

Сон номер восемнадцать

Уроды

Новая волна мобилизации подтянула новые кадры. И мужиков за сорок, которым пришли повестки. И молодчиков до сорока, и самых молодых. Мы слышали, что за территорией завода совсем молодые, которым нужно было идти на срочную службу, притворялись: лунатили, изображали сумасшедших и в общем всяческие отклонения. 

Не то, что Уроды. Эти так не делают.

Уроды – так мы в шутку назвали группу ребят, пришедших в новый военный пролёт, встали операторами на «китайцев с чпу». Уроды тоже не хотели воевать, они лучше на завод устроятся, пройдя обучение, оно сейчас бесплатное для ребят до тридцати пяти лет, наши хозяева завлекают на производство молодняк.

Они ребята вроде ничего со стороны, работают себе, разговаривают не душевно, но правильно – чисто такой деловой разговор: «Здравствуйте», «Да, понял», «Это не моя работа», «Время половина первого», «Я пошёл на обед, не могу остаться». Есть один нюанс: если им сказать что-то грубое, они могут сделать вид, что не заметили, а потом умотать на больничный. Начальник звонит, спрашивает, чем заболел, а он отвечает: «У меня панические атаки. Не могу вернуться на работу, пока не успокоюсь». 

Они вообще по психическим штукам мастаки. В наше время такого дерьма не было. Вот Лёха, например. Не тот, что горбун, а тот, что боксёр, говорит: «Нахер мне водка, я лучше в зал пойду, там в спарринге быстро мысли выравниваются». А вот Уродам психолога подавай, таблеточки. Иногда кажется, что скажешь на октаву голос выше, так он весь задрожит, как лист, и рассыпется.

Ещё они залипалы. Они на прессы не хотят идти работать, им бы – привёз мульду с заготовкой снарядов, вставил в станок, закрыл дверку и гляди, как крутится заготовка, а резец потихоньку снимает верхний слой, а охлаждающая жидкость бьёт в пересечение резца и обрабатываемого металла. Они так часами могут липнуть. Про такого подумаешь – индивидуалист! И представляешь, как он идёт по улице с работы в одежде б…ско-яркой, в наушниках на голове, и ещё плачет, может быть. А вот нет. Мы наблюдали некоторых из них: одеты, наоборот, в простую одежду, в спортивке в основном, серо-чёрной. Ну да, наушники на голове или в ушах, но это так, не раздражает. Хер их поймёшь, правильно-неправильные ребята какие-то.

Среди них есть разные вообще-то. Они и сами себя ловко, хоть и странно обозначают. Например, среди них есть боты – те, кто ничем не отличается, обычный человек. Или масик – самый аккуратный и утончённый, что ли, среди них. Над Лёхой-БДСМщиком сначала шутили втихушку, что он скуф, потом, как по иронии судьбы, с его изменениями, собственно, назвали его БДСМщиком. 

Они ребята были дерзковатые, но так, между собой, старались в общем не оскорбить других, и сами болезненно не любя оскорбляться. Девушек они, бывает, называют альтушками, пикми, ещё как-то, у них для них тысяча наименований, как у арабов полсотни наименований для разных верблюдов.

Особо нашим людям нравится у Уродов слово Тащер. Это такие люди, которые, как мы поняли, способны горы свернуть, когда потребуется, хотя не расположены к этому. 

Например, среди них образовался своего рода авторитет, парень, который пришёл на завод, когда началась ещё первая волна мобилизации, когда военное производство только налаживали под военные рельсы. Попробуем воспроизвести историю этого Тащера.

Урод один

Тащер стоит в очереди перед кабинетом начальника цеха. Одет в плотную осеннюю куртку, застёгнут на все пуговицы – так он будто защищён от внешнего мира. В больших круглых глазах (достались от матери) стоит неясный мандраж, страх перед неопределённым будущим. А в голове с самого утра мелькают постоянно одни и те же придуманные им строки:

стучит тревожное сердце

как колёса поезда

Привёл сюда дядька Дима, «шабутной» и говорливый мужик, лет тридцати пяти. Тащер устраивается, как видимо и большинство в очереди, для брони. Для отсрочки от участия в локальной войне. Не желая оказаться на фронте. Тащер подумал, что очередь из пятнадцати или скольки там человек здесь именно из-за брони. Он случайно услышал разговор местных рабочих, когда те прошли мимо:

– Вот так наплыв!

– Мужикам повесточка походу пришла…

– Или не стали ждать, когда придёт…

– Да правильно. Кому нужна наша грязь в мирное время!

Очередь состояла в основном из молодых, возраста Тащера или чуть старше, пяти-шести мужиков за тридцать и одной женщины с первыми морщинами на лице. У большинства были нерабочие руки: беленькие, без всяких трудовых мозолей, ссадин, грубой толстой кожи, как бы припухлой. Тащер невольно обратил внимание на это, зная, как выглядят руки дяди Димы.

Саша-то-есть-Тащер не знал специальности, по которой сюда устраивался. Дядька помог купить корочки слесаря-ремонтника в одной конторке. И ещё поговорил заранее с замом начальника, чтобы Сашу всё-таки взяли, несмотря на отсутствие опыта. 

И вот Тащер заходит к заму, который подытожил после недолгой беседы:

– Будешь под контролем Дмитрия, – на губах читается презрение, во взгляде и голосе некая давка на молодой характер. – Зарплата будет сначала по минимуму.

У Тащера кольнуло в сердце, когда на губах зама он заметил презрение.

– Хорошо, – коротко отвечает он. – Можно идти?

– Свободен, – начальник подписывает и возвращает бумаги, которые принёс Тащер. – Зови следующего.

Когда Тащер вышел из кабинета, ему показалось, что все в очереди смотрят на него с презрением. Это как будто выражалось в позе, в складках лба у мужиков, в хмурых бровях, в пристальном взгляде… Один мужик даже оценил его глазами с ног до головы, как бы пытаясь разглядеть, что за «чучело» перед ним (Сашу так называли когда-то давно в школе, чучелом).

– Следующий, – ответил Тащер, а в голове появились строки:

эти злые глаза

хотят меня разоблачить

Сходив на склад за спецодеждой, Тащер переоделся, спустился в цех и позвонил дядьке. Поговорив по телефону, стоял теперь и ждал в новой робе, с чистой оранжевой каской на голове, осматривался, тревожился. Цех казался бесконечно запутанным и тёмным. Станки разных размеров и форм, угловатые, страшные, казалось, толпились рядом друг с другом, а между ними стояли или ходили рабочие, что-то там делая. Пахло то ли пылью, то ли грязью, какой-то затхлый запах, а вокруг всё шумело, гудело, и многие из этих звуков сливались в какой-то общий монотонный звук.

страх мой как ворон

каркает за углом

И вот, как будто чудом выбравшись из этого лабиринта железа и мрака, возникла фигура дядьки Димы с большим гаечным ключом в руке. Он шагал быстро, с постоянной своей полуулыбкой на губах.

– Чё, Санька, пошли, – говорит он, здороваясь за руку с племянником. – Нормально всё?

Дядька хорошо знал Тащера, поэтому видимо угадал его настрой. Тащер же хотел оправдать помощь дяди в трудоустройстве, поэтому постарался как можно искренне улыбнуться и промолчал, чтобы вдруг не сказать лишнего.

Не успели они поздороваться, как дядя уже зашагал быстро, а племянник едва за ним успевал, боясь запнуться обо что-нибудь. Дядька поворачивал, заворачивал, спрыгивал, поднимался на каких-то выступах и шёл, бесконечно шёл, здоровался за руку с некоторым рабочими, некоторым кивал издалека, шутил с кем-то и, видимо, чувствовал себя как рыба в воде.

И вот они пришли в маленькую слесарную мастерскую, из которой куда-то ушли рабочие. На столе было несколько кружек, чей-то недопитый чай, большая упаковка дешёвых чайных пакетиков, сахар, ложки в стакане, пепельница, зажигалка. Рядом громоздился верстак, над ним – крючки и полки со всякими подшипничками, железячками, плоскогубцами, болтами, гайками и проч. Тащеру показалось, что тут чёрт сломит ногу, если нужно будет что-то найти.

– Сиди пока тут, Санька. Я скоро приду, – сказал дядька и уже вроде как ушёл, как дверь тотчас же открылась, и он добавил: – Если мужики заставят что-то делать, говори, что ты со мной по индивидуальному плану.

И дядя ушёл с большим ключом в руке, оставив после себя свою доброту, харизму и улыбку. «Что бы я тут делал один, как бы устраивался на работу!» – подумал Тащер. А через минуту-другую уже сидел встревоженный, представляя, что придут мужики и начнут что-то спрашивать, и нужно будет отвечать. Почему-то его это пугало. В воздухе пахло чем-то застойным… А если прислушаться, то в цеху можно услышать тонкий рёв чего-то металлического вдалеке, как будто бы металлу больно от того, что с ним делают. 

Мужики так и не пришли, вернулся только дядька:

– Ну, погнали на обход. Покажу тебе наше оборудование, по цеху пройдёмся.

И вот снова Саша едва поспевал за дядькой, и тот иногда останавливался, показывал руками, кивал головой, объясняя: вот какая-то раскатная машина, вот некая дробеструйная камера, вот какие-то там гильотинные ножницы. 

А в конце обхода, в первом пролёте цеха стоял древний пресс-пятидесятитонник, ну, наверное, лет так сорок назад сюда привезённый. Пол был новый, расчищенный, из пролёта убрано всё лишнее. За прессом, окрашенным в свежую синюю краску, работали в основном молодые люди в чистых спецодеждах. Рядом располагалась некая поворотная стойка буквой гэ с движком и тросом вниз, ещё рядом с прессом какой-то новый бак с трубками, датчиками и проч. Рабочие что-то настраивали на этом баке, пресс пока не работал, было что-то вроде технического перерыва.

– Вот, Санька, здесь из заготовок делают снаряды. Мы задолбались этот старый советский пресс восстанавливать. Сейчас зато круглые сутки снаряды клепает, не останавливается.

В Тащерском сердце кольнуло от фразы «круглые сутки снаряды клепает». Отчего-то больно было внутри, как будто он услышал что-то неприличное, плохое, гадкое. Сразу появились строки:

здесь молча клепают снаряды

чтобы убить человека вдалеке

Они прошли дальше, и за импровизированным ангаром из профнастила на паллетах лежали готовые корпуса снарядов, от них немножко парило жаром. Саше почему-то стало больно видеть всё это, кольнуло в сердце. А когда дядька Дима и племянник Саша возвращались обратно, уже покидая пролёт, Тащер услышал этот стонливый звук, протяжный и жалобный, страшный звук, как будто рвался и плакал металл. Он обернулся испуганно.

– Это так заготовку пресс давит, – объясняет дядька, улыбаясь. – Пятьдесят тонн в одну точку, понял?

Тащер ничего не ответил, он даже не понял, что ему сказали, такое у него было сильное впечатление. «Начинается…» – понял Тащер. Тащер вдруг как будто перестал ощущать сам себя и наблюдал за своим телом со стороны…

Вот он двигает ногами, но это не он двигает ногами. 

Вот он моргает, но как будто не он, а кто-то другой моргает. 

Цвета притихли, звуки стали как бы издалека, а в ушах появился тонкий звон. Была какая-то ирреальность происходящего. 

Тащер будто бы погрузился в воду и оттуда наблюдал мир вокруг.

Дыр был мир

восемь дыр

Запахи вовсе исчезли, Тащер не чувствовал их. Он, в общем-то, и не понимал, зачем нужны запахи, зачем нужно всё вокруг, зачем эти станки, этот бетонный пол, этот дядька впереди него, эта рвущаяся заготовка под давлением в пятьдесят тонн позади них… Дядька привёл его обратно в мастерскую, в которой уже сидели рабочие, пили чай и курили. 

– Смотри, щуку на два кило поймали, – показывает один рабочий другому со смартфона и объясняет какую-то брехню, по-другому не скажешь. – А вот чебаки здоровые, острогой долбили.

Они обратили внимание на Сашу, один протянул руку и сказал как-то невероятно идиотски «здорова», тогда Тащер тоже протянул руку каждому и поздоровался. Казалось всё это бессмыслицей, нелепицей, глупостью. 

Почему так глупо придумано, что нужно жать руку? 

Саше было неприятно, что он ничего не понимает, но не мог ничего поделать с собой.

Как будто кто-то насильно засунул его под воду и заставил наблюдать за миром через эту призму. 

Как можно говорить о рыбалке, когда в другом пролёте делают снаряды, а где-то там идут военные действия, убивают людей…

говорить о рыбалке

и долбить острогой чебака

пока снаряды убивают кого-то там далеко за горизонтом

Потихоньку приступ отпускал, ослаблял хватку, и Саша снова начал чувствовать мир, стал снова что-то понимать.

– Чё это за фигня, острога? – спрашивает один рабочий другого через какое-то время. – Типа гарпуна, что ли?

– Это копьё, а на конце много острых игл.

Тащер стал вникать и немножко понял разговоры рабочих. Они любили рыбалку, поэтому и обсуждали такую, казалось, брехню, как «острогой долбить чебака». Теперь Тащер подходил рассудочно к своим впечатлениям, как будто после долгого чувства бессмыслицы хотелось опоры под ногами. Дядька Дима сидел тут же за столом и молча курил. Когда Саша посмотрел на него, их взгляды случайно встретились.

– Чё, Санька? – дядя улыбнулся.

– Да ничего, – тоже улыбнулся Саша (он понял, что сейчас нужно улыбнуться). – Жутко заготовка ревёт, когда на неё пятьдесят тонн давит.

– Ага, – вмешался в разговор какой-то рабочий со смешливыми глазами. – Как будто бабу целки лишают.

Какой-то ещё мужик посмеялся, подслушав разговор, дядька Дима улыбнулся шире, рабочий со смешливыми глазами подмигнул Саше, а Тащер рассмеялся (сам того не ожидая), и вдруг стало легко.

– Смотри, – дядька показывает какую-то механическую руку на смартфоне. – Это китайский станок в соседнем цехе. Такая рука вытачивает оболочку снаряда минут за пятнадцать. И не надо самому подцеплять заготовку.

– А это на какую технику снаряды, интересно? – спросил дядьку ещё какой-то мужик.

– На гаубицу вроде, – говорит дядька. – Или самоходки.

– Ловко эта китайская рука заготовку хватает, – говорит Тащер.

– Скоро у нас такая же будет, – отвечает дядька Тащеру со своей полуулыбкой. – Рядом с пятидесятитонником в первом пролёте.

Тащер слушал молча, и было забавно, как дядька хвастается как будто этой китайской рукой… Тащер видел: вот рука хватает заготовку с конвейера (суставы работают с таким звуком, как в фантастических фильмах), переворачивает её, потом перед ней открывается дверь какого-то станка, рука засовывает заготовку внутрь. Слышны из-за двери такие звуки, как будто кто-то мечом полосует человека… Тащеру было смешно (сам того не ожидал), он готов был расхохотаться как дурак.

***

А почему, спросите вы, собственно, Уроды? Дело в том, что когда им скажет начальник «Я тебя уволю» или другие похожие слова за какой-то косяк или когда заставляет делать то, что Уроды не должен делать по перечню обязанностей – они молчат, в этом их психологическое оружие. 

Им ещё не надо лишнего. Если, например, сказать ему, мол, оставайся на подработку за двойную оплату, так он откажется. Премию порежу – режь. Уволю – молчит. А если Урод способный и ему предложить, пойдёт в мастера? Он скажет, что нет, не пойдёт.

«Что за уроды такие?!» – пожаловался на них раз начальник, наевшись их безразличия. Его ещё раздражало, что и работу при этом ведь вроде как делают, хотя и не так быстро, как хотелось бы.

А вот если Урод постарше, лет тридцать хотя бы, спросишь у него: «А ипотека? А жена?» Он ответит: «Съёмная квартира у меня». Тогда Уроду в ответ: «И не стрёмно в съёмной халупе?»

«Ну и что, что ипотека? – ответил один смелый Урод. – Жить ради квартиры. Жопу рвать, говоря по-вашему. Зачем? Лучше покой».

Правда, стоит сказать, они могут и на подработку пойти, и наладчиками стать, если нужны деньги позарез. Но это совсем редкость. Если, например, младшего брата на ноги поднять или закрыть кредит после покупки нового компьютера.

А вот компьютер, кстати. Чем заняты Уроды в свободное время? Смотрят кино, играют в игры, слушают музыку. А если погода хорошая, Уроды неожиданно шляются по городу тихими вечерами, как вампиры, когда солнце пригаснет, и что-то там вяло общаются.

Да неплохие в общем Уроды.

Сон номер девятнадцать

Дурацкий Алексеич

Серия номер семь – «Скучно, а потом – спокойно»

Оказалось, однако, что инженеры, заложили запас прочности – стабилизацию костюма на большие высоты.

Мария обиделась на Павла Алексеевича, перепугалась насмерть, а он только и знал, что повторять дурацкий аргумент:

«Просто на мгновение захотел стать большим и свободным», – он вспомнил эту фразу из какой-то второсортной книжки про космонавтов советского времени, он читал её, лёжа после вырезанного аппендицита в больнице, не найдя более интересного занятия, и вот эта фраза единственная понравилась в тягучем затянутом тексте.

«Это ты себя мужиком, видно, захотел почувствовать! Вы…ться!» – как-то так, неожиданно-резко парировала Мария.

Она решила сделать ему своеобразный подарок в знак примирения. Во-первых, они спали в одной кровати в обнимку в крайнюю ночь, а, во-вторых, на следующий день она с его согласия ещё до входа в капсулу телепортации нажала комбинацию кнопок на шлеме, и перед глазами Алексеича явилась темнота, а в ушах образовалась жуткая, как будто вакуумная, пробка, отчего ничего не стало слышно. И через долгое время этого непонимания, водимый за руки кем-то, он увидел, наконец, громадный невиданный раньше заводской цех внизу.

«Вот печи, где выплавляют латунь, – показал один из подопечных, Лао с узким разрезом глаз. – А здесь пила режет на куски, а вот станки, где вырезают внутренность этих кусков. А вот пресса, где штампуют будущие шаровые краны из этих нарезанных обработанных лютневых заготовок.

Тут делают ручки. Тут шарики внутри крана. Тут нарезают резьбу. А тут цех сборки, где краны проверяют, чтобы каждая деталь подходила, собирают целиком, раскладывают в коробки и складывают на паллеты, которые потом увозят грузчики на электророхле за территорию цеха.

«Выгодный бизнес… Таких цехов много… Помогли китайские партнёры… Тут их станки… На вырученные деньги можно вкладываться в исследования микромира…»

Потом втроём они прошли внутрь экстра-мухи, Мария с согласия Павел Алексеевича снова нажала комбинацию, снова мрак и вакуум.

Когда Павел Алексеевич снова стал видеть, то оказались они внутри красной пещеры. Он не сразу понял, что они парят внутри рта рабочего, спящего на рабочем месте. Павел Алексеевич поразился, как вкусовые сосочки похожи на живые пещерные сталагмиты, он когда-то увлекался книжками о спелеологии и другой ассоциации не мог подобрать.

«А сейчас держитесь», – Лао подмигнул, и экстра-муха под управлением его ловких рук села на середину языка. Рабочий закашлялся, и экстра-муху выстрелило наружу. Полёт стабилизировался, так что никого не успело затошнить.

«Вот, – пространно сказала Мария. – Трудится человек ради вкусовых сосочков. Этот рабочий в выходные поест, наверное, жирного шашлыка. И дети, и жена его поедят. Мелкая власть над материей ради удовлетворения вкусовых сосочков…»

А Лао нажал на кнопку в экстра-мухе, и она кольнула рабочего в запястье. Тот сматерился, вышел из своего укрытия и теперь продолжил работать, не прячась от труда в тайной каморке.

Как объяснил Лао, он замначальника по воспитательной работе рабочего коллектива. Иногда тайно следит за тем, кто работает или не работает, и «кусает», если кто удумал лениться.

Много ещё чего интересного они видели. Например, жёлтые лунные кратеры и рифы необработанного куска латуни.

«Всё красота, – пространно откомментировала Мария. – А человек не видит, только тяжкие деньги куёт… ради вкусовых сосочков. Даже на природу ездит по выходным ради шашлыка и телесной радости свежего воздуха. Тело одно. А ещё бы о любви к Христу подумали и о вечной жизни…»

Павел Алексеевич не понимал слов Марии. Отчасти соображал, конечно, но виделось это бредом, как будто его убеждают в том, как мир на самом деле не устроен. Он хотел было ответить, что когда поселился в подвал на родном, а не на этом заводе, то не сказал бы, что всё это было ради удовольствия тела, но не сказал. Он решил просто поведать историю без выводов:

«А я вот на заводе проработал десятки лет. Пришёл юнцом безусым, кое-что знающим, конечно, но так, по верхам. Кроме члена, извините, уже и молоток держал, и кувалду, а кроме как девчонок щупать, мог и чертежи читать. Отработал слесарем пятнадцать лет. Дослужился до бригадира. И надоело. Мне предлагали мастером, не захотел. Скучно. 

Так и мыкался по профессиям: сварщик, электрик, оператор, а потом и наладчик станка, и упаковщиком колёс даже поработал, и за пресс вставал, и снова в слесаря шёл, потом в слесаря-электрика. И так я устал и навидался всего, что стало скучно. Ещё лет двенадцать по инерции трудился слесарем-электриком, как стал злым и старался отнекаться от работы, хотя на самом деле добряк по жизни в общем. А как Лариса умерла, ещё полгодика помытарился на одном месте, а потом сбежал в подвал, никого не предупреждая. 

Я и сам не помню этот переход – жил себе и жил, работал, а потом оп – и проснулся в подвале в куче тряпья. Потом вещички перенёс из дома, а дом забросил. Отключил все коммунальные услуги и был таков в подвал.

Придумал себе замечательный быт. Научился разводить споры, чтобы выросли грибы, и стал делать грибной чай. Как научусь заново у себя на даче делать такой, приглашаю к чаю».

Мария рассмеялась громко и даже как-то обидно, но, увидев смущённый взгляд Павел Алексеевича, извинилась:

«Я это не со зла, как вы понимаете. Просто забавный вы быт вели, получается, ей богу!»

Павел Алексеевич в её словах и ласковой интонации уловил что-то приятное, одобряющее как будто, и продолжил вспоминать с ещё пущим энтузиазмом:

«Впрочем, кроме чая, там жрать и нечего, приходилось иногда вылазить и идти через проходную, там в почтовое отделение за пенсией, и запасаться давай продуктами, печеньем там. А иногда сухпай покупал в военторге. Правда, как начали летать стальные птицы, сухпаи через раз бывали. Да и нужны мне больно эти сухпаи. Я лучше наберу себе лапши китайской, забью ей холодильник, а ещё овощей и грудку. У меня же холодильник на заводе был, который я двадцать лет назад привёз из дома, чтобы с работягами пользоваться. Ну вот пришёл своё забирать в подвал. Мастер потом ругался, мол, не твоё это уже, а мне плевать на его нотации, я же принёс из дома! Вот хер моржовый тоже выискался. Пришлось товарища из дальнего цеха попросить помочь, вдвоём унесли «Бирюсу» мою родную. 

А электричество, это сознаюсь, своровал из сети завода. Мне за это пытались высказать, что ворую энергию, уже не из дома принесённую, ну да простили мне. И за жизнь в подвале без пользы тоже простили. Я, может быть, больше всех их взятых заводу отдал, оттарабанил столько лет и столько профессий поменял. Везде пользой пригодился. А бесплатное электричество и жилплощадь в подвале – это, считай, беру то, что недодали. Всякое ведь бывало, и недоплачивали в конце восьмидесятых по сравнению с частными заводами, где молодые в два раза больше, бывало, гребли. И в середине девяностых платили бесплатным молоком и металлоломом. Правда, и сидели больше без дела, и пили на работе, как на даче. Но уж тут как говорится время обязывает, каждый, как мог, веселился.

«Вот, – сказала Мария осторожно. – Вам дай вою, работягам, так вы и будете сидеть на бесплатной даче и пить…»

Алексеевич вспомнил про алкашей, наоставлявших бутылки в доме, когда он вернулся из подвала.

«Ну как же, была великая идея… социализма, – с сомнением сказал Павел Алексеевич, почувствовав некую непредставимость фразы «социализм», что это такое и как. – А сейчас вот новая идея, войны с врагом, как в сороковые… – с ещё большим сомнением сказал он и тайно загрустил. Поглядел из окна экстра-мухи (Лао расположил её на стеллаже рядом со сверлильным станком) на сверлильный патрон, крутящийся и бросающий стружки и на мужчину сорокалетнего или около того, который стоял рядом и ждал, пока закончится автоматическая работа сверлильного станка. Сверлит-сверлит. Зачем? Покоряет материю, как-то так завещал Ленин… А зачем? Ради того, чтобы потом лист просверленный использовать где-то.

Для пользы производства.

А зачем? Чтобы заработать деньги. Ну и что. А дома дети, наверное, и жена. И вдруг какая бабушка в семье болеет, нужны деньги. И что? А зачем жить-то?! Покорение болезни ради покорения болезни. Покорение материи ради покорения материи. Ради вкусовых сосочков. Павел Алексеевич довольно усмехнулся, ощутив вдруг случайно весь ход мысли Марии. Была в них некая тайна. Вот только про Бога всё мелет…

«Знаете, Паша, – сказала Мария, как равная с равным. – Я уважаю ваши идеи, и как человека уважаю. Но вы послушайте, как я вижу мир. Может быть, вам того же захочется…»

«Мария философ у нас, и поэтесса», – сказал Лао.

«Ой, ну какая поэтесса. Ладно. Я вот что хочу сказать… Давайте сначала выберемся поближе к небу, а тот тут душно и громко, мысль как будто марается и вязнет…»

Капитан корабля направил экстра-муху под самый потолок, мимо мостового крана и колонны с налипшей на ней грязью, похожей на сталактиты, как и вкусовые сосочки, мимо огромного купола-светильника поточного в одно из приоткрытых окон, через которые проникал в цех дневной свет. Капитан Лао выбрал выступ на крыше, с которого было видно огромное поле, и небо над ним, и какие-то мелкие здания на горизонте и прочее.

«Вот представьте такую метафору, Павел Алексеевич. И вы тоже послушайте, наш капитан, я вам такого ещё не рассказывала. Вот представьте, за небом – огромный бесконечный космос. Но среди этой бесконечности где-то есть центр, и там сидит Бог. Представьте, что это сгусток созвездий».

Павел Алексеевич представил. Капитан иронично зевнул, но слушал.

«И вот как планеты в созвездиях живут по удивительным гармоничным законам, так и атомы внутри клетки действуют по схожему закону. И бесконечно большое в космосе равно бесконечно малому внутри атомов, говорят, что это базон хигса. И представьте, что человек – это единственное существо во вселенной, у которого есть душа. Бог премудро создал всё, для нас это эволюция в несколько миллиардов, для него это даже не секунды, а происходит всегда и сразу, каждое мгновение есть часть вечности… И вот если человек выберет плоть, что вы и выбрали у себя в подвале или даже потом у себя на даче (а ведь это суть тоже самое), и выбрали жизнь недуховную, не жизнь ради души через любовь к ближнему как к себе самому… И когда будет второе пришествие Христа, вы не научитесь любви, и когда плоть умрёт, не останется ничего. И душа в вечности будет как в аду, ад и будет то, что ваша душа, Павел Алексеевич, не научилась любви.

Все души научились любить. А вы нет. И не будет вертела и сковородки, как на картинках в Средние века, а будет ужас нелюбви… вечная нелюбовь, Павел Алексеевич. Страшно! Это и есть эти вертелы и сковородки, только пострашнее, может быть. Представьте, все любят друга друга, а вы никого…»

Страшно. Алексеевич пожал плечами.

«Без любви, без света, в своей мучительно-вечной самости…»

Павел Алексеевич снова перестал понимать. У него немножко заболела голова. 

Больше они не уменьшались, не летали на экстра-мухе, Павел Алексеевич попросил.

Они теперь бегали не в уменьшенном, а в обычном мире, по парку. Мария меньше рассуждала обо всяком. Видно, путешествие в мир букашек наводило на неё философские рассуждения, а в обычной бытовой жизни они улетучивались, как алкоголь. Иногда, правда, перед сном, когда звуки в мире приглушаются, а то и вовсе умирают, она, лёжа под боком у Павла Алексеевича, задевая своими волосами на голове волосы на его подмышке и груди, говорила полушёпотом и отстранённо:

«А если вот внучка моя умрёт, то ради кого… Иногда страшные мысли, Паша, лезут. А представь, будет Второе пришествие, а я так и не научилась её любить… и буду там как в аду…»

«Ну хватит! Что ты как дура!» – крикнул неожиданно для себя зло Павел Алексеевич и тут же остепенился, проведя рукой по волосам Марии:

«Извини дурака старого. Что-то я не в настроении, устал…»

«Да я и сама, дура старая, – она улыбнулась, повернув голову к нему».

«Ну какая ты старая, тебе всегда восемнадцать».

Мария хихикнула, что очень понравилось Павлу Алексеевичу, целовнула его в подбородок и сказала:

«Давайте спать, Паша».

Они отвернулись друг от друга, зная, что не привыкли спать ещё в обнимку, отчего не получалось провалиться в сон, и скоро засопели, сначала он, потом и она.

В другой раз также перед сном, лёжа рядом, Мария прошептала, не глядя на него, отстранённо, как и тогда:

«Вы любите Баха? Иногда я представляю, что… вот так закроешь глаза под его Сицилианну и улетаешь… из горизонтальной необходимости в вертикальную свободную вечность…»

Несколько секунд молчания, и Мария просто предложила спать, только в этот раз сначала засопела она, а потом и он. Слава богу, как сказал он однажды, со сном по большей части у обоих в порядке.

Лето шло на исход, осенний гадкий ветер уже дул за шиворот. Неделя осталась до возвращения школьников и студентов с каникул, и у Марии постепенно прибавилось работы. На пенсии она не отказывалась от работы, чтобы мозг не переставал нормально функционировать, она хотела бы пожить в здравом уме последние сколько там лет до смерти и называла это маленьким грешком против души: «Да, беспокоюсь о здравом уме. Тут как Богу будет угодно, конечно, а всё же чувствую, что он меня и направляет: работай, Мария, и будет тебе счастье».

Студенты обращались к ней за консультациями, чтобы пересдать экзамен. Один человек, рассказывала она Алексеичу, предлагал даже заплатить за «изготовление курсовой работы в короткие сроки, а именно в три недели». Мария могла бы и за пять дней написать, даже и без нейросетей, которыми умело пользовалась внучка, а отказалась, считая это неправильным: пусть студент сам учится соображать. Хотя знала, что тот обратится к другому специалисту и всё тут, но на себя не хотела брать грех. Объяснила Алексеичу за чаем на кухне во время завтрака:

«Я таким образом проявляю любовь к нему. Я тоже пожелала бы, чтобы мне отказали, когда я просила сделать некую подлость. Изготовление курсовой, как выразился этот молодой человек, подлость не самая большая. А всё же нехорошо, я считаю».

Честно сказать, Павел Алексеевич в этот период очень скучал. Внучка была сама по себе, Мария ушла с головой в свою комнату перед ноутбуком, преподавая онлайн, а то и вовсе приглашая на дом школьников и студентов, репетируя их по разным предметам, связанных с литературой, философией и русским языком. Некоторые студенты и вообще задерживались, и Алексеич стеснялся выйти на кухню, чтобы присоединиться к их заумному разговору.

Зато Павел Алексеевич сделал несколько полезных дел по дому. 

А потом заскучал ужасно. Ему стало неловко с Марией, и она как будто отстранилась, и однажды попросила:

«Слушай, Паша, что-то произошло, я плохо стала спать, когда мы вдвоём, мог бы ты на диван пока? Это временная мера».

Павел Алексеевич думал, что так ему деликатно намекают, что он загостился, и целые сутки решался, чтобы подойти к ней и поговорить. Он так измаялся и страдал от безделия в эти последние сутки, что любое событие становилось ярким пятном, подобно взрыву.

Алексеич вот привык, что иногда где-то вдалеке слышны хлопки, которые могли оказаться сбитыми, а то и прилетевшими куда стальными птицами (один раз они попали в остановку, и умерла бабушка, о чём сообщили, конечно, в местных новостях). Но тут то ли ближе послышался удар, отчего Алексеичу почувствовалось ударная волна на теле, то ли был как оголённый нерв в последнее время. Увидев Павла Алексеевича, затаившегося как будто на диване, сжатого в себя, Мария ободрила его шуткой:

«А представьте, если бы застали этот хлопок в уменьшенном виде. Мы бы, что называется, обосрались бы, как говорила моя прапра».

В этот момент, когда она пошутила про «обосраться», он подумал, что это удачный момент для того, чтобы объясниться, но опешил снова и только блекло улыбнулся, а Мария дежурно улыбнулась в ответ и ушла по делам. Она, судя по всему, не тяготилась его обществом и думала, что он сам собой как-то попрощается и уедет.

Другим ярким случаем стал репортаж из вечерних новостей, в котором на их завод приезжал министр обороны. Его сопровождали неандеры, тем самые четверо крепких ребят низкого роста. Судя по репортажу, вокруг завода возводят дополнительный противоптицевый купол, а на самом заводе расширяют производство снарядов и гранат.

«Мой! Мой!» – воскликнул радостно Павел Алексеевич, чуть было не сорвавшись на неприличный крик. Виды своего завода и знакомых коллег даже на фоне, за неандерами и министром обороны, захлестнули чувства Павла Алексеевича, как град пощёчин после морока. И это было вторым ярким событием за эти сутки. И оно ещё было как будто знак, что скоро Павел Алексеевич вернётся домой.

А на следующий завтрак он решился поговорить с Марией, она ему ответила:

«А что мы? Я хотела с тобой поговорить, но подумала, что лучше ты сам. Уедешь или поговоришь. Что-то ты точно да сделаешь. И вот сделал, за что горжусь тобой, хотя мы так далеки друг от друга…»

Павел Алексеевич, как обычно с ним бывает, краснел то ли как школьник, то ли как обозлившийся внутри себя крепкий мужичок, в коем бурлит энергия, способная разорваться вдруг. Мария видела его состояние, а что вот у неё на уме, понять было сложно, и это походило на заботливое, но в общем холодноватое равнодушие. 

«Я решила… Можно на чистоту, Паша? Мы же не малые дети. Я решила, что смогу полюбить такого простака, как ты, как саму себя. Не могу…»

Павел Алексеевич хмыкнул в сторону и отвернул голову, снова поднял голову и сказал дрожащими вдруг напряжёнными губами, пытаясь продавить сквозь них ровную управляемую злобу:

«И что же дальше? Ты меня выгоняешь?»

Он вспомнил еще, это было как вспышка – в девяносто седьмом, когда они с женой поругались, он ушёл к другой женщине, она его на десять лет моложе, так она его кормила, спала с ним, а когда он помог с ремонтом в квартире, потихоньку выдавила его. Чем-то та ситуация напомнила, только что Мария ничего не просила, но тем не менее как бы выдавливала, за что спасибо – а не просто там выгоняла.

«Я грешница, вы меня извините».

Павел Алексеевич хмыкнул снова, варёный рак с покрасневшими от полопанных капилляров глазами и попытался подвести некий итог:

«Ну что ж…  Тут как говорится, – он по-дурацки совершенно развёл руками, чувствуя, что то ли переигрывает, то ли недоигрывает. – Ну, тут как говорится, спасибо за хлеб, как говорится, – снова развёл руками. – Как говорится, спасибо за хлеб, – Павел Алексеевич забыл расхожую фразу «спасибо этому дому, пойдём к другому», вот и заладил про хлеб с паразитским «как говорится». 

Марии, видимо, было мучительно на него смотреть, потому что она так жалостливо сделала бровки домиком, как в идиотском каком мультфильме. 

Потом, уже, отъезжая в трамвае до вокзала (Мария просила дальше трамвая не провожать) Алексеич сматерился внутренне, вспоминая это безобразие – свою сценку: «Вот б… заладил! Хлеб да хлеб».

И чем дальше он продвигался от дома Марии до дома своего, уже не могучи заснуть в плацкартном вагоне от мучавших мыслей, тем уходил от вины самого себя к обвинению Марии, чуть ли не шептал, с трудом удерживая слова в глотке:

«Манипулянтка…

… Сектантка

Знаем…

…таких!

Пава б…!»

И представил Алексеич самку павлина.

Так он с ней мысленно и попрощался, и уснул крепко, проспав ещё сколько-то там часов до своего города, даже ни разу не сходив поссать, разглядывая в полубреде образы во сне, как смазывает ссаниной рельсы, чтобы тот мчался быстрей. Он чувствовал, как ловко у него получается менять скорость движения состава своим незамысловатым изобретением.

Проснувшись потом и поссав, одевшись и собрав вещи, глядя в тамбуре на мелькавшие мимо деревья и здания, взгрустнул, по сердцу полоснуло тоской, потом разозлился на себя за это, и на сердце плеснуло злобой.

Сошёл с поезда наэлектризованным, стало даже чесаться в пятке, а почесать было неудобно, потом и в спине зачесалось. Павел Алексеевич зашагал полудурком, так про себя и подумал, мол, полудурок, а ничего не мог поделать. Его злило потом, что на эскалаторе люди стоят, а можно было бы подняться раньше времени. Потом раздражала толпучка людей. 

И особенно не понравились две группки, одна из бабушек и одного дедушки, какие-то артисты, видимо с гастролей или на гастроли, а также – не такая яркая, молчащая толпа парней и девочек в спортивных серо-чёрных костюмах. Сперва подумал, что хулиганьё, потом пригляделся: нет, разглаженные лица, благородные, что ли.

Один из них глядел за окно, где была виден поезд, стоящий на перроне, и толпучка людей, спокойная стоящая или слоняющаяся.

Девушка стояла в наушниках и тихонько пошатывала головой из сторонки в сторонку. 

Другие лазили в телефонах. «Дебилы в дебильниках б…», – возмутился Павел Алексеевич про себя. Ладно был сидели, так они мешают ему пройти. Он прошёл между сиденьями, думая так сократить путь, но не заметил, как чуть не наткнулся на этих ребят, о чём-то зло задумавшись, вспоминаю паву Марию. Ребята его не заметили, находясь как бы вместе, а как бы и по-отдельности, летая вместе в облаках. Впрочем, когда Павел Алексеевич сказал одному, торчащему в телефоне, – «ну и чё встал? дай пройду», – тот сразу среагировал, поглядев спокойно в глаза агрессору:

«Ну что ж… проходи»

«Проходи?! Это ты мне? Ублюдок!»

Молодой человек шепнул потом из-за спины, обращаясь ко второму в телефоне:

«Кринжовый дед».

Павел Алексеевич обернулся и зыркнул на них, но те никак не отреагировали, не глядя даже на него. «Наркоманы, что ли…» – подумал. Странным образом, после столкновения с этим в телефоне ярость поутихла, а когда он шагал уже до трамвайной остановки (любил он трамваи), больше не чесалось в пятке и спине. А виды на родной город из трамвая отдаляли все прошлые беспокойства. 

Он ещё вспомнил, как подобно поругался с похожими ребятами, только на автовокзале, год назад, когда ездил на могилку к дальним родственникам. Один из них плюнул на воздух, ветром дунуло, и харчок попал на Павла Алексеевича. Тот парень был постарше лет на десяток-другой, чем те ребята.

«Сынок, ты плюнул на меня».

И те ребята тоже были в спортивных костюмах, только лица какие-то угловатые и самодовольные. И тот, кто плюнул, сказал:

«Извини, бать. Не спецом. Убери сам, если не в падлу, а ветру не прикажешь».

Павел Алексеевич, конечно, убрал, достав платок из кармашка рубашки, но что-то тон этого парня не понравился.

«Уважение проявил бы, сынок».

«Слышь, дед, ты откуда такой авторитет выискался? Сказал же, я не думал в тебя плевать», – и сказал так, будто плюнул.

Кончилось всё тем, что Павел Алексеевич мысленно хотел втащить тому в бороду, но передумал, решив, что «на такое говно жалко сил», и просто молча отошёл. А вот в другое время добился бы уважения. Такие вот ребята с нагловатыми рожами никого не уважали, их в своё время Павел Алексеевич здорово учил, то словом, то и делом – обычно попадая точно в челюсть.

***

Вот он и дома, вернулся вглубь страны… Порог дома встретил его запахом земли и затхлого дерева.

Уставши от поездки, он захотел тишины, на следующий же день пошёл на кладбище к Наталье. Он пришёл в такой-то сектор. Посидел на могилке. Знал он по-прежнему, что нету там «нихрена под землёй», хотел только верить в это. 

И чем больше сидел тут на лавочке и глядел по сторонам, тем больше ему казалось, что души бродят меж деревьями. Раз он даже оглянулся резко, услышав некий хруст, как шаги, и стрельнуло от боли в шею, значит, потянул. 

Особенно таинственно стало, когда зашло солнце за грязные полутучи-полуоблака, и ветер, промозглый, загулял среди деревьев, оградок, крестов и памятников, дунул в поясницу из-под лавки. Казалось, что воздух прощупывал, чтобы в один момент так дунуть, что свернёт шею старику. Так всё это ощущал Павел Алексеевич, не могли толком объяснить, что с ним происходит. Догадался, наконец: это всё Мария так подействовала со свой мистикой.

Привыкши твёрдо стоять на земле, как думал про себя Алексеич, не пускаясь в страшные сказки, как ребёнок, Павел Алексеевич отхаркался громко, как бы отпугивая жуть и растворяя её, двинулся к столбовой дороге, не попрощавшись даже с женой, что обычно он всё-таки делал, считая это правильным. И со столбовой дороги вернулся домой.

А ночью, почувствовав одиночество, сосущее в сердце, захотел повидать – ну как повидать, якобы повидать – своих родственников. И зашёл вглубь кладбища, посетил несколько родственников и даже зашёл к прабабке своей Натальи, она ещё в начале кладбища была. И удивился Павел Алексеевич, что тут был уголок свежих могил, так сказать, хорошо обставленных, умирали тут почтенные люди: воины идущей войны против Сатаны. «Всё же есть в мире зло, и мы боремся против него… имя ему Сатана… А не то, что Мария говорит, мол, ад это в раю чё-то там, и рай, и ад, тьфу ты, голову сломаешь. Пава б…».

Сел он на могиле прабабки, смахнув газетой пыль на покосившейся лавке, сел, поглядел на погибший памятник без фотографии. Одни только даты, имя и фамилия.

Странно, решил он, что так соединились – могилами – два поколения. Павел Алексеевич представил, что прабабка умерла на поле сражений против фашистов, и они совали ей под ногти иголки, как Зое Космодемьянской. Черти фашистские! Павел Алексеевич взглянул на памятник и хотел представить, как выглядела прабабка. Неизвестно, как она там умерла, что-то Наташа так и не рассказала, странно… Может, и вовсе бесславно погибла, а то и вовсе от репрессий. Во всяком случае воевали же против фашистов… Павел Алексеевич потерял нить своих мыслей. 

«Фашисты…. Что фашисты? Сейчас вот не-фашисты хотя, а тоже вот война, и ставки выше – против самого Сатаны… Жутко. Может, и есть Сатана в самом деле?» «Есть-есть…» – пошёптывал как будто ветер.

Но почему-то он решил, что нет никаких надежд одолеть Сатану. Вот чувствовал он, а не мог объяснить, что могилы начала прошлого века не одно и то же, что могилы сегодняшних бойцов сражения против Сатаны. Как-то так сама жизнь подсказывала, что это не так, он представлял сегодняшних бойцов и не видел в них коллектива. Каждый умер по-отдельности… У Павел Алексеевича заболела голова, и он встал и ушёл домой в расстроенном, смятенном, непонятном настроении.

Дома занялся домом, чтобы мысли расправились, подмёл везде и полы вымыл, и вот темнело, Алексеича поклонило в сон. Он принял летний душ по-быстрому, так, чтобы не успело вытравить сонливость, и с полузакрытыми глазами дошагал намеренно-рассеянно, скинул с себя одежду у кровати, оставив прямо на полу, лёг на спину, заложил руки за подушку, сматерился шёпотом от того, как ему было хорошо, и на границе яви и сна к нему пришла мысль: он мог бы так жить миллионы лет, ничего не меняя, занимаясь домом и участком. 

Он почувствовал себя бессмертным. Лицо его разгладилось, повисла на нём блаженная полуулыбка.

Сон номер двадцать

Мыши краснопёрые

Призрак затёсывался на окраинах городов. В разных подвалах. В тихих местах, где известно, черти водятся. Призрак заражал бедолаг, поражал мозг, как алкоголь, только со временем он перестал выводиться. 

Заражённые получали болезненную акцентуацию мысли, за которой следовали твёрдые уверенные действия.

Вот один из рассказов очевидцев, злых молодых неандеров (а не все неандеры таковы), которые выполняли в новом обществе грязную, но нужную работу. Доподлинно нам, конечно, неизвестно, что там случилось, поэтому всё будет снова выглядеть, как сон, как образная реконструкция. И давайте договоримся: сон – ложь, но в нём – намёк.

***

После первого пропущенного организм заработал как песня залихвастая. Ой да бодрит дух первая пропущенная нога или рука бойца напротив. И вот уже льются мои движения как певчие строки:

Нырок под второй удар

Ответный удар в печень

Отход и бросок в ноги

Добивание на земле.

Драка в зале спортивном лихо всякую дурь вышибает и оставляет сущность жизни, лишив шелухи ненужной. Один бой, второй, третий…

«Давай-давай, Николка, насовывай, на характере дави, он тебе поблажек ой не даст, точно не даст».

Не знаю, как для других в зале бойцовском, а для меня такие речи тренера журчат как предсказательные. Всегда выигрываю, если он подобное скажет. И не боюсь ничего. Потому что и бояться-то нечего в зале современном: если травма какая не очень серьёзная, достаточно часок-другой в каэнэровской капсуле полежать в релаксной комнате, и заживает всё как на собаке и быстрее даже. Хороша всё-таки дружба наша с империей китайской, технологии их что надо, то надо.

В этот раз без травм у меня обошлось. Спасибо тренеру за это, и бате моему, от которого дух я получил через гены его. Богу спасибо. И президенту нашему, что дал нам такие залы стопрекрасные.

Хорошо жить в возрождённой нашей империи!

Время почти ночь, а я иду бодро с тренировки, зимний воздух вдыхаю, сумка через плечо каэнэровская. Налегке, на фоксе шагаю по темной улице без фонарей. На бешеной собаке будто бы мчусь. Красиво иду через старые дворы-развалины, остатки от двухэтажек древних. Остовы или как там их называют. Бетон, стены, куски зданий без крыш. Двухэтажки брошенные как древние чудовища. Немного их тут целых осталось…

В одном из этих домов, знаю, лет десять назад музей был прошлого. Совка музей, как говорил мой батя, человек правильный, верный, таков мой батя. Там собирались эти, марксисты, и обсуждали советское дерьмо. Батя мой с ребятами ой да дали там жару отвечаю, в музее крамольном несколько лет назад…

Ой да валите вы в ад, марксисты грёбаные, за пролетариев всех стран говорящие!

Поломаны их кости были здесь, вон в том доме полуброшенном, с тёмными провалами окон. Побиты носы и челюсти вражеские, кровь их похаркана-отхаркана. Сгнили марксисты в тюрьмах наших белокаменных давно.

Хорошо-то как шагать по району униженному, порушенному силой и временем, и понимать, что мы выиграли, дали жару остаткам коммунистических червоточин. Это ведь самые вредные враги, трудновыводимые, марксисты сраные. Разные враги были, но те быстро сдулись. А эти нет, потому что за ними массы…

А всё же победили мы!

Особенно бодро ощущается приток кровяной к башке в этой локации, где мой батя дела делал, где брал марксистов, мочил, приятно здесь погулять. За дело батя мочил, дела делал. 

И в этих старых дворах особо мерзкие краснопёрые активизировались снова…

Перепутали юг с севером, не поняли ещё, кто друзья, а кто враги. Мы с каэнэровскими теперь всё наладим. От них технологии великие и заводы мощные, от нас – дух воинский неистребимый, Богом ниспосланный нам.

И знаю я, что вон в том домике…

На конце старой улицы…

В двухэтажечке древней, в подвале…

Ещё отогреваются марксисты недобитые. 

Остатки сладки…

Ой да пидоры вы мышиные! 

Прячетесь там и мечтаете о пролетариях всех стран счастливых. Ой да дети вы невоспитанные! Ой да президента нашего не слушаетесь и не хотите примкнуть к великой монархической нации нашей, против Сатаны восставшей.

Недобитки фаршмаковские, чушпаны краснознамённые, краснопёрые долба…ы! Батю вы погубили моего уж год как, остатки мразей марксисто-коммунистических!

И вот стоят ребятки наши в нескольких домах от этого дома краснопёрого, у двухэтажки б…о-советской недорушенной. Мужики и парняги стоят омоновско-дружинные, патриотические националисты, лучшие люди города нашего. Подтянутые, по красоте одетые, спортсмены сильные, бодряки вечные, плечи у них стальные внатуре, мастера спорта они и певцы закона, с дубинками и без дубинок. 

Пригласили меня ой да спасибо, за память добрую к бате моему! 

Дадут поучаствовать в расправе над единомышленниками убийц, которые погубили батю моего справедливого-любимого!

С холодным сердцем пойду расправу выполнять, мочить гандонов. Тренировка дала сил, мышцы и дух укрепила, разогрела кровь, и осознание того, что за батю пойду с патриотами мстить ох да башню сносит. Рада ли мать моя будет, если рассказать потом что мы сотворим тут внатуре? Ох не знаю. Она добрая у меня. А я грязную работу иду выполнять…

Она любит мир, и я ей частичку этого мира иду-устраиваю в стране нашей огромной империи великой… 

Террористов краснопёрых добивать иду с дружинниками нашими, крутыми перцами ох…льными…

Вот я и близко к ним, к мужикам и парнягам знакомым. Дядя Миша усатый, бритый наголо, в фуражке стоит, в форме служебной, кобура у него и дубина на поясе. Форма новенькая на китайском одном заводе изготовленная. Рука об руку дядя Миша с батей дела делал. Я с ним первым здороваюсь, потом с остальными дружинниками смелыми: Антоха, Мяоцын, Мяогун и Пётр с каменным лицом взглядом безжалостным, всепроникающим в суть вещей империи нашей страдающей. Дядю Мишу и Петра я уважаю, как родных родственников кровных. 

Пошли, говорит спокойно дядя Миша, и мы за ним: сначала я и Пётр вдвоём, позади Мяоцын и Мяогун. Ой да приятен этот момент властный, духом проникнутый добрым. Патриоты идут урок последний показывать марксистам, в своём пролетарском терроризме подкованным. Хрустим снегом, смерти подобные, подобные кулаку анти-либеро-коммунистическому. 

Ой да сильны мы!

И желанная лежит в сумке клеща электрическая. Вместе с экипировкой тренировочной лежащая, ожидающая минуты своей…

К дому подходим, в котором подвальные крысеныши попрятались…

Тихо-тихо, мышам этим уподобляясь краснопёрым, в подвал спускаемся за дядей Мишей, фонариком китайским светит он из руки на запястье, показывает на дверь одну с виду хлипкую. Дядя Миша Мяоцыну, широкому в теле и ловкому боксеру тайскому, даёт знак условный пальцами, чтоб дело делал он своё. Без лишних там слов подходит Мяоцын к двери, скала он нашей компании дружинной, вышибает дверь ногой. Не крик, но суета за отлетевшей от косяка двери слышен. Шкрябают себе мыши выход из убежища их б…ского. Лампочка там горит светодиодная, тусклая, сорока ваттам эквивалентная, как говорил отец мой, батя покойный, царствие ему небесное во веки веков аминь…

Хотели было мыши попрятаться в подпол ещё ниже, но не дали мы им, не успели они. Смотрю я на того, кто первый в подпол полезть пытался, и понимаю, что китаец это, по всем внешним признакам китаец. И говорнул он несколько слов на китайском своём. Вот так в диковинку мне видеть китайца среди краснознамённо-краснопёрых выродков. Хватает дядя Миша его сзади за руки, заламывает к земле. Остальных семерых мы сами гасим, заставляя их припадать к земле за прегрешения свои красноб…ские против Бога и Человека Нашего. Ужас стоит в глазах ихних. Плачет почти что один сдавленно, марксист дрищавый с усиками, мышь коммунистическая юношеская. Так и хочется клещу электрическую использовать. Но рано пока… Должны дядя Миша и Пётр каменный своё слово сказать, решить, что делать с врагами нашими, а потом и оттянуться можно. За страдания бати моего, за смерть его раннюю…

Двоим только, вижу, не страшно. Стройному, как спортсмену, марксисту крепкому. И китайцу со злыми глазами дикими, как у собаки, вот бы по шее съехать ему, узкоглазому пидору. К этим двоим, попеременно обращаясь то на китайском, то на нашем, говорит дядя Миша: 

«Что же вы (или друзья ваши сраные) убили нашего дружинника, ветерана добропорядочного, террористы недобропорядочные… Как же с вами поступить и не знаю… Информацией вы владеете интересной наверняка касательно движения вашего коммунисто-маодзедуинского… Проще будет вам, друзья-враги наши, если скажете что-то ценное очень… Расстреляют вас по-человечески после суда будущего тогда. Или же поначалу измучаем мы вас, красные е…чие, если информацию полезную нам не предоставите». 

И увидеть только успеваю, как в руке у бесстрашного китайца, марксиста крепкого мелькает в руке что-то. И взрыв случается электромагнитный за мгновение, испепелив шестерых красноперых. А у китайца сработал тот же щит каэнэровский, что и у нас. Не взрываемся мы. Не знал он об этом. И китаец остаётся один на один с нами. Уж лучше бы он не оставался для его же счастья, ей богу. Потому что клешня моя в ближайший час очень пригодилась…

Умела эта клешня каэнэровская схватиться за тело врага…

И так бить током, что будто бы убивают тебя десятки тысяч вольт, а все никак не убьют. Ох и технологии мощнейшие!

Через минуту и не больше выдал нам китаец информацию нужную. По забастовкам на производствах намечающихся. Вот так улов, удивляюсь я с дружинниками. Карты-планы показал он нам наглядные, тут же в подвале б…ско-марксистом припрятанные. Забастовки эти распланированы по дням и часам. Дай ещё год этим молодцам подвальным спокойной работы, они и дальше пойдут, громить дворцы нашей власти божьей да грабить людей знатных, чтобы поделить по-воровски, по-мышиному, поровну. 

Вот так вот, говорит Пётр каменный, сначала китайцы заводы тут поставили на земле нашей великой имперской, людей своих прислали рабочих, а теперь среди китайцев этих враги народа образовались, террористы марксистские завелись как мыши в грязи. 

«Надо бы, – говорит Пётр каменный, обращаясь к дяде Мише. – Доложить высшему руководству Китая о таких тенденциях намечающихся». 

Не первый китаец, говорит ещё Пётр каменный, замечен среди либеры недобитой коммунистической. И теперь вот десятки забастовок по всему городу намечаются. Два завода оборонных вовсе должны были встать в один день, оставить без живительной продукции экономику нашу. Ох и хитрожопые эти мыши подвальные, красноперые пролетарские подстилки. Знают, куда бить по земле нашей!

И тут случился взрыв такой, что пробил защиту мою каэнэровскую. И в момент последний, в момент предсмертный, перед явлением перед Богом нашим насущным (или как там говорит Пётр каменный), злость мою душу одолела стогидроголовая, разорвать готова была в стопудовом бодряке все эти крысячьи подвальные пидорско-пролетарские краснознамённо-краснопёрые мразеподобные готовящиеся восстания марксистов неистребимых, но было уже поздно.

Сон номер двадцать один

Дурацкий Алексеич

Серия номер восемь – «Меня это не касается»

Через несколько дней в вечерних новостях президент объявил о новой волне – самой широкой – мобилизации. «Меня это не касается», – подумал Павел Алексеевич и переключил канал, остановившись на музыкальном вечере.

Он иногда заглядывал к жене на могилку, пока лето сменялось осенью, а осень зимой, и вот снова весна… Тогда он зашёл к другим родственникам, посидел на скамейке каждого, кое-где прибирался, захватив в сумку хлопчатые перчатки и мусорные пакеты. 

Когда пришёл ещё, в другой раз, то принёс конфеток на могилы, даже у прабабки положил их, подумав: «Может, и сюда кто заходит, пускай нищие поедят, помянут». И заметил тут, оглядываясь по сторонам и потягиваясь из стороны в сторону для разминки, как положил конфетки – новая могила на окраине, ещё без ограды, с курганчиком земли, не успевшей ещё осесть. Крест деревянный, и фото на нём большое: издалека видно, что солдат. 

Павел Алексеевич праздно заинтересовался, старый или молодой, и хотел было подойти, чтобы разглядеть, но осёкся, выйдя из тесной калитки и пройдя шага два-три: «Что же я делаю?», – и отвернулся от могилы на краю кладбища, где похоронен умерший солдат. «Есть-есть…», – шепнул как будто ветер, не такой, правда, холодный, как тогда в августе, теплый уже в общем, почти что летний, не такой жуткий.

Время от времени Павел Алексеевич, конечно, заходил в поселковый магазин. Тут он заметил, что стали образовываться заново поселковые шайки алкоголиков. Они вообще-то куда-то подевались, вымерли будто, а тут появились снова, и вот почему, понял Алексеич: среди них появился зажиточный буратино, худощавый жилистый мужичок, ходящий в военной фуражке. Павел Алексеевич быстро догадался, что он вернулся с фронта: и угощает всех, и вечно травит байки про то и про сё, правда, не про войну, а нечто смешное; ясно, что соскучился мужик по гражданской жизни. Вокруг него собиралась стайка и слушала, выпивала. Потом ему это надоело, и он кричал на одного, Павел Алексеевич был свидетелем:

«Я пьяных больше не угощаю! Придёшь трезвым, тогда угощу! Пошёл нахер отсюда», – и толкнул его в плечо. Тот устоял, развернулся молча и поковылял в сторону от поселкового магазина, шатаясь как на палубе при шторме, падая на руки через несколько шагов. «Пфэ», – фыркнул про себя Павел Алексеевич, как бы не одобряя про самого себя такое свинское состояние. 

Потом, в один из последних весенних дней, когда природа уже дозревала, пришли неандеры… Они были все на одно лицо, Павел Алексеевич сразу узнал их по широким надбровным дугам, большим выпуклым затылкам и как бы сплюснутой под углом передней части головы, отчего лба почти и не было. Павел Алексеевич увидел их, когда возвращался с пробежки, надышавшись вдоволь на пруду, улыбался, и поздоровался, не ожидая за поворотом увидеть неандеров, хотя они наверняка не те, с которыми он разговаривал год назад в заводском подвале:

«О, здоров!»

Неандеры остановились, один из них спросил вежливо, как полицейский, пытаясь взглядом прощупать, что это за гражданин перед ним, каков из себя:

«Мы знакомы?» – голос был вежливым, и не шёл, как и в подвале, такому неандертальскому лицу.

«Да чёрт его знает. Может, и не с вами разговаривал. Вы, ребята, похожи все».

Неандер помолчал, вгляделся.

«Будем знакомы», – он пожал руку и сразу попрощался со словами «хорошей пробежки».

Как потом узнал через продавщицу Павел Алексеевич, разговорившись:

«Снова на фронт того буратино позвали. Не узнать было, когда пришёл прощаться. Форма как с иголочки, франт такой, побритый, чистенький, и как будто моложе ну лет на пять точно. Вот и подарил мне эти розы, – они стояли в вазе за продавщицей на столике. – Говорит ещё, чтоб я дождалась его, тогда он точно вернётся. Я ему сказала, что замужем. Ну он сказал, представляешь – а без разницы, ты главное жди, тогда я точно вернусь. Говорит: смерти нет. Странный, да? Мне кажется, он с концам уехал, на смерть…»

«Пхэ», – только и нашёлся ответить Павел Алексеевич. Помолчали с продавщицей, он сменил тему, ещё пообщались, и Алексеич ушёл с булкой хлеба и колбасой обратно домой.

А когда кончилось лето, пройдя ничем непримечательно особенно, и стало холодать, у Павла Алексеевича сломался электрокотёл. Полыхнул, будто там что взорвалось. Попытался сам починить, но не вышло, нужны были запчасти, да и вообще, беспокойствие это. Откопал в старой записной книжке мастера одного, позвал, тот поковырялся с час, пока Павел Алексеевич стоял рядом и помогал, если чего подсобить, и сказал:

«Ну тут будет стоить как новый котёл».

Павел Алексеевич огорчился, подумал-подумал, покормил мастера обедом, заплатил пятьсот рублей и залез в кредит, поехав с мастером за новым – не каким-то, а хорошим – котлом в город. А через несколько дней в новостях услышал такую информацию: контрактникам теперь обещали платить от семи миллионов в год. «Вот так, – подумал. – Если выживешь, станешь богатым буратино». Порадовался за них Павел Алексеевич, уважает военных, это хорошо. Правда, огорчился за них, когда узнал через несколько дней из разговора с продавщицей, что тот богатый буратино, который поил местных бедолаг, пока не кончится война, обязан служить по контракту дальше.

«Ну да ничего, победа будет за нами», – сказала продавщица.

«А как по-другому», – ответил Павел Алексеевич и успокоился. Всё шло странно, но правильно с этой борьбой с Сатаной.

В конце октября к кредиту добавился новый: заболело колено, когда Алексеич побежал с дуру в холод до пруда. Оказалось, лопнул мениск. Врачи предложили поставить имплант бесплатно, но только через три месяца, потому что «работать некому, хирург скоро в отпуск». Павел Алексеевич не стал ждать, ему нужно по дому делать всё, и влез в новый кредит на пятнадцать тысяч, чтобы сделали вне очереди в платной клинике. 

К февралю все кредиты закрыл, получая неплохую пенсию в двадцать с лишним тысяч. Однажды утром весной, когда решил ходить быстрым шагом теперь до пруда, чтобы при беге не повредить колено, вслушался перед началом в дальние удары заводского пресса. И обнаружил на своё удивление, что кроме знакомого грохота слышен ещё новый удар, тоже видимо пресса, только более тихий, глухой, как будто там утверждалась новая молодая жизнь.

Вечером, глядя новости, в которых неизменно шли военные сводки, он вспомнил про тот второй грохот, вспомнил про недавно закрытый последний кредит, и предположил, а что, если разом и холодильник сломается, и ещё что случится, вот со здоровьем, например. Может, тогда хоть в охрану попроситься на своём заводе, там некоторые старики задерживаются, чтобы получать кое-какие деньги помимо пенсионных. 

Но нет, решил, хмыкнув, поэкономит немножко лучше, а тихо поживёт, как хочется, без ежедневной почти ходьбы на завод и с завода. Начерта ему это надо? Покоя хочется. Такой возраст.

Так и жил Алексеич. Хотя новый пресс стал всё слышнее, и уже звучал почти как старый (или каждый раз меняли на более мощный пресс, чёрт его знает), Алексеич больше не грезил о возвращении на производство. Иногда в новостях сообщали неприятные новости по типу: вот гастарбайтеры изнасиловали и убили девушку, вот национальная община неандеров отлавливает всех их, десятки тысяч человек отравляют к себе в родные страны. Но как в противовес на другой день находилась добрая новость: страна принимает тысячи рабочих-индийцев. Нет незаменимых, как говорится.

Но самая неприятная новость произошла в новогодние праздники. Железные птицы разом уничтожили сто двадцать солдат, праздновавших в каком-то там штабе на границе двух стран. У Алексеича аж сердце заболело, и пришлось принять валидол, и даже выключить телевизор и выйти подышать. Жалко было, чёрт побери, солдат.

А когда он весной пошёл на могилку к жене и даже зашёл к прабабке, на краю к новой прошлогодней с уже осевшей землёй и богатой калиткой, с мраморным полом и мраморным памятником добавилось ещё – раз, два, три-четыре, пять-шесть, семь – вот сколько могил. «Город почти миллион людей, статистика», – рассудил Павел Алексеевич, чтобы не очень расстраиваться. А когда возвращался с могилы прабабки по столбовой дороге, подумал: «Фашисты были не вечные, вот и Сатану прихлопнем», – чем себя не окончательно, может быть, но более чем успокоил.

Он сам не заметил, как всё растущие цифры потерь и даже разворачивание действий Сатаны в мире не вызывает ужаса. Новости стали из разряда ДТП: ужасно, люди гибнут, а как будто и всегда так было и будет. «Постоянство есть стабильность», – рассудил он, не помня, откуда услышал эту фразу, но тут показалась уместной. 

Насчёт новых проявлений Сатаны было много новостей в течение весны. Вот, например, в районе Тайваня, что рядом с Китаем, Сатана пустил чёрные миазмы, желая отделить Тайвань от всего мира, особенно от китайской империи. Китайцам ничего не оставалось, как сплотить единый народ против захватчиков и провести мгновенную превентивную спецоперацию, пока Сатана не покрыл миазмами весь Тайвань.

Павел Алексеевич вообще заметил, что в мире появилась не всеобщая, но приятная солидарность: каждая страна стала с единым народом, с любовью к своей богатой тысячелетней истории. А ещё росли и росли военные бюджеты, потому что Сатана использовал, как говорили в новостях, метафизические миазмы Зла. Становившиеся всё мощней с каждым новым штаммом. Как в своё время коронавирус.

Алексеич привык к этому, как к сериалу, для него стал традицией просмотр новостей. Правда, иногда ему становилось мало, и он решил залезть в компьютер, заново подключив интернет. Но полазил там день-другой и уже звонил в техподдержку провайдера, чтобы отключили и вернули деньги за оставшиеся неиспользованные дни в месяце. Ему, конечно, отказали.

А дело вот в чём. Он решил поискать ещё про Тайвань, уж очень мало информации было по телевидению на этот счёт. 

И там, интернете, непонятные люди в комментариях под одним постом высказались как-то неприятно, гадко, неправдиво, выставляя не Сатану в Тайване захватчиком, а сам Китай со всем его фашистским народом захватчиками. «Пхэ», – Алексеич хотел плюнуть в экран, задушить этих комментаторов «вот этими прямо» руками. 

Он выключил компьютер и пошёл заниматься делами по дому, чтобы не расстраивать себя, позже позвонил провайдеру. А вот когда вечером в новостях сообщалось о том, что несколько крупных миазмов были очищены от мета-гноя, и отмирали, Алексеичу стало приятно и хорошо, покачнувшийся мир перед компьютером вернулся к устойчивой реальности – так почувствовалось. 

Ещё, надо сказать, перед поиском информации про Тайвань он в Одноклассниках поглядел на страницу Марии. Последний пост там был – пост в родной стране, что-то грустное, со словами «Будем подобно Ахматовой…». Алексеич полистал ещё. До этого поста – фото среди песков на каком-то… иностранном море, судя по заднему фону. Мария лежит ногами на песке, слева вода, справа – Израиль. Алексеич понял, что Израиль, потому что так было написано в посте: «Израиль принял нас чистым песком и огромным морем. Оно действительно огромное». А ещё, заметил Алексеич, последнее посещение Марии своей страницы – три месяца назад… «Неужели умерла?» – кольнуло гадко в груди. Алексеич решил переключить внимание на Тайвань, а там тоже ничего хорошего…

Павел Алексеевич, когда-то дурацкий Алексеич, подумал, поверил в то, что спокойно будет доживать свой век, он заслужил в конце концов, а новые поколения уж как-нибудь разберутся…

Он даже накопил на новые зубы, и после чистки всей эмали и лечения всех корней приобрел себе хорошую вставную челюсть. И холодильник новый приобрёл по кредитной карте. Потом и холодильник стал поплотней забит едой. И стал Алексеич довольно подпевать и фыркать, как мышь. Снова усы себе подправлял. Домашний Алексеич – в шутку мысленно называл себя.

Иногда, ночью возвращаясь с уличного туалета глядел на небо, и сосед, вышедший во время бессонницы, видимо, покурить на участок, увидел его мышиные глаза в отсветах луны. Он помахал Алексеичу, Алексеич помахал ему. Хорошо всё, правильно.

Иногда он сомневался. То ли спокойно, то ли скучно стало. Однако это были временные сомнения.

Однажды, сомневаясь, он вспомнил одного парня на вокзале, когда возвращался от Марии… Когда один из них смотрел в точку… Залип. И эта толпа ребят мешала ему пройти. Как он психовал тогда, вспомнить смешно… 

А за посёлком, не так уж и далеко, по утрам особенно отчётливо громыхал завод, как зовущее медленное сердце буйной трудовой жизни.

Гимн неандеров

Поруганная, униженная, ненавидимая ими, но не рухнувшая и восставшая…

Из скорби прошлого, 

Из истории тысячелетней,

По стопам наших дедов, 

Не забыв плач прошлых матерей и жён…

Слёзы и кровь их падали, удобряя нашу веру, наш дух, наши традиции!

Мы сделаем нашу Империю снова великой!

С нами Бог и единый народ!

Смерти нет

И горя нет,

Когда возвращается великая страна из глубин веков!

Возьмёмся руку в руку, пойдём нога в ногу,

Иначе зачем столько труда вложили наши деды,

Наши прадеды,

И наши прапрадеды, и прапрабабки…

Наша Империя превыше всего!

Сон номер двадцать два

Дурацкий Алексеич

Серия номер девять – «Зовущее сердце завода»

Однажды зимой железная птица подожгла дом в посёлке. Ладно хоть никого из хозяев не было дома. С этим событием реальность снова пошатнулась, как будто вытягивая Алексеича из комфорта… А потом всё затихло, как последняя ласточка. Мир взял локдаун, встав на пороге тотальной войны.

 Потом, как узнал Павел Алексеевич по телевизору, в связи с разорением Всемирной Организации Здравохранения на фоне мирового кризиса там и сям началась эпидемия нового мутировавшего коронавируса. 

Неандеры ходили по посёлку с врачами, мерили температуру и раздавали бесплатный набор респираторных масок.

Человечество объединило силы, перераспределило энтузиазм и бюджеты, и сочинило новую вакцину, и вложились в то, чтобы распространить по всему миру. Победили новый штамм коронавируса. И, странное дело, как Божий промысел, Сатана затих на время этой борьбы… 

Алексеичу понравилась слаженность неандеров, как они ходили по домам с врачами, как помогали с вакцинацией. Он вообще почувствовал себя в долгу перед ними. И неандеры, как читая мысли жителей, ходили по домам и предлагали послужить стране «в новом витке будущей войны против Сатаны». Только Алексеича сунуть некуда было, стар был, да и числился за ним грешок на последнем месте работы, мол, бунт затеял. Алексеич долго объяснял наендерам, божился, что дело прошлое, дело молодое. Тогда ему решили удовлетворить устройство на завод. Пока в охране, как он и предложил им, потом и на снаряды можно. Что значило «на снаряды», Алексеичу не объяснили.

Много цехов теперь слышно было отсюда из посёлка. Громкий такой стук с разной тональностью. Утром даже ощутимо вибрировала земля. Алексеич почуял это. Он прикоснулся рукой. Как сердце… Сама земля ожила, объединив один народ.

Алексеича взяли охранником. 

Иногда, в ночные смены, он делал плановые обходы периметра. 

Временами он заходил в сами цеха, обычно по пути из столовой, и подсматривал, что там делается.

А на производстве – зачатки нового братства. Всё пышит, как в некоторых советских фильмах. Снаряды и гранаты штампуются только так. Будто бы фильм «Время вперёд!». Хорошо! Время ускорялось, становилось бешеным и энергичным.

Потом подошёл тот самый неандер, старший, Алексеич узнал как-то его: он выделялся неким… «Вайбом», – подсказал как-то один Урод ему, когда Алексеич не мог объяснить, как отличает некоторых неандеров друг от друга.

А разговаривать Павел Алексеевич с Уродами начал тогда, когда он сам попросился «на снаряды», ему, мол, обещали, когда он устраивался охранником. Никто Павлу Алексеевичу не возражал, его в тот же день оформили в цех, выдали спецовку, мыльно-рыльное, молоко за вредность производства. Работа была такая: нужно было в специально оборудованном участке в одном из пролётов цеха брать готовый корпус снаряда с нарезанной резьбой, брать крышку и прикручивать. Так за минуту Павел Алексеевич проверял до восьми резьб.

Зарплаты сначала стали выше. Павел Алексеевич удивился даже, что ему платят такие большие деньги. Он подсчитывал в голове: можно то да это в доме починить, можно бассейн даже организовать на участке. Новую баню построить, а то эта уже подгнивает, страшная.

Павел Алексеевич быстро привык к нагрузке: спина и ноги сначала болели от постоянного стояния на ногах и передвижения корпусов снарядов, но через недельку уже всё, режим работы наладился.

А вот через пару месяцев план вырос. Павлу Алексеевичу старший неандер предложил – хочешь, мол, по двенадцать часов каждый день работать? Он, мол, многим Уродов лучше работает, хотя они молодые лбы.

Павел Алексеевич привыкал дольше – через месяц даже ноги гудели. «Нет, – подумал. – Будет варикоз». И отказался от сложного графика, попросился обратно в восьмичасовую смену.

И так дурацки вышло, что его как перевели обратно в старый график, так и заказы на снаряды кончились, работы стало мало, и зарплаты резко упали.

На заводе всё притихло, рабочие шлялись из угла в угол. Неандеры куда-то подевались. А вот начальство, которое было непосредственными начальниками, когда неандеров не было на месте, придумывало работягам всякие задания: тут уборку сделайте, идите помогайте в другой пролёт какие-нибудь болванки перевозить, идите сварщику подсобите. Один из сорокалетних мужиков пошутил: 

«Чем солдат не занимался, лишь бы зае…ся!»

Алексеичу чего-то не хватало на заводе. Он маялся внутренне. Пошёл в подвал в перерыве, пораньше вернувшись из столовой. Мыши ластились к его ногам. Но было это не то. Павел Алексеевич вглядывался в темноту, и понял – как это он сразу не догадался, ему не хватало Призрака…

Поманило им, как стопка водки.

И однажды, день так на третий Он явился, цифры и буквы, вихрем мерцающие в воздухе. Павел Алексеевич зашёл внутрь Призрака. И захотел всем и везде помочь на заводе, охватить своими трудовыми руками самые ближние и самые дальние участки цеха и даже расширить объятия до всего завода-гиганта.

Сон номер двадцать три

Саша Дёмов

Есть такие люди, у которых и без Призрака свербит. Вот, например. С каждым месяцем, а то и днём новый мастер слесарей, матёрый идейный человек Саша Дёмов шагает по цеху быстрей, примерно в два раз быстрей за месяц. Он у нас вопросы бесконечно решает: кого отругать, кого похвалить, кого на починку отправить и даже кувалдой иной раз махнёт по детали, если какой дурак не справляется. И всегда такой на улыбочке, лётает по цеху в спецовке чистой, с военной выправкой в шаге. Он у неандеров за своего считается, как младший брат перед старшими.

И вот случилась такая аномалия, что в одну неделю Саша ускорился в десять раз. Когда он проходил-пробегал мимо, пыль подымалась, воздушным вихрем обдавала станки и людей. Листы документации из рук и со столов выскальзывали-соскальзывали, каски с голов слетали, инструмент чуть ли не на ноги падал. На оперативке Сашу ругали несколько раз, намекали, мол, бегать-то хорошо по рабочей нужде, но только и о других надо подумать. А потом приноровились: каски стали туже затягивать, листы в папки складывать, на стендах закреплять и прочие нововведения.

Через две недели Саша Дёмов уже научился так пробегать мимо, что его и не видно, и никакие вихри не поднимает при этом, только что едва колышется воздух. И он перестал даже звать кого поработать, не хвалил и не ругал, сам всё делал буквально за секунды. Разберёт-раскидает механизм, тут же поменяет подшипник там не подшипник, смазку забьёт и обратно поставит механизм. И всё оборудование в цеху шелестит, а никто чинить не идёт. Само собой всё делается.

Через три недели начальство, делая обход по цеху, заметило, что некоторое оборудование усовершенствовано. Вот прессует, например, пресс снаряд, а от него дальше тянется конвейер, которого раньше не было, сляпанный на скорую руку, рабочий кладёт туда заготовку, дальше катится она сама по производственной линии. И так скоро всё было связано со всем и не ломалось. И теперь стропальщикам нечего было делать в цеху, Саша Дёмов сам всё увозил и привозил, без участия мостовых кранов.

Через месяц Саша подошёл к одному рабочему на прессе, к другому, подошёл к операторам станков, подошёл к другим мастерам и сказал что-то такое, что они сразу все уволились. Потому что поняли: Саша Дёмов забирает у них работу, будет делать всё сам, и попробуй ему возрази, его не поймать и не врезать. И в конце дня ещё подошёл он в кабинет к начальнику цеха и говорит, что и тебе, мол, пора уходить, другую работу искать. Ладно хоть Павел Алексеевич и многие другие в другом цехе работали.

Неандеры, конечно, не ожидали такого самодурства от некровного хоть, а брата. Они хотели вызвать его на разговор. И тут, к удивлению, Уроды помогли, которых возглавил, не поверите, Павел Алексеевич.

Сон номер двадцать четыре

Не смерть, но коллектив

Павел Алексеевич работал много и рьяно, он сам себе напомнил БДСМщика. Только с той разницей, что тот заполнял пустоту, образованную от страха смерти, а Павел Алексеевич действительно хотел помочь всем и сразу. Когда не было работы, – а с связи с приостановкой военного заказа, так, бывало, хотя бы раз в неделю, на день или даже на два, – он отказывался от идей начальника идти подметать, что-то перекладывать, а шёл учиться, как устроено производство, и предлагал многое применить. Например, он придумал, как механический привод на хлипкой раскатной машине, заменить на гидравлический. Он предложил все сметы, чертежи, и даже утвердил проект в одной фирме, которая подтвердила: проект – рабочий, сэкономит деньги производству.

Проекты его приняли, он убедил начальство в его нужности, только приняли с оговоркой: когда появятся деньги, тогда и займёмся, а пока что, пока заказов не очень много, и раскатная машина изнашивается мало, соответственно, ломается реже, то можно обойтись пока что ремонтами, что значительно дешевле кардинального обновления механизма.

Павел Алексеевич сочинил ещё несколько проектов, и научил многих молодых Уродов, как упростить себе работу, объяснив, допустим, что когда станок уходит в ошибку с кодом 10239, то достаточно выключить полностью питание, сбросить воздушный клапан, включить заново, и всё заработает. Кого-то из молодых электриков (Павлу Алексеевичу, наконец, удалось понять сложную электрику) рассказал схему работы гильотинных ножниц и какие чаще всего у них бывают поломки по электрической части, а также – как их избежать.

Но этого было мало Павлу Алексеевичу. В нём зудила какая-то жажда познания, и он углубился в книги, дошёл даже до неких философских книжек, потом плюнул на них, как на бесполезное чтение, найдя старый ученик по политэкономии. Оттуда он, кстати, вычитал, что неандертальцы отжили своё, что у них крепкое тело и развитые инстинкты выживаемости, но слабая передняя кора, отвечающая за абстрактное мышление, за разум. Впрочем, ничего плохого против неандеров он особенного не имел, ничего вроде ребята, и он до сих пор чувствовал себя должником за то, когда они ходили по посёлку и помогали с лечением, бывало, что даже сами ставили прививки. А тем хозяевам, которым стальная птица раскорёжила дом, они собственноручно помогли с восстановлением. Работящие люди, с руками – неандеры.

Со временем Павел Алексевич сам не заметил, между прочим, как пришёл к выводу, оглянув завода как бы с птичьего полёта: если станки китайские или старые советские, несколько экземпляров французских и германских, а наших и нет совсем, то почему завод называют советским, когда это скорее труп советского завода. Павла Алексеевича взбудоражила эта мысль. И чтобы найти на него ответ, он понял, он почувствовал, что нужно ещё больше слиться с Призраком. И он искал его в подвалах, и каждый день теперь входил внутрь него и узнавал, как устроена жизнь.

А между тем Призрак, являющийся в разных частях мира, по телевизору называли хуже Сатаны. Говорили, что он бродил по миру, как вирус, ранее нам невиданный, точнее что-то подобное уже было больше ста лет назад, но новый штамм действовал по-своему, и это пугало. Правда, кого именно пугало, Павел Алексеевич, вдумываясь перед экраном, не понимал.

Заразившихся Призраком в некоторых странах уже сажали в тюрьму, давали им пропитание, но ограничивали доступ других людей, чтобы те не заразились. Даже близких родственников, если те ещё не были повержены вирусом, пришлось отгородить от больного.

То, что на заводе завёлся Призрак, со временем узнали. Не знали, правда, что Павел Алексеевич уже был заражён. Они бы очень удивились, как нося в себе такой вирус, он не заразил никого вокруг. Павел Алексеевич вдруг понял, что заражаемый должен быть сам готов, насильно ему не привьёшь никакого больного поведения, это, как ни странно, должен быть сознательный выбор личности.

Как же раздосадовался Павел Алексеевич, когда пришёл однажды на смену, а подвалы цеха были замурованы, чтобы Призрак не проник наружу. Удивительная вещь: Призрак был вполне материален и не мог проникать сквозь заграждения.

Он шептал Павлу Алексеевич, конечно же. Но так хорошо было замуровано, что не подобраться. Но однажды, после долгих скрытных поисков, Павел Алексеевич нашёл дырку в полу, откуда слышался шёпот. И тогда старик прикоснлся губами к дыре и, почувствовав горько-сладкий вкус во рту, втянул в себя Призрака, и сам стал им, и едва заметно стал просвечивать насквозь. Если глянуть невнимательно, это может показаться оптической иллюзией, но если наблюдать за обновлённым Павлом Алексеевичем долго, то можно ясно понять, что он натурально просвечивал.

Не понимая, что же такое с ним происходит, все боялись, но потом попривыкли. Наш завод всяких примет, и если ты работаешь, хорошо выполняешь свои обязанности, то к тебе со временем перестанут приставать, а почему ты такой да не такой.

Не знали неандеры, и не знали хозяева завода, стоящие над ними, что теперь-то Павел Алексеевич имел такую силу убеждения, что мог быстро сколотить в нужный момент целый коллектив против вышестоящих.

И вот этот момент настал, когда деньги у государства кончались на борьбу с Сатаной, а снаряды и гранаты надо было делать, да и китайские станки поизносились изрядно, а это тоже требовало ремонта, на что денег тоже не хватало. Через два месяца, когда уже два раза задерживали зарплату, а многим урезали премию, найдя разные поводы по типу частых перекуров или дремоту на рабочем месте, на следующий день после зарплатного дня, Павел Алексеевич пришёл в цех, засверкал синими искрами, засветился, и пошёл здороваться со всеми. Несколько человек одёрнули руку, а вот один пожал, не задумываясь, не ожидая никакой подляны от старого-доброго Павла Алексеевича, и тоже засветился. Потом ещё кто поздоровался с ним, потом уже заражённые поздоровались с другими, и через считанные часы даже среди неандеров появились, что называется, обращённые.

Толпа людей заперла начальство в комнате, и Павел Алексеевич заговорил от лица всех, заранее обговорив с коллективом, что нужно говорить:

«Значит так. Мы требуем всем сегодня же выплатить недостачу по зарплате за два месяца. Мы отказываемся работать, пока это не будет выполнено».

Начальство подумало, что пришла их смерть, но Павел Алексеевич ответил, видя затаённый страх в их глазах:

«Пришла не смерть, но коллектив!»

Сон номер двадцать пять

Не коллектив, а смерть

Потом один начальник шутил добродушно, говоря старому знакомому, обычному работяге, почти другу, увольняющемуся после участия в бунте: 

«Не коллектив пришёл, а смерть».

Конечно, хозяева завода – не простые лошки, что называется, а матёрые воротилы. «Раз такой завод приватизировал, уже не дурак», – сказал даже сам Павел Алексеевич, возражая на то, что, мол тупой у них главный хозяин, директор завода по совместительству. Павел Алексеевич понимал, да и многие тоже понимали – на место уволившихся найдутся новые, незаменимых нет.

Всё бы ничего, но возникли нюансы: неандеры под шумок сразу сообщали в военкомат, когда кто-то из Уродов увольнялся, они многие прошли уже срочную службу, неплохо притом прошли, хотя и мучились, и теперь вот были годны к настоящей военной службе. Бронь берегла их от этого. Часть Уродов так и осталась на заводе, им простили участие в бунте, и даже пообещали, что как деньги у завода появятся, им отдадут все задолженности по зарплате.  Другая часть Уродов, ощутившая на себе воздействие Призрака немного ярче, добилась официального увольнения по сокращению, за что эта категория Уродов получила компенсацию по зарплате за несколько месяцев, правда без премиальной части, а только окладную, а всё же добились вот.

Наиболее матёрые не воротилы, но Уроды испугались войны, они заранее просчитали, что их могут забрать на фронт, и пошли не на поклон, но за дружбой в цех, где Саша Дёмов уже как полгода единолично руководил цехом, найдя договорённость с хозяевами производства: он им продукцию, а они не лезут в его переустройство завода, взаимовыгодное получилось сотрудничество.

Саша Дёмов необычно отреагировал на заражённых: вместо того, чтобы просто попросить выйти из его цеха, как обычно бывало, начал с ними говорить, он ощутил вайб силы от них.

«Кто у вас главный?» – спросил он.

И пришёл Павел Алексеевич через полчаса после Уродов и поговорил с Сашей Дёмовым, сидя за столом в офисе.

«Вижу, ты трудишься, вижу, как у тебя всё переплетено на заводе, одно двигается к другому, разные лотки и тележки, балки и трубы, как в химической лаборатории наставлены колбы. Но я знаю, чего тебе не хватает: терпеливого изучения. Ты мужик рукастый, всё любишь узнавать, пощупав, но поэтому вот и усовершенствования у тебя ребяческие, грубые. А если вот добраться до книжек, поизучать, поэкспериментировать не с химией, а с самой физикой жизни, то откроется тебе… Я думаю, Саша, что мы можем открыть пятое измерение, и тогда покорим окончательно материю, одомашним. Нет, неправильно. Не покорим даже, не одомашним, а подружимся со всем Комосом. Дай руку, Саша, я покажу…» – и протянул Павел Алексеевич, мудрый Алексеич, руку ладонью вниз, как другу, как товарищу, свою едва заметно прозрачную кисть.

Саша Дёмов заулыбался широко, встал и сказал:

«Поднимайся, старик!»

Павел Алексеевич насторожился и встал.

«Тройной Брежнев!» – воскликнул, смеясь, Саша Дёмов, подошёл к старику, обнял крепко, по-мужски, потом отошёл на шаг, взял Павла Алексеевича за плечи и поцеловал в правую щёку, в левую щёку, а потом и в губы. Мудрый Алексеич после первого ещё поцелуя в щёку, наконец, понял, что всё это значит, и поддержал поцелуй, и сделал вовремя губы трубочкой на моменте поцелуя в губы.

И с этого дня весь цех не только производит детали и прочее по мановению одной силы, бесконечно-быстрому мастеру Саше Дёмову, но и ещё круче разгоняется как бешеный маховик и скоро достигнет первой космической скорости, и тогда захватит весь завод. А после скорости света можно строить корабли, чтобы захватывать другие планеты и открыть Пятое измерение.

А ещё из человеколюбия открывшегося трудоустроить обратно рабочих многих, чтобы они подчинились его сильной воле, и чтобы смогли не только денег заработать, но и построить мир будущего.

Сон номер двадцать шесть

Шамилька

И когда началась такая песня, Шамилька поглядел-поглядел на ребят полупрозрачных и захотел к ним притиснуться. Вместе с ними делать работу. Вместе с ними чай пить. Только как не жал руки, и даже повторил легендарный трюк Саши Дёмова с тройным Брежневым, исполнив со старым другом Павлом Алексеевичем, как оставался непрозрачным, так и оставался. Но главное, что хотелось узнать, не эту полупрозрачность, а непонятную тайную Радость, большую, как сочный здоровый кусок пирога; по крайней мере так представлял себе Шамиль эту Радость. Наверное, в этом-то и есть ошибка, не о той радости он думал, не так понимал Большую Радость, и среди полупрозрачного коллектива Уродов, Павла Алексеевича и других некоторых работяг, неандеров даже нескольких он чувствовал себя странно. Как будто в некоем райскому углу, райскость которого не мог понять, будучи обычным Шамилькой. А во сне ему снился Ад, на нём Сатана жарил его, как хотел, а Шамиль и не знал, злиться на него, пугаться ли его или благодарить, что так здорово Сатана умеет прогревать все косточки. Хорошо, уютно.

Сон номер двадцать семь

Похороны

Со временем, конечно, хозяева завода-гиганта стали бояться сплочённого коллектива с двумя мощными центрами притяжения – полупрозрачным мудрым Павлом Алексеевичем и скоростным супер-мастером Сашей Дёмовым. Боялись их пуще Сатаны. По телевизору осторожно говорили-жаловались ведущие новостей, что полупрозрачные сатанисты-террористы и скоростной сумасшедший – силой захватили власть над заводом. И пока что, мол, они трудятся, конечно, производят какие-то нужные товары высочайшего качества и скорости для всей страны, но это – вероятно –  пока – а что – вот – будет – потом – мы не знаем! Люди, смотрящие тогда телевизор, думали, наверное: «А в самом деле, что там эти ребята эти задумали? Террористы да Уроды… Ракеты строят, чтобы мир уничтожить…» Саша Дёмов в самом деле начал возводить ракетный комплекс в одном из цехов, переместив его на десятки километров от основного производства. Уродам он напоминал некоего доктора Манхэттена из старого американского комикса «Хранители». 

Боялись мощные центры не зря. Со временем полупрозрачный коллектив пришёл к хозяевам завода с предложением: «Отдавайте все цеха и корпуса – все средства производства – во всеобщее владение». Чем это закончилось, мы до сих пор не знаем. А в тот момент не уверены были даже в том, живы ли хозяева.

Наиболее значимым после этого события стали похороны. Их тоже показывали по телевизору, и много людей тоскливо глядело с замиранием, как несут в гробу не кого-то там, а саму бабу Геру – Мать Нашу. Больше всех на заводе-гиганте, думается нам, плакал Шамилька, грудь себе мял и выл, говоря громко, во всеуслышанье: «Вот тут меня всего рванули! Залезли мне под самые рёбра!»

Баба Гера, думали мы, если честно, будет бессмертной, никогда она не умрёт, мол, останется вечный нам ориентир, идеал – а вот и нет. И умерла так глупо, как обычный земной человек – поперхнулась конфетой, которую достала из кармана и выпила вприкуску с чаем. Горсть этих конфет, говорят, она взяла у одного из вечных её должников Андрюхи, бывшего когда-то Гниющим Андронио. При вскрытии, правда, патологоанатом отравление не подтвердилось. Просто поперхнулась, сказал он, и – умерла. «Даже ворованной конфетой можно поперхнуться», – прокомментировал ещё какой-то ядовитый шутник. Скотина! Нехорошо так про Мать Нашу бабу Геру говорить.

Гроб несли лучшие Уроды – Тащер, Максим-Ульта, Женя-Нормис и Тюбик-Грубик. Несли через весь город на кладбище, хоронили сразу за могилами бойцов, погибших на войне с Сатаной. Несли уважительно, долго, в тишине, мучительно-долго и в тишине, уважительно, мучительно-долго-в-тишине, уважительно… Как наше светлое прошлое. И неизвестно, будет ли за этим светом новый свет. Или так можно сказать: «Тьфу ты б… к чертям такие рассуждения, метафизика-х…зика, проще и конкретней всё», – сказал сварщик дядя Серёжка, тоже, кстати, ставший полупрозрачным.

Сон номер двадцать восемь

Освобождение Искорнева

Жене и детям мастера Виктора Искорнева, когда они приходили каждую среду в 13:00, замначальника цеха давал нужную услугу: звонил попеременно мастеру электриков, потом – мастеру слесарей, потом – второму мастеру слесарей, третьему, потом – сантехникам. Он неизменно спрашивал, где сейчас поломки и что именно сломано, а также – насколько серьёзно. Исходя из этой информации, можно было вычислить, в каком месте Искорнев выйдет на связь. Обычно частицы его души концентрировались на том оборудовании, на котором – наиболее сильная поломка. Жена и дети надевали каски и шли на поломанный станок. Там обычно шёл, конечно, ремонт, и сразу побеседовать с отцом семейства не получалось.

Супруга Искорнева либо слышала, как он подсказывал работягам, где им что чинить, давал советы своим деловым тяжёлым басом, либо сама подходила и тихонько спрашивала, если он молчал: «Витюнь, ты тут?» Он обычно отвечал, но бывало, что молчал, или подзывал её после, когда ремонт был закончен. Тогда его голос становился басо-бархатистым, довольным как бы завершением возникшей трудности. Он разговаривал с семьёй, как ни в чём не бывало. И тут нужно нам пояснить один нюанс. Из-за того, что он всегда пребывал в темноте, чувствовал только вибрации мира. Один из философствующих Уродов назвал этой вайбами, когда ты ощущаешь мир вокруг как бы кожей. Ну и мы так назовём. На вайбы жены и детей он отвечал своими вайбами. Спрашивал едва искажённым от металла звуком, как дела дома и прочее. Не любил, когда супруга начинала жаловаться, мол, ну как же мы без тебя и такое всякое – он тогда грозился замолчать для неё навсегда… Потом, правда, извинялся за такие слова, но тут же ставил точку: «Только ты сама виновата, Нина, так и знай».

Однажды в жизни Виктора Искорнева снова всё кардинально поменялось. Когда завод-гигант стал по большей части управляем Сашей Дёмовым, Павлом Алексеевичем и огромным полупрозрачным коллективом, оборудование стало ломаться меньше. Были придуманы схемы пользования станками, по ним они изнашивались медленней и вовремя были чинены на планово-предупредительных ремонтах. Значимость Виктора Искорнева со временем снизилась, пока и вовсе не стал он излишним голосом внутри оборудования.

«Грустно мне», – сказал он однажды жене и детям, пребывая в одном из станков, идеально работающем (они в тот день с трудом его нашли, теряя себя от слёз). Говорил он мало, а в другой раз, из другого идеально работающего фрезерного станка он натурально зарыдал, отчего станок зашевелился, чуть не соскочил с места. 

Искорнев теперь отвечал супруге из любого оборудования, равномерно, видимо, распределив частицы себя везде и сразу. И в этом нашёл своеобразный покой и смирение.

Павел Алексеевич, за несколько недель изучив досконально вопрос, вызвонил Кощеева, вместе с ним они поняли, как решить проблему. Кощеев должен был сломать станок так сильно, что Искорнев от ужасной боли выплюнётся из тёмной реальности и вернётся в белую реальность (такова была терминология у Кощея). Так и вышло. Правда, Искорнев, материализовался избитым, с поломанной в семи местах рукой и отбитыми почти что всеми внутренними органами.

Тогда-то Саша Дёмов и Павел Алексеевич решили разворачиваться вширь, и в короткие сроки освоили медицинское производство и тысячи исследований, и быстренько подняли Искорнева на ноги, вылечили, сделали, как новеньким буквально за неделю.

Благодарный мастер Искорнев с тех пор чувствовал себя вечным должником, и порывался каждый день проводить Тройного Брежнева с каждым из спасителей: с семерыми полупрозрачными врачами-учёными, с Сашей Дёмовым и Павлом Алексеевичем. Он этим быстренько всем надоел, и его попросили просто хорошо делать работу и думать о ней, как о той нужной частице труда, которая складывается в большой Труд и ведёт человечество к освоению пятого измерения.

Сон номер двадцать девять 

Уроды в бане

Мы обновились и зажили по-новому, но старые порядки ещё висели симулякрами, нужными для лучшего усвоения полезных ферментов новой действительности. Вот и, например, такому явлению, как символизм, не чужда была наша новая реальность, в целом освобождённая от мистицизма, как придатка древнего прошлого. А именно, символичным сделалось посещение бани непрозрачного Петра Пузатова полупрозрачными Уродами и полупрозрачными неандерами. Мы даже назвали это незамысловатое в общем событие по-старому, сакрально – омовением в банях.

Омовение в банях свершилось незадолго до Нового года. Так получилось досадно для Петра и логично для нас, что работницы его банной сети, тайно желая общности с большим и сплочённым коллективом, поманились прозрачными Уродами, иногда заходящими в бани, чтобы не переспать с ними, а отдохнуть телом и психикой весьма по-свойски: закрыв глаза и слушая музыку, слушая вайбы, как они говорили, проще – вибрации. А самих работниц деликатно просили выйти до того ещё, как они придут, чтобы не рождать дурацкий соблазн, рождённый тестостероном. Работницы поначалу сопротивлялись такому целомудрию, и даже назло иной раз оставались как бы невзначай в бане, и успевали промелькнуть своими масляно-молочными телами. 

Пётр Пузатов, конечно, сам не противился таким выходкам работниц, чая, что Уроды однажды клюнут. Но пойти на поводу возжелания могла только, что называется, старая гвардия завода – непрозрачные люди навроде Шамильки, который с удовольствием бил веничками по горячим девчачьим телам, и иной раз прикладывался ладонью по ягодице, радуясь, какой смачный потный шлепок получался. А вот Уродам ничего и близко не надо было, только если в не особо нужных им, иногда возникающих мало разборчивых эротизированных снах. Работницы не верили этому и злились на всю эту философию воздержания, хотя никакой такой философии на самом деле не было, а был один лишь здравый смысл: они дорожили дружбой со своими единственными подругами или даже жёнами, а не одноразовыми работницами из банной сети Петра Пузатова.

Работницы сопротивлялись, а потом полюбили полупрозрачный коллектив настолько, что хоть вешайся без Уродов. Они подходили к ним вне рабочего времени, разговаривали, и у некоторых из них через усилие получалось заразиться отголосками Призрака, рассеянного теперь по Уродам, некоторых неандерам и даже по старой гвардии. Работницы так потихоньку поуходили из банной сети, став полупрозрачными.

Тут Пётр Пузатов расстроился неимоверно и ушёл пить технический спирт, дабы так напиться, чтобы сожгло внутренности к чертям собачьим. Жена от него давно ушла, остальные родственники разъехались по миру, кто куда, и жить ему было незачем. Чутко бдящий за всем Саша Дёмов остановили его, идущего с канистрой спирта в подвал умирать среди мышей, поглядел жалостливо полупрозрачными глазами, и долго объяснял Петру, что банная сеть может послужить ещё человечеству, но нужен банщик – главный банщик из всех! Петра Пузатова это устроило. А недалеко перед Новым годом случилось омовение, на котором несколько неандеров, несколько Уродов и ещё разные люди, три-четыре человека, скрепили союз. Один из первейших Уродов по прозвищу Тащер потянулся на омовении к оголённому Петру, чтобы провести шуточно-серьёзный обряд Тройного Брежнева, но тот отстранился, сказал, разозлившись и широко, злобно раскрыв позолоченный рот:

«Ваши петушиные традиции оставьте при себе», – Пётр протянул руку и просто пожал её Тащеру, положил вторую руку сверху и пожал ещё крепче.

Коллектив, бывший на омовении, был рад, но и вспоминали наши, что последние минут двадцать до конца мероприятия, как раз когда Пётр высказал свою позицию, прошли в неловком молчании. Мужики просто сидели, лежали и ничего не говорили, а чтобы сгладить неудовольствие, один из Уродов включил тихонько вайбовую музыку. 

Пётр Пузатов, бессменный главный банщик, умер через несколько сотен лет, едва не дожив до покорения пятого измерения и так и не став полупрозрачным. В его банной сети женщины и мужчины парились на равных; были, конечно, эксцессы, но тут, как говорится, против человеческой природы Призрак местами был всё-таки бессилен.

Сон номер тридцать

Тёмный Призрак бродит по Европе…

Задолго до открытия пятого измерения в мире началась такая неразбериха, что хоть вешайся: небо заполонили вороны, предвестники смерти, и стальные птицы, её исполнители. 

Затянуло небосвод от края и до края, и сквозь этот ужас, густой шевелящийся полумрак явился Тёмный Призрак. По телевизору говорили, что сам Сатана наслал несметное число стальных птиц, а вороны, увидя такой праздник ужаса, нарожали воронят, ставших воронами, и они каркали так скрипуче и всеохватно, как будто скрипела сами несмазанная планета Земля.

Тёмный Призрак мчался, как дымка, через моря и океаны, через континенты, горы и равнины, он раздувался, как грозовое облако, и из этого всеобщего кризиса света появились сильные люди, восстали из древнего генома – Денисовцы, Кроманьонцы, Эректусы, Георгикусы, Эргастеры, Австралопитеки и ещё десятки, если не сотни разной степени выживаемости дикие люди. И перед лицом смерти они хотели найти последнюю опору, последнюю надежду. 

У каждого из восставших из древности народов был свой главный – Сверх-Денисовец, Сверх-Кроманьонец и так далее. И каждый говорил примерно одно своему сильному народу:

«Готовьтесь, братья, мужчины и женщины, дети и старики, и старухи – к освободительной войне под руководством самого Бога».

И на нашем заводе-гиганте тоже произошла неразбериха. Тёмный Призрак накрыл полумраком цеха, и из него явился вместе со старыми хозяевами завода Сверх-Неандер, высокий и широкоплечий, широкогрудый, как горилла, и как вампир одновременно – с клыками и океанным, притягательным взглядом. В связи с этим как с ума посходили остальные неандеры, и стали избивать, а то и убивать полупрозрачных, в том числе своих же – полупрозрачных неандеров. 

Саша Дёмов, и мудрый Алексеич оказались бессильны, Тёмный Призрак был равный с ними по величию, по ресурсной и убедительской мощи.

Завод-гигант поделился на две части: внизу в подвалах строили свой отдельный мир полупрозрачные люди – старый добрый коллектив, а наверху куражился мрачный и соблазнительный мир сокрушительных возможностей. 

В подвалах силой науки и кооперации Саше Дёмову предстояло организовать рабочую силу и все, какие есть книги и средства производства – на постройку ракеты, которая полетит до тёмной звезды и вольётся в пятое измерение, освободив человечество от гнёта причинно-следственной земной обусловленности.

Эпилог

И если всё пойдёт хорошо,

И всё это не сон,

И если трудовые руки, измученные от мозолей,

И головы, уставшие от изобретений и фантазий,

Тратили энергию не просто так,

То вот этими самыми трудовыми руками

Мы достигнем тёмной звезды!

Мы узнаем, каково оно, жить в пяти измерениях!

А если эта вселенная окажется нам бесполезна,

То создадим же новую по образу этой,

Добавив в её материю всё то,

Чего нам будет не хватать!

Да здравствует человечество!