Дмитрий Ларионов

Родился 16 апреля 1991 года. Окончил филологический факультет Университета Лобачевского в Нижнем Новгороде. Живёт в Санкт-Петербурге.
Стихотворения публиковались в журналах «Дружба народов», «Звезда», «Интерпоэзия», «Крещатик», «Нева», «Плавучий мост», «Урал», «Юность», а также в сербских альманахах «Летопись» и «Новый духовный мост».
Финалист премии «Лицей» (2020), Национальной литературной премии «Слово» и всероссийского фестиваля молодой поэзии «Филатов Фест», а также лауреат премии Нижегородской области имени А.М. Горького.

«Есмь» (сборник стихотворений) 18+

Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

* * *

Когда от площади Труда
/положим, на исходе мая/
ты возвращаешься туда,
где гаснут линии трамвая

и солнце, складывая спектр,
рукав Невы купает снова,
переходи Большой проспект,
не выронив ни слова.

Растут вечерние часы,
а время — медленно и кстати —
не раз высвечивало сны
про неминувшее в квадрате.

Светилось позже над рекой
жабо из облачного скола,
но свет могла вобрать такой
лишь оптика Смелова.

И, от Смоленки отходя,
прими грядущее как милость:
есть нитка жизни у тебя,
где пустота — всегда на вырост.

ПЕТЛЯ (ПЕРВАЯ)

<…> человеку на вокзале
малой Родины глоток
/остальное — ускользает/.
Я осматривал не впрок

астры в солнечном проломе,
что продеты сквозь года.
Но у Стрелки свет огромен —
не забуду никогда

/а стихи — сквозные арки/.
Глядя под речной кристалл,
говорил Олег Охапкин:
«Кто-то нас перелистал».

Нить дорог сбирает время.
И — снежинкой в PDF —
первой бабочкой апреля
прожигает речи нефть

необъявленная П а с х а
/где пакгаузы в дыму/.
И — оплавленная астра
не сгорает потому.

ПЕТЛЯ (ВТОРАЯ)

Цветок пожара и беспамятства
горит в кварталах прежних лет,
а если поездом отправиться —
не хватит сердца на билет.

Цена тому — не одинакова.
Но, тем не менее, слезит
Звездинка, Стрелка и Бурнаковка:
трамвай минувшего вблизи.

Цветок невстречи и забвения —
предтеча августа, скачка
сквозь цель и дым стихотворения,
пространства, полного зрачка.

Вот солнца круг пылит за облако,
а сигарета в кулаке —
о том, что прежде было дорого.
И город клонится к реке.

Взят посошок. На фоне августа
спеши вдыхать горячий хлеб.
Венок пожара и беспамятства
остыл в кварталах прежних лет.

* * *

Пока не спит шустровский ангел
и осень смыслам вопреки
/снежок сгорает на Фонтанке/
ему бинтует плавники,
отправь в засвеченную память,
что годы выбили насквозь.
Так листья складывают пламя,
где невозвратное сбылось.
И, стало быть, в петле от семпла
остался кто-то вроде нас:

но ткань распада не окрепла,
едва ли видима для глаз.
Вобрав мгновение до фильтра
/все расстояния/, скажи,
что первый снег годится к титрам.
И к месту прочерка нажим,
в котором свет не пустит корни.
Сухое солнце вдалеке
латает вслух последний дворник
на ленинградском языке.

* * *

Включай осенний Brazzaville
за сквером Добролюбова,
где дождь октябрь перезалил:
тепла почти не убыло.

Но фрагментарный креозот
из недр недолгой памяти
наплыл — и выдался грозой.
Она и есть тот памятник

всему, что сердце берегло.
О том, что в яви кануло:
минувший Родос и крыло
у глиняного ангела.

Пока синклита птичьих нет
/а воздух — спицей выколот/,
переходи аптечный свет,
затем — по Дамбе Лыковой.

Смахнёшь дрожащие огни,
за ними будет ласточка.
Ты только руку протяни —
и этого достаточно.

СВЕЧЕНИЕ
I

<…> минувшее лето — не кадр из ч/б
/пластинка играет/, а свет по тебе.
Нам отблески множил хрусталик речной —
оплыл на Фонтанке холодной пчелой.
Вином и клубникой минута текла
/фонетику счастья снимает игла/,
где август негромок и в срок не угас.
Двойная пыльца нарастала у глаз.

II

Капрон тротуаров и льдинку на лбу
хранит моя память. За то и люблю
вплетение звука — недолгий мотив,
снижение чаек, что выше молитв.
Пусть встречу венчает живая свеча
на каждое лето /и дождь замолчал/,
чтоб тьма грозовая задеть не смогла
над Финским заливом сухого крыла.

* * *

Город снова под облаками.
Листья падают. Пешеход
о тебе отпускает память —
это время наоборот.
Тлеет свет. И желта страница

в ненаписанном дневнике.
Он — внекомнатная синица —
с синим крестиком на руке
/крестик выведен авторучкой/.
Жизнь похожа на облака

и длинна, как любовь на случай.
Так. Иначе — невелика.
Осень свяжется повиликой
/листья падают в эту брешь/,
а окажешься за развилкой —

не закрашивай, но обрежь.
Поспеши. И прикрой затылок:
ветер. Попросту говоря,
если что-то и вправду было —
это крестик хранит тебя.

* * *

Утро на Черной речке.
Птица над неживой водой.
Глаз золотая свечка
свяжет ягодой молодой

/стает святой морошкой/,
где — от выстрела в январе —
мили сверстает лошадь.
Вечной музыки акварель

хлынет золой за ушко.
Рядом ангел /пыльца в руке/
скажет: «А это Пушкин».
Солнце на ледяном цветке.

СКВОЗЬ ФЕЙЕРВЕРК

Что снег всегда из первых рук
/точь музыка, которая мерцала/ —
нам говорило всё вокруг.
И семпл трамвайного металла

среди фасеточных пустот
тянулся на Молитовском к заречной.
Но жизнь текла наоборот,
сквозь фейерверк раскачивая нечто.

Так свет и соль через года
смерзаются, не дав щеке ожога:
другие птицы навсегда
под рюмкой времени чужого.

К метели гаснущих стрекоз
найду Wi-Fi /сменю пароль и ло́гин/,
а девушка — с глазами гроз —
вращает мир у набережной Волги.

OUTTAKE
Памяти Б.С.

Человек в горький срок возвращался домой
сквозь разломы сезона и сумрак земной.
Вспоминая из Шефнера что-то

про Васильевский остров /где ночи светлы
и туман за мостами считает углы/,
пребывал в новом поиске штофа.

Он был соткан из света и ранней любви.
«Выдыхай, — отвечал. — А захочешь, сорви
этот воздух разряженных линий».

Только сам для себя ничего не сорвал:
повернул за часовней на скорый бульвар
и сменил верный компас на спиннер.

Птичий колер с иголки кружился вверху
/рассыпался табак на пустую труху/,
где огни серебром нарастали.

И вогнав возле сердца последние сто,
он рассматривал снег как библейскую соль,
размывавшую смерти хрусталик.

ОСКОЛКИ КАЛЕНДАРЕЙ
Попутного ветра просили…
Александр Кушнер

Смещается память неверно:
трамвай уезжает в провал,
где солнцем горит Коминтерна,
затем — Юбилейный бульвар.

Осталась вне времени складка,
расправишь — и Сормовский парк
отпущен двоим без задатка,
и август — в бутылке с IPA.

<…> но прожиты годы, а грозы
в засвеченной пленке легки
/и сколько в свечении пользы,
когда ему тьма вопреки/.

А впрочем, в «Звезде» из России
на Родосе помню сигнал:
«Попутного ветра просили —
и Бог им его посылал».

Теряется что-то при сверке
десятка — и более — зим.
И свет ослепительной Стрелки
по-прежнему непогасим.

«Прочнее любого огарка», —
сказал сквозь неоновый слой.
И дым — как ночная фиалка —
остался в квартире пустой.

* * *

Пока есть память /времени муляж/
и сигарета у вокзала —
пустой слезы смахну хронометраж
/чтоб на меня не указала/.

Давай летать — по линиям В.О. —
без проводов; а станет мало:
потянет в стопку вылить вещество
и небо, полное фиалок.

Пусть сумерки ползут издалека,
в наддомном мареве излишне
/смотри/ мигают звезды коньяка
под ДДТ и Joy Division.

А если неба… нет в моих глазах
/одни цветы в глубокой саже/,
сбежит — и образуется — слеза.
Перемигнув, тебя укажет.