Марина Марьяшина

Поэт, прозаик, критик. Родилась в 1997 году в городе Муравленко (Ямало-Ненецкий автономный округ). Живёт в Москве.
Окончила Литературный институт имени А.М. Горького (2020). Главный редактор сетевого литературного журнала «Альдебаран».
Печаталась в журналах «Знамя», «Дон», «Новый мир», «Prosodia», «Формаслов» и др. Автор двух книг стихотворений.
Победитель IX Всероссийского конкурса молодых поэтов «Зелёный листок» (2025). Финалист премии «Лицей» (2025).

«Люцерна» (книга стихотворений) 18+

Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

Аннотация:

Трава люцерна известна человечеству ещё со времен Древнего Египта: она использовалась в ритуалах, связанных с плодородием. Древние греки и римляне считали это непримечательное растение священным, дарующим вечную жизнь и покровительство богов. В нашей стране люцерна часто используется в составах лекарств и в качестве кормовой базы для копытных животных. В переводе с латыни lucere означает «светить». Третья книга стихотворений Марины Марьяшиной включает в себя новые стихи, отобранные по принципу «отталкивания от темноты»: большей частью, это «охранные грамоты», позволяющие читателю даже в самые тёмные времена противостоять экзистенциальному неуюту и фоновой тревоге о будущем. 

I. Облако-слово

***

Вспомнилось, а может и приснилось:
душный май, девятый, что ли, класс
Чьи бычки, преодолев брезгливость,
мы с дружками скурим в первый раз?

Все, кто был там, после возмужали,
Кто-то спился, робким быв сперва.
Мы растём в полях за гаражами
сорная и чахлая трава.

Кто-то обзавёлся домом, садом,
Кто-то, прошептав «огонь на мы»,
прошлогодним выпал снегопадом,
и глядит с нездешней стороны.

А пока цветёт на огородах
желтым дрянь, как в Рыжего стихах,
Тьма ползёт за дальний околоток
И не называется никак.

***

я становлюсь как женщина его
в бордовой кофте выхожу на ветер
в простецкой юбке ботах и трико
что непонятно делаю на свете

он по воздушным шастает лесам
хитрец простак спокойное железо
и говорит зачем не знаю сам
в меня залезла

достань белил плесни в меня ведром
скатай в клубок строки сырую нитку
куда пойдём
до станции дурдом
и не смотри на Зинку Людку Нинку

и за руку беру как малыша
иду туда куда другими послан
да я вообще не знаю ни шиша
я мелкая
бежим пока не поздно

***

проведи меня садом
электрическим током
в захолустии самом
стану света истоком
стану лампочкой желтой
мошкаринной ловушкой
не стрелецкою жёнкой
а царевной-лягушкой
вот и кожа слетает
и сверкают чешуйки
за окном уж светает
и тепло от буржуйки
но спасибо что кожу
поберёг лягушачью
и теперь я похоже
по себе не заплачу
не сбегу за три моря
в тридевятое царство
и больное дрянное
позабуду пацанство
стану круглое что-то
жёлтый свет на веранде
невесомая штора
мать в цветастом халате

***

это осень горит изнутри
занавеской с чужого окна
и, хоть взгляд о стекло изотри,
хочешь спать — так ложись не одна
ничего, что в квартирах чужих
будто жизнь собралась в абажур:
всё семейство на ужин как штык
только я в одиночку брожу.
А пора бы, пора по-людски
жить начать
пара-ран
пара-рам
никакой предосенней тоски,
установленный жизненный план.
научиться жалеть и прощать
научиться тепло излучать
чтобы просто, легко и светло
темноте заоконной назло
что же надо для жизни ещё?
не профукать её за пятак.
и хотя бы того, кто в плечо
поцелует в ночи просто так.

***

вот альбом — цветные снимки
мыльный объектив
всё лежит на старой симке,
память откатив
дать бы место новым кадрам,
вынуть из башки
навалять бы школьным гадам,
не писать стишки
заново прожить бы детство
чисто по-людски
может быть, куда бы деться
знали — от тоски
чтобы папа, мама, вечер
карусели, парк
купол звёздный тих и вечен
я не знаю, как
расстаются на перроне,
режут в темноте
вас пороли — нас пороли
взять счастливых — где?
в прочем, нас уже не били
в годе нулевом
было из чего — слепили,
сунули в альбом
остаётся только в ящик
пялить в выходной
и пускать на некурящих
дым на проходной
здравствуй, мама, я бездельник,
и лежу с котом
дай ещё немного денег,
я зайду потом.

***

Я лежу на сквозняке
я пожить ещё стараюсь
на дверном на косяке
я, как чёрточка, стираюсь

потому что я расту
вместе с городом и домом,
и не видно за версту
в этом сумраке бездонном

ни окна, в котором ждут,
ни жилья, ни человека
только снег свивает в жгут
тело тонкое. от снега

ничего не жаль. И ты
там, за стенами квартиры.
Азбука для пустоты
Точки, росчерки, пунктиры…

***

это всё ещё я одиночная камера духа
сквозь осенний январь проходящая рыжим двором
и стеклянный мой купол звенящий для зренья и слуха
для касания рук и тепла приходящих с добром
всё ещё проницаем
но мир наподобие кухни
вот сидели вчера говорили всю ночь до утра
а сегодня в открытую форточку холод хоть рухни
и лежи на полу
ничего не проймёт до нутра
вьётся пар над кастрюлей уходит в распахнутый синий
нежилой небосвод через форточку
эй подожди
мы сидели на кухне как будто и нас попросили
без вещей и на выход
втихую наш дом подожгли
никаких новостей имитация дома и сада
на стеклянном панно человечья чета застывай
это всё ещё я ты ещё заходи если надо
посмотри как живу
как в депо уходящий трамвай

***

Надо бы сменить аккумулятор,
на морозе сел он за полдня.
Мы теперь с тобой навечно рядом,
но прости, пожалуйста, меня,

что к тебе дошла уже не целой,
с батарейкой битой, севшей в ноль,
бледная, под стать люминесцентной
лампочке, горящей надо мной.

Это осень выдалась холодной,
окна на дорогу, не во двор.
Я стою расколотой колодой
и в руках раскольничий топор.

Поправляю ворот горловины.
застегнёшь его, пригладишь мех,
засмеёшься: сложим половины,
значит, выйдет целый человек.

***

Мама надевает сарафан,
там светло, и нет меня в проекте:
я смотрю сквозь неба целлофан,
думаю ли что-нибудь? Поверьте,
вряд ли.
если б выдумать смогла
все дороги, линии, пунктиры,
я наверно падала б, как мгла
на стекло родительской квартиры.
Сарафан у мамы голубой
тёмные глаза — что злые вишни,
и отец с надкушенной губой
ходит рядом с ней, как третий лишний.
Потому что мама не одна,
маме двадцать три. Гулять с другими
до помолвки всё ещё вольна,
выпендрёжный в барах пить дайкири
тоже — но отец не отстаёт:
ждёт, когда наступит первый лёд,
в день студёный в омском общежитье
он слова найдёт, чтоб подкатить…
что там дальше? Память освежить бы.
Дальше морок, белая черта
Были двое — сделалась чета,
кое-как прожившая в лихие.
Захотели так — и вот живу,
знала б как, ушла в эфир давно бы,
и дивлюсь, что до сих пор в шкафу
мамин сарафан висит, как новый.

***

встанешь рано, поскольку в ответе
за режим, за подъём и отбой.
вечность пахнет, как дождь на рассвете:
свежей рыбой и мокрой травой

и подумаешь: Господи, сколько
дней пустых — от звонка до звонка,
чтоб закрылась на мраморе скобка,
человечье убрав с языка

наша речь тяжела и сурова
не вмещает мирскую тюрьму
дай мне лёгкое облако-слово,
оберег, отвлекающий тьму

чтоб ребёнок добрался до школы,
чтоб водитель на тормоз нажал,
чтобы воздух, цигаркой прожжённый,
на балконе всю ночь не дрожал

Боже мой, как же мало для счастья
жить да жить бы, живётся пока,
и машины под окнами мчатся,
и «лежат на башке облака».

II. Крестраж

***

Лев Лосев поднимается из гроба
холодная черничная утроба
трава трава трава трава у дома
и шаурма, и запахи удона
из ближнего китайского бистро,
и красно М влечёт его в метро.
Всё так же, выбиваясь из мотивчика,
идёт красотка, грудь неся без лифчика,
и понимает Лев, что был он прав,
когда вставал из сумеречных трав,
беззубым ртом несчастно улыбается
поняв, что здесь сознанье обрывается.
Но ничего: листва красна, как тряпка,
и дождь идёт, и пахнет мокрой псиной,
на лапах львов побелка и корябка,
потрескался фасад, и керосину
в аптеках нет, как раньше, так же морф*й
не отпускают даже по рецепту
на Патриарших ах какие морды
здесь разгуляться было б где ланцету.
И дальше он идёт, приличный даже,
себя собрав из кровяных телец,
из корешков гнилых и адской сажи,
из чёрной звёздной пыли, наконец.
И непонятно Лосеву, откуда
он взялся здесь, в родной чужой стране,
и вроде не выпрашивал отгула,
и не писал прошений Сатане,
но вот он здесь, он вышел на подмостки
ловить листвы бегущую строку,
и ждать, когда учёные подростки
окатят сладким дымом набегу.

***

другие могут говорить а я сплошной молчок
немтырь болящий изнутри зашитый ниткой рот
не тронь меня не тронь меня я скрещенные руки
густое олово слюны застывшая гортань
и линз касается пурга
снежинка догорает
вокруг сплошное далеко дымится буквой о
я падаю в озябший двор сквозь волосы и ветер
влюблённой памятью горю
наткнувшись на крестраж
а может это просто в рот снежинка залетела
и режут шесть её лучей
вельветовый язык
скрестились руки на груди чтоб выдохнуть ловчее
и надо просто помолчать и не смотреть в глаза

***

жизнь, как долгая вода,
убывает в никуда
в листьев прелые туннели
«Воркута — Караганда»

а заходишь в переход
сразу мысль который год
спят усталые игрушки
бесприютный наш народ

лучше думать ни о ком
заработать на прокорм
но скребёт глаза нездешний
красный месяц коготком

двери двери дерева
обгоревшая трава
выйти в парк у дома, что ли
поболтать по теле2

там не проводе дружок
вечность, взятая в кружок
в середине горький воздух
желтых листиков ожог

скоро будем зимовать
падать в хрусткую кровать
страшно за руки держаться
и дышать не забывать

***

из матового чёрного стекла
вращалась ночь не выронив осколка
как будто этот город стерегла
безглазая в засаде комсомолка

беспечные мы за руки в метро
под майским ветром и навыпуск майки
и яблонями улицу смело
и шло кино билет по контрамарке

и в том кино мы за руки едва
взялись и побежали в перемотке
и ядовито-красная листва
мне под ноги летела обормотке

и где-то в парке музыка была
и озеро что чёрная пластинка
привет ну как живёшь ну как дела
прости прости прощай уже простила

кто первым был замыслил кто побег
кто друга приобрёл а кто подругу
ну я зайду на час на день на век
и так по кругу

***

слова застывают на белом и воздух горит
стихи состоят из обветренной до́красна кожи
вернее из пауз, которые приняли вид
ладоней листвы, увязающих в утренней дрожи

подростки дымят, пробегая в смешные свои
простудные стены общаг, лекционные залы
не зная, что в жизни бывают иные слои
— держись за работу, — однажды мне мама сказала

ну вот и бреду и бреду я по тонкому льду
зима в животе засыпает, как мёртвый ребёнок
и в ней, будто с горки, считаю года налету
в карман задувает и несколько в нём сторублёвок

мне нравится эта работа, зимы жернова
скрипят и вращаются
нравится ныть вот и ною
за сидром в «пятёрку» гоняю, а значит жива,
в тепло возвращаюсь, а
прёт изнутри ледяное.

***

глаза двоятся руки делают
котёнки щерятся внутри
и кажется, что вовсе тела нет
пока не включат фонари
у станции народ прощается
а дождь идёт и я пойду
земля тихонечко вращается
что грешник в гоевом аду
и лес встаёт кругом ни Велеса
не кажет плёнка дивиди
и в жизнь как водится не верится
и завтра снова к девяти

***

у нас тут не жарко, полгода зима,
китайские к робе нашивки
про ветер над юртой сыграй мне, Зифа,
на Зингера старой машинке

живём по соседству в общаге одной,
оказия жизни нелёгкой,
где тянет из кухни узбекской едой,
наваристой жирной похлёбкой

Зифа золотистые нити сучит,
и в чёрные косы вплетает
затянет вдруг песни неясной зачин,
что снег прошлогодний не тает

и каждое утро, чуть свет, за окном
орудует ломиком дворник,
зарплаты хватило б на класс-эконом
для тех, кто учился без двоек

для всех понаехавших и москвичей
ночнушек настрочит узбечка,
и вслед ни упрёка от чёрных очей,
поскольку смиренье извечно

фасады высоток и стройка с торца,
в бытовках — узбекское этно,
а мы — пестротканое тело творца,
живём и не знаем про это.

***

нарезает воздух дверь купейная
ложечка дрожит в стекле гранёном
завтра на казанском хоть убей меня
хоть раскройся пастью над районом

мы с тобой проедем в этом поезде
то что в дурке мучало Винсента
что-то вроде движущейся полости
я сказала вон иди отседа

чур меня
пристань к какой-то набожной
видишь я здоровая вполне
я поела устрицы на набережной
и ладонь подставила волне

солнце на воде горело заживо
на причале гладила щенка
он лизнул мне руку сердце зажило
только что-то мокрая щека

***

Лёд блестит, как глаза стоматолога,
подморозит и вновь снегодождь.
Тётка с флаером «шубы не дорого»,
экономной души не тревожь,
отойди от меня, убегающей
сквозь колючку метели в метро,
подступает зима, и пока ещё
все бегут, никого не смело,
и надменный водила из лексуса
не предложит, кого подвезти.
Эта жизнь, как подножка троллейбуса:
хочешь впрыгни, а хочешь — сойди.
Кто к подземке пешком добирается
на собаках и перекладных,
в снежный вихрь лицом упирается,
чтобы я написала про них,
про рабочего с мерзлой лопатою,
и про тех, чьи долги велики.
Вот дефисы и точки попадали
на бобровые воротники.
Но когда-нибудь знаки закончатся,
и утонет Москва в молоке,
и убраться отсюда захочется,
скинув шубу, вообще налегке.
Мы накормлены манными крупами,
ни к чему нам походы к врачу.
Улыбаюсь на мысль эту глупую,
и бегу, и зубами стучу.

***

за отнятую музыку мою,
за ливней шум над городом барачным
об отчима бутылку расколю
за то, что материнский схрон потрачен

вернее, о башку его — бабах!
за детство, за звенящий страх под кожей,
за ночь стоянья в сенках на бобах,
и шкалик водки, спрятанный в прихожей,

за матерок во след с кривой губы,
как пожеланье сгинуть между прочих,
он был мне провозвестником судьбы
героем из невыдуманных строчек

спасибо, отчим, папа, мама, дед,
за то, что темнота меня вскормила,
а что счастливых между нами нет,
ну, поболит — пройдёт и будет мило.

III. Бессмертник

***

на жиганской поляне подёрнулся воздух нулями
и качается лебедь в пруду для какой-то шалавы
мы с отцом в этом парке в субботу обычно гуляли
надо было отдать кошелёк в этом были не правы

полетели очки на траву заалели осколки
вы чего мужики ах вы с*ки не троньте ребёнка
в сладкой вате ручёнки рубашка в малиновом соке
прожигается плёнка

и дымок над водой и отброшены лица рябые
и плывёт по воде и качается слёзная память
в этом парке могли быть любые могли быть любые
не свезло жиганам в чёрных курточках падать и падать

и вставать и вставать из бочин доставая осколки
незабудки кровавые тонкие розы бутылок
ботанический ножик отцовский в вишнёвом не-соке
и звезду на пруду что качаясь глядела в затылок

***

выйдешь утром из квартиры
глянешь некуда идти
в темень шаткую грудины
человеков напусти

говорит мне темнота
плачь не разлепляя рта
будет снег с тобою рядом
комьев белых маета

будут улицы дома
одинокая зима
ты пройдёшь истлевшим садом
поводырь себе сама

жизнь пройдёт как детский лепет
мимо кладбищ мимо рощ
снег летит и звёзды лепит
перечёркивает ночь

***

пустая, как витрина в дефицит
с погасшим светом грязноватых полок,
смотрю в окно, гадаю: «довисит
не довисит ли снег на лапах ёлок
до времени, когда его не жаль?»
но снег идёт сквозь капельницу с крыши,
и кто бродил всю зиму, как в пожар,
зачем-то прётся в лес, встаёт на лыжи
и радуется этой кутерьме,
и мнит себя светлей на белом фоне,
сижу в пижаме в клетку, как в тюрьме,
не грузится игра на телефоне.

***

и всё переходит в строку человек и фанера
сиянием синим звенит и дробится дробится
застолье ли горькое или смеяться манера
красивая женщина слишком знакомые лица

как блуза воздушная станут мой друг и подруга
пропитаны ветром слезами и кровью чернильной
в морозном трамвае московском проедем полкруга
сломаемся встанем и некого больше чинить нам

все руки в мазуте в невидимой крови что дальше
придётся идти и об снег прошлогодний тереться
младенца убитого к рельсам спихнули и даже
не дрогнули буквы взвихрённы волной интереса

на руки взгляни же бумажные в клеточку пальцы
и зеркальце дальнего вида с улыбкой садиста
листочки шуршат на ветру превращаются в панцырь
как страшно дружить а тем более близко сходиться.

***

зацветают полынь и бессмертник
на верёвке свежа простыня
ранних сумерек тих пересменок
остающихся после меня

я в бесштанное детство вернулась
и сижу на горшке под столом
можно, годы, я все заберу вас
разменяю на хлебный талон?

будто и не рождалась, не надо
ни плейстейшенов, ни дивиди
ах гренада моя ты гренада
надо в офисе быть к девяти

но фонарик с тверской по кому-то
загрустил и поплыл сквозь века
в век двадцатый, в начало, как будто
кителя, бутоньерки, меха

кто-то взрезал пространство, как тайну
на морозе не чувствуя щёк,
я тоскливые слёзы мотаю
на девичий пустой кулачок.

***

Здравствуй, грусть! Иосиф, Лиля, Вова и Сергей.
Вот, пишу. Вы громко жили, спорили сильней.
В нашем веке разговоры только про гроши.
Бражники, блудницы, воры — были и прошли.
Просто хочется не в ящик сбросить письмецо:
в край, где можно средь неспящих не держать лицо,
не краснеть, стыдясь порыва, тронув за рукав,
просто рассказать, что было в нашем веке. Как,
столько книг перелопатив, счастья не нашли,
разве только автор-пати — скучно, без души.
Как — на поиски — в уме ль я? — должности, сохи (?),
ничего-то не умея, разве что, стихи,
отправляюсь в опенспейсы, в пластиковый рай
спейся здесь, над всем посмейся, после — умирай,
существуя ради рифмы чемодан-вокзал,
«всё отнять и поделить бы», — Шариков сказал,
это помните вы, это укатало вас…
здесь по-прежнему советы, от которых в глаз
можно схлопотать, поскольку общий пиетет
все расскажешь ли с наскоку?.. каждый здесь поэт:
как нерезаных собак нас, через одного.
Как же вспучит звёздный атлас, если мы — того
все-то разом… трудно, братцы: критика, закон,
сложно и до вас добраться — небо под замком.
Чёрный коптер в поле кружит, медлит всадник блед,
и не важно, кто с кем дружит: мира нет как нет.
Дождик липнет на ладони, как почтовый клей.
Никого не будет в доме — ну, тогда налей.
Лето за окном промчалось, будет вспомнить чё.
До свиданья!
Не прощаюсь.
Спишемся ещё.