Ольга Лапенкова
Родилась в 1996 году, выросла в Москве. С отличием окончила Литературный институт им. А. М. Горького. С 2020 года живёт в Ярославской области, в городе Переславль-Залесский.
Стихи опубликованы в альманахах «5х5» (2016) и «На крыльях грифона» (2022), на порталах «Полутона», «45-я параллель» (2021), «Литературное обозрение» (2023) и «Лиterraтура» (2026), в журналах «Складчина» (2022) и «Дружба народов» (2022). Подборка «Проблемы белых людей» вошла в длинный список премии «Лицей» (2025), подборка «Три цикла» — в короткий список премии «Лицей» (2026).
Победительница конкурса «Я только малость объясню в стихе» им. В.С. Высоцкого (2021/22), участница отборочного тура Всероссийского Фестиваля молодой поэзии им. Л.А. Филатова («Филатов Фест», 2022), победительница «Первого Открытого Турнира поэтов» (2023).
Автор сборника «Москва — Чильчаги» (2022). Колумнист портала «Год Литературы», репетитор по русскому языку и литературе, мама двоих детей.
«Три цикла» (циклы стихотворений) 18+
Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.
ТРУДОГОЛИЧЕСКИЙ ЦИКЛ
1
Кострику
Поэты закупаются,
поэты пылесосят,
поэты просыпаются
и деньги в дом приносят.
Пока стирают куртку,
воздушна и кротка
проделывает крутку
в сознании строка.
Не в жидкой полудрёме —
растут стихов кусты
на жирном чернозёме
житейской суеты.
Но чем труднее будни,
тем сыплется с кустов
всё больше непробудных,
забегавшихся слов.
2
О, сколько экзистенциального,
когда ломается щиток
и в нежный двор района спального
прилежный тянется поток,
над озером вовсю смеркается,
толпой соседи ждут добра,
и вот в подъезд уже стекаются
испытанные мастера,
они бранят старушек разненьких,
торцом прокладывая путь, —
а ты чужой на этом празднике,
точней, чужая, но не суть,
тебе не жалко холодильника,
тебя не манит СВЧ,
тебе б с любимым до будильника
сидеть старинно при свече,
а может, заглянуть отважиться
туда, где зрака глубина,
воспоминаний злая кашица,
где нет ни отсвета, ни дна,
но вот починены излучины,
свет дан, и в полузабытьи
ты вспоминаешь вдруг в полуночи,
что ёёёёё — не писаны статьи!
3
Я не стремлюсь дорблю закусывать маасдамом.
И, конечно, я в курсе про Еву с Адамом.
Я совершенно не против в поте лица,
просто почаще хочется с утреца:
солнце в окно шарашит,
отпрыски дом громят,
а у тебя, любимый, тело неспешное, нежный взгляд,
штатно, по шестьдесят ударов, сердце ходит в груди,
и добрая бездна законного выходного,
как небо, беспечного и голубого,
у нас впереди.
4
В коробкé преломилась последняя спичка,
на сучкé переполнилась песнями птичка,
сахар кончился, кончились специи,
стонет дочь над углами трапеции.
В интернете защёлкаю вкладками,
объясню, закажу, бреши спрячу под латками —
снова будет спокойство вселенское.
Любовь — это дело сладкое.
Контроль — это дело женское.
5
Тот, кто трудился без выходных две недели подряд,
самому крошечному перехвату рад.
Чтобы тебя призвать, какой совершить обряд?
Где ты, мой несуществующий старший брат?
Где бородатый, обвешанный медалями всех мастей
верный муж, многодетный отец и герой труда,
не приходящий в гости без коробки сластей,
припевающий «Об-ла-ди, об-ла-да»?
Вырежи мне ключи, к автовокзалу меня домчи,
облагодетельствуй мемом семейный чат,
пей со мной, пой полночи, только, пожалуйста, не молчи,
брат мой, который не был даже зачат!
Из-под груды необузданных дел
я поднимаю грёбаный белый флаг.
Дети разлили суп, у мужа копчик болит весь день,
быть единственной дочерью — плаки-плак.
6
Анечке Б.
Есть «априори», «апостериори»
и прочие весёлые слова.
И есть девчонка в тёмном коридоре,
за списком дел заметная едва.
И у неё расчерчены задачи
на три тысячелетия вперёд.
Она не плачет, нет, почти не плачет.
И принца, нет, не ждёт, уже не ждёт.
7
Ночь тиха, по мотку гитарной струны
топчется, маясь бессонницей, паучок,
скоро июнь, удалёнщики всей страны
выползут с ноутбуками в парк-парчок,
дни станут дольше, и я, объявив потомкам отбой,
не поспешу кнопку ON на компе нажать,
буду пить каркаде и про всё на свете болтать с тобой —
нашу любовь сохранять и приумножать,
и всё равно, что утро было неспатое, с подлецой —
сдача в ремонт ноутбука, закупки, типичный бег,
в вылизанном ТЦ так странно звучал Цой,
особенно — серый лёд, белый снег,
после полудня я в ритме трёх четвертей
что-то куда-то, лучшей подруге по телефону ляля-бубу —
матери-одиночке двоих детей,
умудряющейся не проклясть судьбу, —
а потом ты уснул, прямо в джемпере новом своём,
а пока я писала, новорождённым летом стала весна.
Доброе утро тем, у кого подъём.
А тем, кто ложится в пять, спокойного сна.
ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ ЦИКЛ
1. INTRO
Когда мушкетёр выходит в отставку,
он привыкает к новой доле с трудом.
Подмывает стряхнуть спокойствие, как пиявку.
Но потом он покупает на юге дом,
подыскивает жену,
строгает пару ребят
и на всех своих землях высаживает виноград.
Зовут его, например, Полтос.
У него борода и волосы в хвост.
Друзей его целый сонм
видит его со звёзд.
День был хорош, теперь — бокал шардоне и сон.
Можно, впрочем, налить второй.
Жена уже сладко спит,
но вздрагивает порой:
у калитки словно бы слышен цокот
двенадцати копыт.
2
Груз из души и сознания вывали:
сядь за баранку, езжай кататься.
Viva la France, viva la
Российская Федерация!
Где медовуха, квас и медведи,
где за дремотой — тайна.
Ты, населённая на две трети
зáчатыми случайно, —
краше садов Эдемских
и темнее Уганды,
полная стонов женских
и пролайф-пропаганды.
Тут в подворотнях зубы крошатся
беженцев из Содома,
призраки копошатся
возле дверей роддома.
Есть ли на карте точка
та, где были бы внове
местным кустам-цветочкам
реки любви и крови?
3
Чем неустанней кружусь я в житейском фарше,
чем становлюсь занудливее и старше,
тем из писателей больше мне любы те,
кто не обидел ни женщину, ни детей.
Скалятся с полок гении и злодеи,
в сердце у классика — семечко вурдалаково.
Если вы друг — посредственная идея
будет мне подарить ПСС Булгакова.
Там же: Есенин, Тютчев, Корней Иваныч.
Был, уверяют, последний нежным отцом? Ну-ну.
К тем, кто читает детям «Тараканище» на ночь,
просьба погуглить Соньку Шамардину.
Я полагаю: сердце, что на заботу щедро, —
больше, чем слава, в тысячу раз награда.
Ветреный лорд, чем ваша дочь Аллегра
хуже, чем Ада?
Сколько себя ни надламывай, ни раздваивай
пишущего и его судьбу, —
филологини-матери, говоря о Цветаевой,
поджимают губу.
4. КОСТРИКУ
Если бы не бытовая мгла,
немочи и дела,
словом, если бы я могла, —
я тебе родила
(можно представить, что это сон
или шелест страниц)
русый и звонкоголосый сонм
молодцев и девиц.
В мир привела бы благодаря
нашей любви, мой К.,
неустрашимого богатыря,
нежного пастушка,
неистощимого богача,
леди, чей лёгок бег,
воина, скальда — и палача,
если попросит век,
домоправительниц и принцесс,
гениев и шутов,
всех, кто серости наперерез
кинуться вмиг готов:
кого не обманешь слов бахромой,
кто найдёт даже в моря пучине брод.
Целый народ, ненаглядный мой,
сероглазый народ.
5. ФРОНТМЕНУ ГРУППЫ, В КОТОРОЙ ИГРАЕТ МОЙ СУПРУГ
У мужа друзья — умельцы сердцá украсть,
превращая их в фейерверки и угольки,
но солист меня недолюбливает за страсть
забираться в удалённые уголки.
Он считает, что детские души (у нас две)
без столичного блеска ждут духота, мгла.
Он не верит: учительнице в Москве
не купить ни скворечника, ни дупла.
Он считает, что дух мятежный во мне остыл,
что милее, чем стильный рифф, мне ванильный раф.
Но кто-то же должен обеспечивать тыл.
Нет, Артём, я считаю, что ты не прав.
6. И СНОВА КОСТРИКУ
Ах, оставь морализаторские нотки!
У жены панк-рокера лишь два закона.
Первый: припасать на утро стопку водки.
И второй: не превращаться в Йоко Оно.
7
Впервые за пару лет, как будто не экстраверт,
я оставляю мужу детей и еду на рок-концерт.
Инициатор тусы — мой коллега и друг:
Егор Добровольский, литработник и кандидат наук.
Он знает, что делает с телом палач, злодея четвертовав,
объяснит, в чём неточен Лэм и кого цитировал Грэм,
а сейчас, в скрипучей косухе, сапогах типа «говнодав»,
он намерен кидать козу и врываться в слэм.
Перед сценой народа задорного лютый вал —
так у Босха на любой из его картин.
«Это же средневековый, Оль, карнавал!
Помнишь, об этом писал Бахтин?»
Пока мы умом и чувством впитываем панк-рок,
беременная супруга Егора печёт пирог,
добавляя любовно крупицы ванили и куркумы.
Мы рождены, чтобы воспитать не таких, как мы.
8
Можно жить, парой красок набрасывая портрет,
кто зануда, кто заинька, кто ура-патриот,
или верить: любой человек — лотерейный билет,
дело лишь за монеткой, что серенький слой сотрёт.
Даже когда за окном подростковый мат,
ор гопоты, пьяный вой или красный смех,
если рядом другие, это точно не ад,
я не против системы,
не против всех,
я — за всех:
всех, кому ближе земля или неба синь,
кто добывает хлеб свой мускулом и пером,
дипломатов, мешающих чай без призвука «дзынь»,
и психопатов, бегущих по улице с топором,
кто в добре и во зле,
снегом напитан или дождем,
на земле и в земле,
рождён или не рождён, —
если хоть на мгновение беленький голубок
прикоснётся крылом, и мелькнёт во мне глубоко
капля от капли того, как нас — каждого — любит Бог,
значит, стрела моя жизнь угодила не в молоко.
9. OUTRO
У виноградника спят пьяненькие ветра.
Этот день словно исступлённый просил воды:
солнце шарашило с четырёх утра,
каждым лучом, как шпагой, пронизывая сады.
Дети тенёк искали и там и сям —
вдруг исполнилось небо свинцовых груд,
и жена мушкетёра к сохнущим простыням
бросилась — спасать немудрёный труд.
Будет по черепице бойко пляшущий дождь,
будет играть с ветрами гром-верхолаз,
будет мускусный запах пота, шорохи, дрожь —
и золотые звёзды, брызжущие из глаз.
НЕВРАСТЕНИЧЕСКИЙ ЦИКЛ
1
Хотелось тихих дней, реалий утопичных,
но слёзный ком долез до горловины.
Среди моих друзей — нормотипичных,
наверное, не больше половины:
небесная нам почта мчала — не домчала
кому любви, кому серотонину.
Мне повезло, я — честно! — не мечтала
всерьёз о том, что скоро мир покину,
но были те, кто шатко шёл по кромке,
марая в пыльной вечности кроссовки.
Спасибо вам — Егору, Тучке, Ромке, —
что не сошли на первой остановке.
Прости, цивилизация-старушка,
за брата нашего придурковата.
Спокойно пролетай, моя кукушка,
над гнёздами любви и ульями разврата:
смешными идеалами прельщайся,
лукавой увлекайся пантомимой,
но главное — скорее возвращайся,
а то уже волнуется любимый.
2
А ну-ка, внучка, Жучка и дед,
и бабку сюда, скорее!
Приобретайте в кассе билет
генетической лотереи!
Вследствие праотеческого греха
наши тела — труха.
Только сегодня и только сейчас:
диабет, диатез, псориаз!
— Ой, у меня слезятся глаза!
— А у меня — шиза!
— Гори, гори ярко,
моя биполярка!
— Что, завидуете, сэр?
Мне досталось ОКР!
3
Прежде чем я на Землю грешную просвистела,
кто-то небесный ворковал, предлагая:
«Ну-ка, примерь, как тебе это тело?
Слу-у-ушай! Тебе идёт, дорогая.
Так, почитаем, что гласит этикетка.
Не подносить к огню — это как обычно.
Наполовину южанка, ну да, смугленькая брюнетка,
наполовину славянка. Выглядит симпатично.
Будет акне и в тринадцать, и в сто тринадцать,
но красота — это ж так, суета, по сути.
Кстати, умельцы из современных тебе корпораций
изобрели косметику без мышьяка и ртути.
Часто бывает — смех подобен гиене.
Ну-ка, посмейся. Чудно! Ещё разочек.
В общем, если не забывать о витаминах и гигиене, —
лучше других, что ты мерила, оболочек.
Ни аллергии, ни грыжи, ни прочей хрени.
Если отравишься — всё побежит наружу.
Будешь писáть ночами, не стяжая мигрени,
вынесешь без потерь и жару и стужу.
Можешь точить зефир, о фитнесе не радея.
А, ну ещё — неприятно, но не опасно:
кариес, близорукость, навязчивые идеи.
Ты согласна?»
Конечно, блин, я согласна!
4
Взболтав души своей эмульсию,
впущу весёлую процессию:
Её Высочество Компульсию,
Её Величество Обсессию.
Они войдут, как лето жаркое,
без всякой форточки-калиточки,
по мостовым изящно шаркая
и пересчитывая плиточки.
Застынут подданные верные
в немом коленопреклонении —
и так останутся на скверное
тысячелетие, не менее.
Дождись меня из лиминальности,
из близорукой мутной оптики:
я скоро берег ненормальности
покину на скрипучем плотике.
5
На одиноком ли острове,
шумном ли материке,
крепко закрыв глаза, словно двери в храм,
двое стоят, сердце к сердцу, рука в руке,
не замечая настырного мира по сторонам.
Двое застыли, касаясь космами облаков —
и никогда,
никогда
не хотят оказаться врозь.
Все полагают — это любовь.
Я считаю — это невроз.
Видов любви — толпа.
Любовь бывает любой почти.
Песней щегла,
криком выпи,
лаем щенка.
Каплей солнечного тепла
и цикадой в ночи.
Искрой, забравшейся вглубь щитка.
Ты в эйфории, и сердце стучит как гонг,
каждый эритроцит прёт по груди как танк.
Но, если истинно любишь и вдруг окажешься одинок, —
не погрозишь небесам,
не пойдёшь ва-банк.
Ибо любовь — даже там, где взорвался свет,
рухнули горы, пересохли моря.
Есть ли у жизни смысл,
если тебя рядом нет?
А то как же, любовь моя.
6
К. П.
У меня была подруга, в мире не было родней.
Красота, соображалка — всё при ней.
Нам с подругой было весело и клёво,
и внимало нашим тайнам Бирюлёво.
Но ещё в то время, года три назад,
хоть тогда не стронулась эпоха,
иногда в душе подруги разверзался ад.
И ей было плохо,
очень плохо.
Очень,
очень,
очень,
очень плохо.
Мы рассорились, нетрудно догадаться почему,
но не держим друг на друга зла.
Я порой не успокоюсь, если не пойму:
как там, что — жива она, цела?
И свободно получаю утешительный ответ,
потому что существует интернет.
Человеку сложно вырвать сердца клок
или прописать ментально в жбан,
если этот человек ведёт публичный блог
и тебя не отправляет в бан.
7
Не Елисейских посреди полей,
за тыщи километров от Прованса —
ноябрь мне всех месяцев милей
с его эстетикой говна и декаданса.
Когда на небе серая толпа,
и под ногами сумрачная пакля,
и каждая районная тропа
отныне — улица Георга Тракля,
когда вся лента жалуется: «Тлен» —
и ждёт весны (а то и лета) лента,
ко мне из-за угла выходит Поль Верлен
и предлагает стопочку абсента.
И я к нему иду из-за угла
с отточенным задором рифмоплёта —
и пью огромными глотками из горла
эссенцию восторга и полёта.
И ветви сухожилий медленно растут
на посинелой плоти небосвода,
мерцает огонёк за маревом простуд,
и на ветру качается свобода.
Забудь свою печаль, подвинь в сторонку стать,
не выражай зиме повиновенье:
пойдём писать стихи,
и сипло хохотать,
и дофамином ставиться по вене.
8
Над ревущим морем текстов, над просторами рунета
Дмитрий Вензель, шеф-редактор сайта «Век литературы»,
гордо реет год за годом, ветру бурному подобный.
Он парит, крылом касаясь расторопных журналистов:
«Все движенья литпроцесса — беспрестанный инфоповод!
Прочитайте все до корки стихотворные подборки!
Посоветуйте новинки в дар любимой половинке!
Если выставка случилась — то на выставку спешите,
если с авторами встреча — торопитесь посетить!
Слава вам, неугомонным, кто с планшетом, с диктофоном:
пусть сильнее грянет буря ваших огненных восторгов,
пусть её уравновесит зычный гик негодований!
И пускай проникнет пресса из живого интереса
в исторические дебри и стяжает славный грант!»
Колумнист Олег Липницкий, выходя из-за утёса,
основательно вздыхает и тихонько говорит:
«Я обычный трудоголик с бытовым алкоголизмом,
гром амбиций мне не сладок, гул задач меня пугает.
Вы мечитесь, вы строчите интервью, эссе, обзоры,
заарканивайте гранты, но не трогайте Олега.
Я посплю, и выпью пива, и в компьютерное кресло
я послушливо усядусь, и на клаве забряцаю.
Я тружусь, а не халтурю, не хожу смотреть на бурю,
над просторами не рею, в СВЧ лазанью грею.
До полуночи пробуду в средоточии безмолвном,
и по тысяче просмотров наберут мои статьи!»
9
Подобен ветра долгий вой тупой пиле.
Предзимье лупит снежной плетью по земле.
Менталка мечется, ломая руки, плача,
но сердце ходит весело в груди.
Войти в клуб 27 — нехитрая задача,
попробуй в клуб 72 войди.
Мне хочется и больше, честно говоря,
но что потом, когда, морщинами изрытый,
стоишь у края жизненного пустыря?
Вопрос, подобно космосу, открытый.
Я полагаю: все живут,
обрящут опыт, ищут лут,
насколько хватит лет.
Потом придут на Страшный суд,
как на экзамен в институт,
и вытянут билет.
И будет в нём — ни да ни нет:
вокзал, перрон, маршрут.
Мы грянем из столиц, провинций и аулов —
без сожаления, без боли и баулов —
и, миновав небесный КПП,
рассядемся по ласковым купе.
И тут же в небе зазвучит на скрипочке мотив,
и дёрнется, и тронется вперёд локомотив.
И мы домчим туда, где зыблется родник,
к которому весь мир невидимо приник,
туда, где путь стальной меняется на Млечный.
И нам захватит дух на бесконечный миг.
И, тихо дверь открыв, промолвит проводник:
— Вы сходите?
— Мы до конечной.