Румяна Грумеза

Родилась в 2004 году. Всю жизнь живёт в Самаре. Студентка Самарского университета по направлению «Фундаментальная информатика».
Участница семинаров Всероссийского фестиваля им. М. Анищенко (2024), Школы поэзии Бориса Кутенкова (2025), Зимней школы поэтов в Сочи (2026).
Публиковалась в журнале «Альдебаран», на порталах «полутона», «Textura».
Входила в длинный список премии Левитова (2025), короткий список Всероссийского конкурса молодых поэтов «Зелёный листок» (2026).

«В городе и за ним» (сборник стихотворений) 18+

Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

1. Микрорайон

***

каждый вечер звуки сверху кто их разберёт
не пойму сосед соседку любит или бьёт
ей чего-то всё неймётся и всегда в ночи
ходит иногда смеётся иногда кричит
я хочу чтоб так же кто-то у меня ходил
и из бестолковых окон больше не светил
лунный лунный свет бездонный в нём отражены
отблески чужого дома свет в руках жены
мне не грустно только редко может быть во сне

снова встретится соседка улыбнётся мне
просит поправляя лифчик донеси пакет
от неё сгустился в лифте тёплый белый свет
говорит со мной тягучим сладким языком

мне темно и тонкий лучик лёг под потолком
я протягиваю руки где моя жена
только женщина и звуки только тишина

***

он говорит забираясь на горку смотри как умею

кошка несёт котёнка за холку солнце рыжую шею
ей золотит и котёнок качается в солнечном мироздании
ангельски белый и грязный как партизан на задании

младшие дети ползут по-пластунски под горкой смешные разведчики
грязь собирая на новые куртки погоны из листьев на плечики
старшие дети смеются матом дым выпускают из ашек
я себя чувствую аниматором
брошенным и уставшим
вспотевшим за день злым как собака в глупой плюшевой шкуре
воздух пахнет химозным манго что-то новое курят

двор обступает со всех сторон
дрожит микромир нечёткий
в луже плывёт муравьиный харон на лёгкой кленовой лодке

дворник сметает в совок его шугает кошку с котёнком
месяц льёт молоко заботливо во дворы полутёмные

если весь мир совок если весь мир театр
дети от мира сего дети вообще котята

если он спросит скажу что дети
рождаются от любви
он катится с горки быстрый как ветер
смеётся кричит ловииии

***

я вспоминаю всё довольно чётко –
как будто увеличиваю линзой –
старик немытый сгорбился с отвёрткой
на лавке разбирает телевизор
нашёл опять кулибин на помойке
и дух кошачьей сладковатой вони
висит за ним и он волочит ноги
пятиэтажку помню утро помню

а небо было белое парное
и становилось выше невесомей
стояло лето душное дурное
и кто-то каждый день в соседнем доме
кричал истошно ё***ая с**а
и голос был мужской а может женский
и сердце обрывалось почему-то
мир застревал в прозрачной занавеске,
как рыба в целлофане. пыльный тополь
замусоренный двор собака арчи
и этот вопль нестерпимый вопль

и воздух потный плотный и горячий
и на повторе песня belle играет
горит в аду страдает квазимодо
собор горит и черти выбегают
и плавятся и корчатся их морды
узор на занавеске искажая
плывёт жара съедает дом напротив
кричит кричит оттуда боль чужая

а дальше ничего не происходит –
спускается вечерняя прохлада
и тянутся к пятёрочке за пивом
идёт цыганка может эсмеральда
кокетливо трясёт немытой гривой
а у подъезда мат живой и сочный
и шашлыки на лысенькой полянке
играют дети с щебнем и песочком
у немощных берёз играют в прятки
у грязных окон наркодиспансера
в разгаре танцы все уже поддаты
там младший лейтенант цыганку сэру
оставит догорать в костре заката
в соседнем доме голос снова всхлипнет
завоет дико-дико, как пожарка
тоска прольётся тихим летним ливнем
не страшно больше, даже как-то жалко

а ночь свежа и ласково волнами
захлёстывает заполняет полость
в моей груди. но снова между снами
я замираю слыша этот голос
он спорит обречённо и упрямо
с каким-то миражом с самим собою
я знаю, как в финале нотр-дама
кричал священник, падая с собора

***

я выхожу из дома затемно
туман накрыл киоск «морожено-»
как будто у меня украдено
всё то что мне судьбой положено
а жить мне незачем и не с чего
посмотрят скажут просто шляется
а горизонт умытой женщиной
слегка смущённо округляется
и вопросительно-просительно
в мои глаза роняет зарево
и бестолково и пронзительно
я плачу песней елизарова

***

я добиваюсь у своей жены:
«какие нами годы прожиты –
что, плохо что ли? нет? ну что же ты
холодная – как снежная, как баба?»
она молчит и только иногда
«ты любишь?» – спросит вдруг. – «ну да же, да?» –
и снова гаснет, словно со стыда,
и греет слабо.

«совсем уже зима. ну да же, да?»
одна и та же каждый год зима,
одна и та же женщина – жена.
её в своей руке с тоски и злости
как снег, снежок сжимать и разжимать,
ей лучшего и худшего желать –
и может даже до сих пор желать –
да не елозь ты…

она затихнет, а потом пойдёт –
дотронется и тронется, как лёд –
в последний раз всего меня проймёт –
моя простоволосая, простая
она вдруг вытекает из руки
и тихо-тихо шепчет: «помоги…»
и тает под теплом моим, и тает,

и я за льды трясу свою жену,
круги в воде, ну оживай же, ну,
переспроси хоть раз – ну да же, да?
и лужица посередине дома
несчастная холодная вода
ей не нужны ни слоги ни слова
и даже «да»
ей больше не знакомо

***

огонёк колонки газовой
на года и на века.
– ну, давай: садись, рассказывай,
что там у тебя и как.

чая чашечка бездонная,
немудрёная еда.
– я какая-то бездомная.
неужели навсегда?

мне туда идти не хочется,
он меня совсем не ждёт.
там бельё его полощется,
там он ходит злой как чёрт,

весь обиженный, издёрганный –
посмотрите на него!
я с баулами, с коробками –
он не встретит: спит небось.

мне ещё готовить первое,
и на завтра дел полно…
ладно, я пойду, наверное,
засиделась – ночь-полночь…

за окном бегут извилины
неизведанных дорог.
обо всём поговорили мы,
затухает огонёк.

тут в виски чего-то стукнуло,
всполохи горячих слёз:
– я однажды не пойду к нему
я исчезну вот и всё

вот из магазина топаю –
тело – раз – и упадёт.
закачается над пропастью,
потихонечку пойдёт,

как по ниточке, по времени –
только тень моя – не я…
– ну куда пойдёшь по темени?
хочешь – на диване ляг.

2. Дача

***

деньрожденьческий сад пахнет росой и розжигом
этот яблочный год щедрый на всё хорошее
река закатная замерла мерцает смиренно
как пирог из песочного теста с волнами крема
рыбка крекер большая и маленькая манит только не ловится
задуваешь свечу и темно становится
будто только рождаешься маленький именинник
загадал и звёздочка падает в заросший малинник
ветер сдул со стола клеёнку с надписью party
и несёт куда глаза глядят пока силы хватит

***

Стрекоза засыхает
Между старыми досками
Это вечность такая
В подоконничной плоскости

Это грустно и кратко
Бесконечная копия
Отражаюсь стократно
В стрекозиных диоптриях

И в лице твоём тоже
Отражаюсь – единожды
Свет дрожит и тревожит
Рассыпается в крылышках

Ты становишься ближе
И как будто печальнее
Улетай улети же
Это давнее, дальнее –

Эта жизнь ради смерти
Приземлились и замерли
Стрекозиные дети
Поцелуй меня заново

Стрекозиные мощи
Покрываются пятнами
Всё становится проще
И немного понятнее

***

расскажи что думаешь как смотришь нА воду
как варишь пельмени и ставишь таймер
стелешь постельное свежее меняешь наволочку
с какими она цветами

пока ты спал я видела это озеро
оно изменилось с последнего разговора
теперь как младшие дети возле него
белые одуванчиковые озёра

а пока я спала тревожный дождь захватил всё небо
погремел пошумел
и без боя его оставил
только росчерк мокрой кистью сиреневой
растёкся растаял

расскажи смеясь и серьёзно
как рассветный луч заглянул к тебе заблудился в шторах
разбежался подпрыгнул скользнул по твоему носу
я улыбаюсь во сне
расскажи ещё раз

I.
я- это вскрик отпружинившей ветки
бло- полнотелый удар о землю
катится катится остановится – -ко
солнце дрожит сквозь облачные веки
но и они для сна тяжелеют, зреют
яблоко падает недалеко
от яблони. яблоко ударяется боком
в месте удара проистекает соком
из самого себя в самоё себя
так получается яблочный мягкий синяк

зме- это шелест в траве неслышный
-я это ветки кричат и плоды роняют
можно понять их
больно расстаться и с маленькими вроде вишни
с яблоками сложнее но тоже надо
яблок помятых

змеям не нужно они другое едят
змеи ползут так быстро кажется что летят
не успевая отбрасывать тени
не открывая змеиный закон тяготения
так что от яблок какая польза
каждый рождённый ползать
будет рождаться и ползать
летать и охотиться
в норах ютиться

яблоки рождены чтобы падать или катиться?

II.
че- так с усилием открываются деревянные рамы
ло- так водой прополаскивают ведро
когда мы свидетели падения яблок, когда мы
удивляемся как здесь по вечерам светло
век- так попадает на яблочный синяк
палец и протыкает тонкую кожицу
из-под кожицы что-то мягко сияет
в темноте когда солнце за горизонт уложится

у райского сада есть забор и края
в нём есть комары а значит есть зло
что у тебя от яблока только я
что у змеи от яблока только слог
не предложила змея от яблока откусить
собирай их сама
собирай их сам
в яблоках все деревья, трава, кусты
мы выходим в вечерний сад

налиты соком полностью останавливаемся вдруг
сами собой томимы
мир обретает целостность яблоко падает в руку
змея проползает мимо

3. Река

***

опадают серые потёмки,
рассветает нехотя к шести.
снова он идёт по самой кромке
и листвой легонько шелестит;

а вода с утра совсем слепая,
сонная под каплями дождя.
слышно, как он фыркает, купаясь,
как дрожит, на берег выходя;
ставит чайник и грустит по ком-то
в домике на плачущей реке –
и поёт на языке каком-то,
на густом надмирном языке.
это всё я чувствую и слышу
вместо перезвона и молитв –
как смеётся, как латает крышу,
как стоит и на небо глядит…

и такая вдруг меня съедает
радостная горькая тоска!..
дело не в особенностях края,
не в промокших шерстяных носках –
мне не надо даже каши дружба,
ни воды горячей, ничего…
мне всего-то тихим утром нужно
сквозь деревья увидать его.

***

положила руки на живот –
время в доме замерло и ждёт,
как придёшь румяный, налегке…
разыгралось что-то на реке –

не поймёшь… то женщина, то вьюга
бьёт руками, зазывает друга –
тёмная волнуется вода,
шепчет без смущенья, без стыда:
говорит, ты ей сегодня снился,
говорит, у ног позёмкой вился,
говорит, ты ласковый, как снег –
упадёшь, растаешь, будешь с ней…

и губами хлопает, как рыба,
мол, давай ко мне быстрее прыгай!
глубина обнимет, сбережёт…

…замело следы на бережок.
снег идёт стежком, зашита прорубь –
ишь, смеётся: подивись узору!
ледяная мерзкая швея –
ты его взяла, а как же я?..

маленькая круглая слезинка
скатится – прозрачная икринка
упадёт, ударится о дно…
– как тебе не холодно, родной?..

***

стучится рыба подо льдом и плачет я тону
и горестным беззвучным ртом вменяет мне в вину
что ночь черна и холодна черна и холодна
и от неё черна вода и ей не видно дна
там дети малые лежат и рыбьи видят сны
их сон тревожен и шершав

в том нет моей вины
и я уйти хочу но где обратная тропа
следы пропали в темноте и берег весь пропал
с тобой мне мёрзнуть не сдалось мотай на рыбий ус
но страх кончается и злость на толстый лёд ложусь
устал и моего тепла расходятся круги
и рыба может умерла и надо мной ни зги

но молчаливо тает лёд уже последний круг
и рыба по небу плывёт и мечет там икру
она и рыба-звездолёт и рыба-звездопад
и рыба по небу плывёт и я не виноват

***

так уплывали мы
маленькие народы
из травяной тюрьмы –
в чистые воды
матери, материк
песню затянем ну-ка
мы не забудем их
…больше ни звука
слышишь какая тишь
новой земли ковылье
– плачешь чего стоишь
– песню забыл я

4. Город детства

***

Горячи градирен конусы
Над расплавленной рекой
Вот бы этот день закончился
Вот бы начался другой

Перевёрнутый как донышко
Пересохшего пруда
…Он наполненный водой ещё
В нём ещё стоит вода

Отражая небо давнее
Зноя шерстяную синь
И небесное вязание
Расплетается без сил

И на дом спадает петлями
Обвивает как змея
Дом стоит из ветра слепленный
А под ним земля земля

Из земли уже построены
Районо продмаг собес
Небо небо малой родины
Нити всех других небес

***

Точка, перенос каретки,
Сказка кончилась, звеня.
Как тебе живётся, детка,
Спится без меня?
Что тебе, родная, снится? –
Снег идёт – тяжёл, велик.
По кому он так томится?
По кому звенит?..

…Спи. Огромные ладони
К синим глазкам поднесу.
Полусонье, полузвонье, –
Я читаю вслух:
Тащат
репку
бабка
с дедкой…

Звон стоит со всех сторон
Просыпайся детка детка
Нестерпимый звон

***

исчезает листва, изменяются звуки и воздух
я малышка совсем, и мне в школу сегодня к восьми
эти первые зимы важнее, чем первые вёсны
в парке голые ветки и шарики жёлтых синиц

предложение каждое несочинённо-простое
только мысли длиннее, и кажется – речь так бедна
возвращались из школы с друзьями по двое, по трое
а с утра шла одна

в сером небе движение – это огромный журавль
он летит от зимы, облака за собой серебря
переходишь дорогу и смотришь – налево, направо
а потом на себя

это ты это ты
эту хрусткую лужицу топчешь
тонкий внутренний лёд
и не хочешь идти – а куда тебе надо? – и в школу не хочешь
и внутри журавлиный полёт

воротник водолазки так колется, только тепло ведь
и расскажут: тепло – безударная е и ударная о
журавля не поместишь в руке, целый мир состоит из пословиц
и твоё от тебя не уйдёт – ну а ты от него?

и под небом замрёшь, запрокинув упрямую голову
журавли в водолазке так щиплются, рвутся наверх
оттянув воротник, отпускаешь
и горлу так холодно голому
намерзает туман на глазах
замерзает навек

свято место останется пусто. попадают с веток синицы
ты их держишь, как собственный страх
и в пушистых, как снег, – и в холодных, как снег, – рукавицах
и в ежовых руках

***

ты позовёшь я конечно приду
мы погружаемся как в водоём
в тёмную летнюю ночь на пруду
в маленький парк заплываем вдвоём
вход у рябины где мусорный бак
банка от пива стоит жигули
под животами у спящих собак
тёплые люки и кто-то скулит
дальше компании лавки огни
время веселья и время чудес
вывеска светится красным магнит
с лаем бежит золотой пекинес
чё ты разгавкался ёп*ы казбек
это свои понимаешь свои

мы далеко и от них и от всех
за руки взявшись под ивой стоим
плещется озеро слышно едва
где-то в груди и моей и твоей
радостный мир не закроет листва
он затекает к нам между ветвей
в тире включают опять руки вверх
бодрый рефрен неуёмный задор
лавка стоит на затёртом ковре
сказкой арабской расписан забор
плиты бетонные старый причал
где-то комар серенаду жужжит
и в телефонную трубку крича
пьяный потерянный ходит мужик
слышь ты шалава верни мне детей
я тебя сука в пруду утоплю
ты поцелуешь меня в темноте
я тебя сильно и нежно люблю

***

вот улица не имени его но голоса его и шага
небесный закровил живот в него воткнулась телебашни шпага
наверно мушкетёры сентября не поделили с кардиналом
мой город я вернулась зря я ничего не знала
что здесь уже не так что кровь на мостовой и шпаги наголо дворяне
свернулся ветер неживой в остывшей ране

а может я надумала себе и новый день не так уж страшен
мерси боку красавице судьбе не бойся всё останется как раньше
дворяне будут брать в икее шкаф подушки покупать в асконе
и жить во сне глядеть на явь исподтишка
…придёт гасконец
споёт констанция заплачет как по мне
довольно натуральными слезами
по улице промчится на коне
и улица запомнит и узнает
и сон погаснет
липко и темно
француз заговорит по-русски…

мой город цел он жив давным-давно
здесь мы бежим и мёрзнем две подружки
– мы снова целовались
– ну ващеее
звенит металл над речкой чёрной
я дома я не дома я в плаще
не подходи убийца мушкетёр мой

***

песня весенняя песня у самой груди
бьётся приглушенно
деревом мокрым стою – и вбираю дожди –
домом разрушенным

ветер свистит и смеётся в щелях в глубине
дурости дырости
кто был мой плотник зачем он забыл обо мне
выкрасил выбросил

ставни намокли – а птицы звенят надо мной
тренькая тинькая
я разрожусь молодыми побегами вновь
не апельсинками

что от осинки родится осинка ли я
да и родится ли
что остаётся мне если фасад полинял
доски повыцвели

вырастить сына из семечка плакать с него
дать ему отчество
он меня спросит мам деревянная ты чего
– памятник зодчества

1.
палочные лёгкие рапиры
рассекали заросли крапивы
в этом звуке слышался металл
колокольчик тихо расцветал
голубели тоненькие жилы
…все ребята бегали дружили
а ему сказали уходи
ну и ладно обожгло в груди
– уходи ты всё равно не наш
он разрушил их штабной шалаш
и конечно битый был за это
колокольчик наливался цветом
и в тени крапивы лиловел
кровью наливался и звенел
всё сильней в бессильной голове
голова лежала на траве

2.
…вечер и трава уже сырая
все ребята бегают играют
допоздна и сын ещё не дома
но проходит мальчик незнакомый
у него такой знакомый взгляд
синяки цветут но не болят
не зудят ожоги от крапивы
он идёт спокойный молчаливый
всё вернётся на цветы своя
мальчик колокольчик для битья
руки словно стебельки ломали

3.
– мы его в игру не принимали
только всё равно зачем-то лез
всё ещё шумит крапивный лес
он стоит стеной стоит всегда
в небе загорается звезда
в небе колокольчиково синем
в этом тихом разговоре с сыном

***

мы у зимы не допросились снега.
стою в грязи. жк, где умер жека,
стоит среди большого пустыря.
вокруг него застывшие моря.
фантастика. колония на марсе.
и как сюда из центра добираться?

проспекты однолики и спокойны.
слегка провис небес прямоугольник.
не скачут серогривые лошадки,
но детские заполнены площадки:
нормальные мамани и папани,
а дети – коренные марсиане.
стою, курю, очарованье длю.
стою и вижу жекину родню.
вон старший внук – подросток марсианский,
а младшему отец выносит санки,
и тот дивится.
– Женя, погляди!
и как ему кататься по грязи?
не знаю сам, зачем я к ним иду
по тонкому и неземному льду.

заметили. машу рукой им – вот я!
и снег идёт со мной. летают хлопья
и гладят марсиан по головам.
мы руки жмём. и падают слова,
глухие и неловкие, как вата.
…от города и впрямь далековато…
…у нас сейчас ремонт, всё кверху дном…
…просил отдать… там чертежи, альбом…
…мороки с ними… скоро будет трое…
…звоните в домофон, жена откроет…

я захожу, намокший в снежной каше.
стучится сердце: что она мне скажет –
«ты чё пришёл, дядь слав? проснулась совесть?»
и в лифте душно, в лифте невесомость,
и к горлу подступает тошнота.
приехали. семнадцатый этаж.
вот это небоскрёб – стоит, не рухнет…

…сидели с ним тогда на старой кухне.
– ты как, здоров?
махал рукой: да где там –
и говорил: я перееду к детям,
там хорошо, там свежий воздух, внуки –
и мелко-мелко вздрагивали руки,
а я, конечно, это замечал.
– второй родится. зять давно мечтал
мы пили водку, жеку провожали.
мы пили водку. на столе лежали
таблетки и платёжки жкх.
он жаловался: скука, декадентство…
я говорил: а помнишь, жека, детство?
он помнил и от памяти вздыхал.

…как после школы, после жюля верна
остервенело и самозабвенно
прорыли палкой ход к ядру земли –
и двух червей случайно рассекли.
по вечерам, насыщенным и долгим,
пускали батискафы и подлодки
на дно огромной лужи во дворе –
там было чуть не двадцать тысяч лье!

ещё мы мастерили дирижабли
и пассажиров – мужиков ли, баб ли –
возили от конечной до конечной:
до андромеды и назад на млечный.

…потом на самолёты перешли мы –
нас захватил прогресс неумолимый,
взросленья беспощадная рука…

…он где-то там, над крышами жк.
я думаю: он белый дирижабль,
он плавает в густой небесной пене.
я думаю: он, значит, был евгений.
как жаль.

5. За городом

***

почему так на сердце берёзы шумят
а за сердцем
спит макар он оставил в покое телят
отдохнуть и пригреться

спит на горке-пригорке в прохладной земле
без названья
а берёза от солнца и горя сомлев
наклоняется тканью
этих листьев бессмысленных вглубь – синевой
их объемлет –
ляжет лист как слеза неказистый живой
на макарову землю
он её обнимает руками двумя…

…показалось спросонья
как там пелось мол где-то берёзы шумят
я уже и не вспомню

***

я не хотела прости не хотела
боль это тело отдельное тело
будто бы вовсе уже не твоё
то ли живьё то ли поле жнивьё
перед собой извинись как чужая
мало дала в этот год урожая
тело своё незаботой душила
всё залила а потом засушила
поле бы справилось поле бы пело
если б тебе было дело до тела

вестник полива раскатистый гром
дом деревянный седой агроном
лавка и свечка и лапочка дочка
едем и едем по маленьким кочкам
дочка какая ты стала большая
он то её то себя утешает
что ж ты бледна словно час предрассветный
что же мне делать ах бедный я бедный
ехали ехали в яму упали
что ж твои глазки чернее печали
взгляд тяжелее беды
я принесу тебе сладкой воды
сладкой живой с заповедных затонов
я принесу тебе в крепких ладонях
воздух лечебный еловый сосновый
что ж ты тоскуешь болит что ли снова
в город езжай показаться врачу
я не хотела прости не хочу

***

нет никого только памяти синей старица
дом без тебя без двери и без окон
снова уходишь и хвоя в ноги вонзается
дурочка-дура куда же ты босиком

боль в тихой заводи воля твоя господи
сумрачно утро лиственные моря
я открываю глаза в предрассветной копоти
дурочка-дура единственная моя

***

харе кришна харе рама ра
выходи калечный со двора
звёзды кришнаиты встали в ряд
дразнятся и с неба говорят
что ты дурень пялишься в окно
там и тут по сути всё одно
холод отражается в тепле
лампа отражается в стекле
так и ты сидишь в себе самом
палкой в колесе и колесом
разомкни замок упрямых рук
и пойдём плясать в весёлый круг
будем петь и будем причитать
и тебя считалочкой считать

харе рама харе кришна кри
темень хоть глаза свои сотри
из песчинок мелких как наждак
нет конца им и не нужно ждать
этой ночью мир не знает зла
в чистом поле прорастает злак
прорастают просо и овёс
магомет и будда и христос
ты их раньше знал по именам
ты ходил по зерновым мирам
от амбаров звякали ключи
а теперь уже не отличишь
то ли зёрна это то ли бог
то ли сердце то ли левый бок
всё подряд болит не разобрать

на границе ночи и утра
прокричит петух как муэдзин
ты дожил до утренних седин
от зари на небе полоса
на твоих висках блестит роса
на верёвке сушится бельё
чьё угодно только не твоё
ты уже давно сидишь нагой
всё равно из дома ни ногой
растеклась по небу синева
долго ты сидел и унывал
ну так что ж мы все не без греха
харе кришна харе харе ха

месяц истончился и остыл
не ищи калечный свой костыль
а качаясь встань на обе две
обернёшься и увидишь дверь

свет перед уходом погаси
господи помилуй и спаси