Родилась в 1990 году в Перми. Окончила психологический факультет Пермского педагогического университета.
Стихи и проза публикуются в различных российских журналах, альманахах и коллективных сборниках с 2002 года. Многократная участница Форума молодых писателей России.
Весной 2015 года у Катерины была обнаружена массивная опухоль мозга. После перенесённой комы, операции и продолжительного лечения Катерина удалось вернуться к литературному творчеству.
Полуфиналист и финалист премии «Дебют» в номинациях «Малая проза» и «Фантастика». Лауреат «Илья-премии» и поэтической номинации фестиваля им. В. Грушина. Финалист премии им. М. Волошина и Бажовской премии.
Победитель конкурса «Шанс для неизданных книг» в рамках международного литературного фестиваля «Компрос»: в 2018 году в номинации «Проза» (книга рассказов «Первая линия») и в 2025 году в номинации «Поэзия» (книга «Недоставленные письма сержанту Эс»).
Книга «Недоставленные письма сержанту Эс» вошла в длинный список «Лицея» (2025).
Роман «Системные требования, или Песня невинности, она же — опыта» вошёл в короткий список «Лицея» (2024).
В 2025 году роман был издан в серии «Азбука. Голоса», а книга «Земля чудес» в том же году победила в региональном конкурсе «Подарок первокласснику» в рамках года Коми-пермяцкой культуры.

«Гады и рыбы» (роман) 18+

Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

— Флориан, а ты кем хочешь быть?

— Лисой, — ответил Флориан, нимало не колеблясь. —

Лисой и жить в норе, в лесу.

Антония Байетт «Детская книга»

И как это любить двух? Двумя разными любвями какими-нибудь?

Федор Достоевский, «Идиот»

<…>

Те, кто бессмертен, пахнут

водорослями, отличаясь от вообще людей…

Иосиф Бродский, «Венецианские строфы»

Глава I. Vade mecum^{^[1]}

— В общем, король поднялся, и все замерли, затаили дыхание. Даже мухи перестали летать, сели, нервно потирая лапки. Только лошади всхрапывали и грызли удила. Но они ни черта не видели из-за опущенных шор. «Сегодня, — начал Король, — и толпа ответила возбужденным ревом, застучала ногами, заулюлюкала, — сегодня в Красном замке мы устроили турнир в честь мира, процветания и бла-бла-бла… Это, типа, говорю вам я, король андалов, ройнаров и Первых людей…». Рядом принцесса. Волосы белые на ветру реют. Не красавица, нет, но фигуристая. Тут через ристалище рыцарь подскакал. В максимилиане весь, но в щель забрала видно, что негр. Копьем в грудь постучал и стал просить принцессу позволить стать ее защитником. Она благословляет, улыбается вроде… по принцессе видно, что ей хреново, дыхание хриплое, кровь стучит, солнце еще палит нещадно. Она берет с подушки кольцо… ну, не на палец которое, а обруч. Золотой, наверное, в мелких розочках. Рыцарь поднимает копье, принцесса промахивается и кольцо падает в грязь. И принцесса тоже падает без сознания. Король кидается. Крупным планом: корона сползает набок, сразу видно, что это папье-маше. Король вытаскивает из-под мантии смартфон: «Скорая! Алло, скорая. Приезжайте, девушке плохо…».

— Было, — сказала Ханна.

Плотненькая, смуглая, с черной проволокой волос, она сидела на подоконнике и болтала босой ногой. Открытое окно еще дышало дневным жаром, хотя солнце уже зашло. — В «Докторе Домике» было.

Володя замер в неудобной позе. Из-за баскетбольного роста, в помещении любая его поза казалась неудобной, хотя сам он неудобства не испытывал. В баскетбол, кстати, не играл — в школе сделал взрослый разряд по шахматам.

— У Хауса рыцарь заболел, а у меня принцесса. Это вообще распространенный сюжет.

— Да ну?

— Ну, да. А есть что предложить — предлагай. — Он подошел вплотную и сложил свои длинные ладони ей на колено.

— Я? — Ханна улыбнулась, хищно. — Смотри. Во-первых, все драконы живут в заповеднике…

— Стой! Думаешь они дожили до наших дней?

— Почему бы и нет? Панды дожили. — Ханна перебирала что-то невидимое в пальцах. — Во-вторых, экотеррористы так задолбали всех, что власти приняли закон о запрете полетов на драконах. Даже арестовали одного всадника, дракона забрали, а его за решетку.

— Отстань! — Володя мягко побарабанил Ханну по коленке. — Я думаю… — И какое-то время действительно думал. — Драконы летучи, — сказал он наконец и поцеловал Ханну в шею. — Как ты их удержишь?

Ханна прикрыла глаза.

— Легко. Заповедники сверху закрыты силовым полем.

— Силовое поле?

— Сил… ловое поле… драко… ны… не могут вылететь из зоны заповедника… они мельчают… Ах…

Володя довольно засопел.

Некоторое время они делали только охи и вздохи. Потом Ханна коротко взвизгнула, и все кончилась. Володя замер, дышал глубоко, ровно. Ханна мельчила, но тоже успокаивалась. А отдышавшись сказала:

— Драконы скучают. Скучают по всадникам.

— Озверели?

— Может и озверели. А еще экологи придумали такую таблетку… Или укол… Делаешь, и дракон на неделю или, там, на месяц не может дышать пламенем. Экологичненько!

— Жесть.

— Само собой. Но одна девушка… нет, лучше парень… да… парень… таджик.

— Таджик — нельзя, психология. Лучше, калмык.

— Ну, калмык. Работает лесником. А! Кстати, все расы смешались, массовые переселения, королей упразднили, везде демократия, президенты…

Володя подхватил девушку на руки, крякнул и, развернувшись вокруг оси, плюхнул на диван.

— Про лесника рассказывай.

— А? Ну, да. Лесник идет, и вдруг видит, как дракон садится… Он, такой, электрошокер вытаскивает…

— Кто? Дракон?

— Не, лесник, а дракон в ответ хвостом махнул, и шокер тю-тю. Лесник понимает, щас его съедят. Он закрывает глаза. И тут дракон ему аккуратненько мордой в плечо тычется

— Сильно… — Володя покивал, задумался, — но тоже стандартно: «Сердце дракона», Энн Маккефри в ассортименте… А мне идти надо, однако…

— Не останешься? — расстроилась Ханна, — Погоди, дорасскажу. Там еще генетик будет, или генетичка. Она, такая, обычная. И мечтает, что сможет выделить основу таргариеновской крови, привить себе…

— И стает она красивая, как Веном.

Ханна хотела возмутиться, но за окном грянул взрыв хохота, отчего в комнате отчетливо запахло ситкомом.

— Да брось ты! — она стукнула кулаком по подлокотнику.

— Конечно брошу. Только мне надо понять их космогонию, — сказал Володя задумчиво. — Астрономию. Или они вообще не интересуются космосом. Как думаешь? Или бред, как у Никитина, или земля плоская? — Они не отпускали рук в коридоре, целовались, пытались договорить.

— Пойду… — пробормотал он совсем на пороге.

— Пойди, — пробормотала она, — Как там Таня?

— Врачи разводят руками… — он постарался ничем не выдать эмоцию.

— Так плохо? Передай, что я скучаю. — Ханна что-то говорила, но Володя уже прыгал через три ступеньки. Чтобы не думать. Чтобы не помнить. Не дышать. «Голова моя пуста, как пустынные места…». Только распахнув дверь подъезда, он втянул сквозь зубы невкусный городской воздух.

Так было в детстве — пробежать весь подъезд, ни разу не вдохнув. В детстве было проще. А сейчас надо подумать о чем-то постороннем. О Джордже Мартине, например.

Джордж появился на экране. Подслеповатые глаза за сильными очками блестели и льдом, и пламенем одновременно. Он объявил, что в наше непростое время, мир стремится отдохнуть, отвлечься, забыть о пережитых ужасах прошлого. Он, Джордж Мартин заявляет о старте конкурса синопсисов для сериала «Мир игры престолов. Новая география». Победители войдут в команду…

Володя в команду хотел. Сейчас он работал крупным копирайтером на не шибко крупное агентство и желал расти.

Со стороны помойки донесся знакомый уже групповой хохот. Дунуло сладковатым запахом гнили. Хорошо, если будет дождь. Можно ливень. Гроза. Хоть немного раздышаться.

На скамейке, затащенной местной гопотой в кусты, почудилось шевеление. Сумерки не давали понять, кто там и сколько. Больше одного, судя по смеху.

— Дядя, — из теней выпрыгнуло существо, — Дядя, дай сигаретку! — На футболке — огромная ящерица, перечеркнутая красным крестом.

— Не курю.

— Это правильно, это всегда праа-ле-вна…

Темнота за спиной «разведчика» сгустилась и снова грянула хохотом, развалившимся теперь на оттенки. Визгливое тявканье девиц, шакальи баски, порыкивание центровых стаи.

— Че пялишься, козел? — снова вступил «разведчик». — На футболку, да? Любишь мерзких тварей, в десны с ними сосешься, да? Я тебя…

Володя подивился наглости «разведчика», он был мало того, что тощ, но и на две головы ниже ростом. Правда, за его спиной стая. Уже подобралась, замерла в предвкушении.

Но тут хлопнула дверь подъезда.

— Эй, дебилы! — крикнула Ханна, — свалили отсюда нахер, пока я добрая…

***

Володя отпер дверь, привычно напрягая и перекашивая ключ, чтобы не было щелчка. Свет горел. Он всегда горел. И днем, и ночью. Володя специально вкрутил везде лампочки слабого накала, чтобы можно было не выключать. В большой комнате бормотал телевизор.

— Я пришел! — Володя привычно подстроил голос так, чтобы он не казался криком, но было достаточно слышно. Подождал ответного шевеления. — Прости, что задержался… — Снова шевеление. — Я в душ, и сразу к тебе. — От собственного бодрого тона сводило скулы и во рту делалось мыльно.

Он пустил воду, прыгнул в ванну, не дожидаясь приемлемой температуры и принялся остервенело драть кожу ногтями, выцарапывая запах подмышек, паха, расчесывая плечи, бедра, ягодицы. Он изо всех сил растягивал секунды, чтобы оттянуть новую встречу.

Сегодня Таня забыла в ванной расческу. Волосы выпадали теперь целыми прядями. Можно закрыть глаза, не думать, пережить. Это не будет длится вечно. Он вытерся. Вытер зеркало. Состроил нормальную «позу рожи», как сказал бы писатель Лесков, надел треники, майку и пошел на звук телевизора.

На экране вороны остервенело расклевывали чью-то неопознанную тушу.

— Ты долго, — сказала Таня ровно. Она так внимательно следила за воронами, будто ничего важнее этого зрелища в мире не было.

— Прости, — Володя отвел глаза, — Нам внезапно мозговой штурм заказали. Ну, мы победили, конечно, я в окно посмотрел… Е-мое! Ночь уже. Ты поела?

— Не хочу. — Таня дернула головой. На экране картинка живой природы сменилась синильной яркостью рекламы, и стало видно все без прикрас.

У нее выпадали волосы, ногти, ресницы. Кусками отшелушивалась кожа. На глаза… лицо… проступавшую в прорехи и расчесы плотную серую чешую смотреть было просто страшно.

Володя сел ближе, переборол себя и взял за руку.

— Надо поесть, — сказал он. — Врачи говорят…

— Врачи ничего не понимают. А тот, который понимает, уже не врач, а сам пациент.

***

Когда-то Таня выучилась на врача и поступила в интернатуру. Жесткая конкуренция, жесткий график, но молодежь умудрялась влюбляться, жениться, заводить детей и собак. Собака, впрочем, была только одна. У Яна. Он так и называл ее: Собака. Вот прямо так, с большой буквы.

— Воет без меня, — жаловался. — Пипец! Соседи караулят, обещают меня отметелить, а ее пристрелить.

— И что делать станешь? Отдашь? — спрашивала Таня. Она одновременно слушала, читала классификацию опухолей и жевала крендель. Ночь была на удивление спокойная. Инфаркт, беременность с тазовым предлежанием и нервным мужем в комплекте, аппендицит и так, по мелочи.

— Я что, живодер? — Ян подмигнул. — Я перееду.

— Куда?

— В частный сектор. Там раздолье. Приходи на новоселье кстати.

— Только я с кузнецом… со своим парнем приду…

— Заметано. А он врачей не боится?

— Парням полезно пугаться. Эй, не спи! Спички в глаза засунь.

— Да иди ты…

В ординаторскую вбежала дежурная сестра:

— Скорее! Там…

***

Таня с Володей знали друг друга всю жизнь. В садик вместе ходили, он ее дубасил ведерком, она его — совочком. В школе ссорились-мирились, и он, и она благополучно пережили левые подростково-юношеские увлечения, и вот, на заре взрослой жизни решили попробовать больше, чем дружбу, ну и вообще, съехаться. А вдруг получится? Съезжаться уже как-бы было куда. Володя искал себя в журналистике, а для денег подвизался в рекламном листке. Бюджета хватало на убогую, но все же отдельную малосемейку. Съезжались всю вторую неделю июля. Пол, подоконник, микроскопический балкон, в общем все, кроме ржавой, но полноценной ванны, заполнили коробки, пакеты, узлы и прочие симптомы самостоятельной жизни. Оба за эту неделю вымотались, ходили, как вареные. Оставшийся от прошлых жильцов заоконный термометр упорно показывал нормальную температуру человеческого тела.

— Все! — Таня решительно растеклась по узлу с постельным бельем. — Мы едем на пляж!

Володя представил, как там людно, детно, собачно. И вода горячая, как суп.

— Может не надо? Давай в ванну залезем и представим, что мы в море…

— Не на коммунальный! — Таня верно истолковала его выражение лица. — Ты ведь не боишься нудистов?

Володя вздернул бровь.

— Не дрейфь! — Таня погладила его по лодыжке, — Нудисты добрые. А нас, кстати, пригласили. — Володя вздернул вторую, пытаясь сообразить, кто из медицинских друзей-знакомых Тани склонен к голому ничегонеделанию, но в голову ничего не шло. Про нудистов он знал в основном из Хайновской «Двери в лето». На себя эту роль не примерял. — Ханна… Ты ее не знаешь…

— Почему?

— Ну, вот, так получилось. Потом расскажу.

Таня собрала себя в вертикальное положение, вытянула из узла драную махровую простыню, утрамбовала в пакет, заметалась в поисках купальника, расхохоталась и потянула Володю за руку прочь из квартиры. Так он познакомился с Ханной, первой девушкой, которую сначала увидел голой.

Всю дорогу, пока они с Таней тряслись на автобусе, пока шли по тропинке под смыкающимися кронами прибрежной растительности (наверное, это были ивы, но уж больно здоровые и развесистые), Володя думал, что вот сейчас они дойдут, а там все голые. И самому надо будет раздеваться. Как вот это…

Оказалось, совсем не так.

Стоило ступить на песок пляжа, к ним с визгом подскочила плотненькая черноволосая «ева», расцеловала Таню, немедленно содрала с нее топик, нацелилась было на полотняные штаны Володи, но тот сделал шаг назад и управился сам.

Они расстелили простыню и улеглись привыкать. Ханна трещала без умолку, Таня включила медика и рассматривала доступную взгляду анатомию и физиологию, которая сидела, лежала, стояла, резалась в пляжный волейбол, плавала и ныряла. Володя сначала просто старался не смотреть никуда, но быстро поймал себя на том, что все равно смотрит. И ладно бы на симпатичную танину задницу или хотя бы на аккуратные круглые сиськи Ханны, колыхающиеся и подпрыгивающие почти под носом, нет. Взгляд почему-то притягивали исключительно мужские пенисы разнообразных форм и размеров, вывешенные напоказ. Нет — журналистская привычка анализировать взяла свое — «напоказ» здесь не совсем верное слово. Просто многие «адамы», уподобившись зверькам сурикатам, торчали столбиками на берегу, или зайдя по колено в воду, загорали свои достоинства.

Собственное внимание к чужим хренам — понятно. Внутренний самец принялся немедленно сравнивать, у кого толще, длиннее и тому подобное.

— Не парьтесь, — хмыкнула Ханна, — по первому разу все подглядывают. Если бы вы одни приперлись, кто-нибудь из старожилов подошел бы и объяснил. Но раз с вами я, все чики-пуки. Айда купаться.

И они купались, играли в волейбол, дурачились, запивали степлившуюся газировку сплавившимися бутербродами. Полдня пролетели незаметно. И вот, когда они в очередной раз обсыхали после купания, общий треп неизбежно свернул на фривольные рельсы.

— Сексовать публично тут моветон, — разглагольствовала Ханна, — если кому невтерпеж, идет на «диваны».

— Как это?

— Туда смотри, — Ханна ткнула пальцем вдоль берега. Там вдали виднелась груда бетонных плит и блоков, полностью перегораживающая пляж.

— И что, просто так туда не ходят? — спросила Таня.

— Не… только трахаться… или подглядывать. Это тоже можно, если никто не возражает. А если возражаешь, кинула на камни полотенце, и все, приват.

— А может, — Таня приподнялась на локтях, улыбнулась, посмотрела на Ханну, перевела взгляд на Володю, хитро стрельнув глазами в сторону слегка «подсахаренных» песком гениталий, — на экскурсию сводишь?

— А если уведу кадра? <…>

***

На новоселье Яна они с Таней долго плутали, искали нужный дом. За глухими заборами гремели цепями и брехали невидимые, но совершенно точно не те, что нужно, собаки.

— Шестьдесят пятый вижу, семьдесят третий — следующий, а куда, простите, еще три дома делись? — бормотала Таня. Ответа не было. Было ощущение нереальности происходящего. Наконец удалось обнаружить среди вековых бурьянов хлипкую времянку, которую сначала приняли за хозпостройку номера семьдесят третьего. Но вот дверь постройки открылась и на пороге возник улыбающийся Ян в новогодней фикспрайсовской гирлянде на батарейках вокруг шеи.

— О-о! — заорал он, — А я думал, уж не придешь! А ты, вот она. И с кузнецом, как обещала. Заходите, а я поссать!

Комната была одна, и комната была битком. Таня пожимала руки, обнималась, целовалась в щечки. Представила Володю. Он кивал и пожимал, не запоминая. Выгрузил на стол магазинский салатик и бутылку.

— А собака где? — спросила Таня. — Хочу увидеть виновницу!

Стали искать. Под столом и кроватью не обнаружили. Обсудили и отмели возможность бегства и, наконец, извлекли из какой-то совершенно невозможной щели. «Собака с большой буквы» была маленькая, рыжая и кудлатая. Она висела в руках нашедшего, поджав хвост между задних лап, и мелко дрожала.

— Опоздунам штрафную! — велел от двери вернувшийся в дом Ян. — И, кто-нибудь, введите в курс дела…

Таня залихватски тяпнула полный лафитник водки и ткнула локтем в бок замешкавшегося Володю. Соседка по столу тем временем уже вводила ее в курс:

— …помнишь из Бразилии у нас по обмену. Пишет, на самом деле так и есть.

— Да не она это! Нейросеть. Враки и спекуляции…

— Так… — Таня решительно остановила обоих собеседников. — Об что вообще речь!

— Об то, — вклинился Ян, — что конспирологи оказались правы. У нас есть подтверждение. Новая болезнь. Люди превращаются в ящериц.

— Опять рептилоиды… — хмыкнула Таня, — вся власть пришельцам!

— Какие в жопу пришельцы! Мутагенез! Не киношный, а настоящий. С чего, почему — непонятно. Как распространяется, неизвестно. И не верит никто, представляешь?! А я бы их просто сам убивал… пока поздно, тьфу! Пока не поздно! Это уже не люди.

— А кто? — удивилась Таня. От штрафной она захмелела и воспринимала ситуацию скорее по приколу, чем всерьез.

— Так, хозяину больше не наливаем… — констатировали от стола.

— Вы че, не врубаетесь? — Ян нервно ободрал с шеи гирлянду. — Если это все правда, то это звиздец! Ахтунг! Полундра! Мне плевать, откуда они, из космоса, из полой земли, из Атлантиды. Это война.

— Спокойно, коллеги. — Таня изобразила лафитником сложный жест. — Ничего необъяснимого с точки зрения позитивистской науки, насколько я понимаю, у нас пока нет. В конце концов, эмбрион непременно проходит стадию и рыбки, и крокодильчика, стало быть в каждом из нас потенциально присутствует и ящерица, без всякого левого генетического кода. Гипертрихоз же существует…

Ян набычился и пьяно двинулся прямо на нее. Володя хотел вмешаться, но решил не усугублять, пока нет прямой опасности. Тем более, что Яна уже поймали и пытались усадить. «Вы чего! — шумела компания, — перестаньте, а… Давайте, гитару расчехлим… попоем… как здорово, что все мы здесь сегодня нажрались. Ребята, а мужик этот в Бразилии… помер. Сердце не выдержало… Туризм запретить, эмигрантов нафиг! Карантин… В ядерной войне тысяча восемьсот двенадцатого года победили…».

— Привет профессору Фоменко^[2]… — пробормотала Таня. — Ну, Ян! Не ожидала от него такого.

Они не стали дожидаться конца посиделок и сбежали. Прошли насквозь частный сектор, безуспешно попытались заказать такси, нашли остановку, по которой возможно даже ходили автобусы, и теперь стояли, пинали опавшую листву.

— Выходи за меня, — вдруг предложил Володя. — Раз скоро пипец всему, надо успеть пожениться.

— Сейчас?

— Сейчас. — Он вынул из кармана темно-синюю бархатную коробочку. — Выйдешь, ну!

— А завтра ты проспишься и скажешь, что этого не было?

— Не скажу. Так выйдешь или нет?

— Кольцо давай… Потеряешь еще… Выйду! Выйду! Не муди…

В конце зимы в их больницу привезли первого чувака с тем самым синдромом ящерицы.

***

Бокс уже был оборудован по всем правилам безопасности. Новым. Уточненным и дополненным. Не было ни одной идеи о том, как передается болезнь, как ее лечить или предотвращать.

Таня сидела за монитором и следила, как мечется от стены к стене человек-ящерица. Звук в наушнике был очень четким, вплоть до полного эффекта присутствия: «Братцы! Помогите! Я не хочу умирать. Я человек! Меня мама родила…».

Они умирали все. Пять, максимум шесть месяцев от первых симптомов до финала. Не выдерживало сердце на стадии перерождения в трехкамерное. Превращался в аморфное желе мозг. Меняющиеся кости протыкали органы. «Это не Голливуд, это не Голливуд», — повторяла себе Таня. Почему-то очень чесалось запястье. Сетевые истерии накатывали, как волны цунами. Фразой «Зелень сделает тебя ящерицей!» были исписаны подъезды, заборы и стены домов. «Лук, укроп, петрушка, огурцы. Долой зеленый яд! «ОНИ» хотят уничтожить человечество! Генетически модифицированная смерть…».

Володя мотался по области, рулил мелкими, но многочисленными рекламными кампаниями. Было скучно. Таня словила грипп, чесала запястье, много спала и на все вопросы отвечала: «Не сейчас».

Телевизор показывал ужасы. В Вологде насмерть забили человека, страдающего банальным дерматозом. Нападавших найти не удалось. Люди с кожными заболеваниями скупали косметику. По либеральной Европе прокатились многотысячные митинги и демонстрации «Lizards, get out!». Модный дизайнер Kazzuar левой задней на коленке наваял принт — стилизованная белая ящерица а ля сказы Бажова, перечеркнутая косым красным крестом. Футболки с принтом продавались миллионными тиражами. Генетики, да хрен бы с ним, генетики, все, кто имел хотя бы малейшее отношение к соответствующей отрасли медицины и биологии, стали объектом массовой охоты на ведьм.

Вернувшись ночью из очередной поездки (они перебрались из малосемейки в нормальную двушку) Володя застал дома полную иллюминацию. Таня стояла голой перед зеркальной дверью шкафа-купе и не шевелилась.

«Я заразилась, — сказала она спокойно. Голос был шершавый. Треснутый. — Волосы лезут. Чешуя еще не, но скоро. Уходи лучше сейчас, пока я еще…».

Он подбежал, схватил, затискал, сломил сопротивление, и они долго любили друг друга, так и не добравшись до кровати. Володя говорил всякие глупости. Что это не то, чем кажется. Что у страха глаза велики! Что лечение найдется. И он верил, что теперь все будет хорошо. И она верила, или не верила, но соглашалась, соглашалась и чувствовала, как что-то внутри, в самой глубине ее сущности, меняется. Пришло сравнение — бабочка взламывает обветшавший хитин куколки. И мысль: «А знаем ли мы, что чувствует куколка, когда бабочка взламывает ее хитин».

Глава II. Mutato nomine, de te fabula narratur^{^[3]}

Володя все же убедил Таню поесть приготовленный накануне творог с курагой. Она ела без аппетита, глубоко погрузившись в какие-то свои мысли. Какие — он в последнее время и не спрашивал. Знал, что она ответит, и не хотел слышать. Снова накатило ощущение беспомощности, любви, нежности и стыда, причем стыда и перед Таней, и перед Ханной, причем с Ханной все было еще сложнее, стоило вспомнить то остервенелое садомазохистское наслаждение, которое он испытывал, трахая любовницу при каждой подвернувшейся возможности. Причем нельзя было сказать, что, трахая одну, он любил другую. И что любил обеих, тоже нельзя. Все было глубже, сложнее. Или он врал себе, но не чувствовал это ложью.

— Вспомнила, — сказала вдруг Таня, заставив его вздрогнуть.

— Что вспомнила?

— Сон. — Таня посмотрела на него не мигая. Глаза, прежде серо-голубые, стали почти желтыми. Зрачок еще оставался круглым, но не человечьим уже, скорее рыбьим, как у сороги. Других изменений в лице Володя постарался не увидеть. Сосредоточился на крошках творога, прилипших к губам. Взять салфетку и вытереть — сдержался. Молчал, ждал продолжения.

— Представляешь, мне все еще снятся сны? Меня там нет, а они снятся. Я как будто подглядываю. Я там все понимаю. Я знаю этих людей. Я смотрела. Они, правда, есть. Их, правда, так зовут. Я даже знаю их мысли. Это точно не подсознание, не психиатрия. Это дырка куда-то.

Лекарство от боли

Приспичило прямо с утра. Джо ругался сначала по-русски, потом по-английски, но это быстро надоело, и он стал перебирать то, что помнил из идиша, помимо «буллшит» и «тахат», а также нацеплял в последние годы из лингвистической солянки нового всемирного Вавилона. Скоро доставят снедь из «Самовара», начнут подходить гости, а он тут сидит со спущенными штанами, кряхтит и тужится. Комично и нелепо.

Барышников и Люся Штерн — люди наши, стало быть приличные и понимающие, а вот Энни Лейбовиц непременно захочет запечатлеть именинника верхом на унитазе. Вот будет потеха. Шикарный кадр для рубрики «Муки творчества».

Это я вчера что-то съел. Наверняка, треску. Треска намерена меня убить. Треске я не нравлюсь.

Честерфилд пах йодом. Если не обрывать фильтр, пах еще сильнее. Джо вытер вспотевший лоб и понял, что дело не в сигарете. А сегодня еще и пить. И он, конечно, смешает. Вспомнилось из детства, как дядя Боря воздевал на уровень взгляда рюмку и провозглашал: «Я пьян, как фортепьян!», и смеялся. Лет до пятнадцати Джо считал фразу личным изобретением родственника, как вдруг наткнулся на первоисточник в фантастической повести Куприна^{^[4]}.

Джо закрыл глаза, а когда открыл, первое, что ощутил — капли. Пахло дождем. Хорошо бы спрятаться в подворотне… но в Бруклине нет подворотен, и дождь не пахнет. Пахнет смог. Несет гниющими водорослями с Ист-Ривер. «Где я? Как я тут очутился?» — мысленно спросил он себя и не нашелся с ответом. Одежда, не считая последствий осадков, в порядке. Ширинка застегнута.

За спиной хлопнула дверь.

— Опять дождь, блин, сколько можно… — сказал кто-то по-русски.

— Кончится когда-нибудь, — ответили философски.

— Когда? В мае? В июне?

— Таймс говорит, в феврале.

Что ему ответил второй, Джо не разобрал, ливануло так, что пришлось искать укрытие, плюнув на лужи. Ботинки было уже не спасти.

Забившись под какой-то козырек, он как мог отряхнул пиджак, глянул на пузырящуюся под ногами воду и не поверил глазам. Впереди в отражении рябил и колебался знакомый с первых осмысленных воспоминаний Спас на Крови. Храм-на-капусте, так его называли, как и многие другие церкви, ставшие на благо нужд советского народа овощехранилищами. А еще раньше… Старшие пацаны рассказывали, что сюда в блокаду стаскивали мертвецов и умирающих, и они умирали там, не способные от холода и истощения даже стонать.

Дождь кончился, как Бог сказал: довольно. Джо дернулся всем телом и пошел по воде туда, к храму. Здесь он жил, здесь он помнил каждый камень. Сон это, или какая-то магия, или черт-знает-что схлопнуло континенты, и можно дойти пешком, увидеть полторы комнаты, родителей. Сделать им подарок на это двадцать четвертое мая. Они ведь там, сидят, празднуют. Да нет, сидят те, кто остался. Пьют водку. А тут он, такой весь из себя Джозеф. «Ба! Какими судьбами? Как там Америка? Пили за твою Нобелевку, ты гений!» И скрипнет на ветру рама. А Мария, мать, Киса или Мася, называй как хочешь, смотрит остановившимся взглядом. Она здесь и где-то в другом месте. Тут видно не все, остается приникнуть ухом к замочной скважине и слушать, не узнавая постаревшие голоса.

— …может Вам не ждать разрешения, Мария Моисеевна, лед встанет, и по Финскому, аки посуху…

— Старая я уже…

***

Таня замолчала. По стенам ходили тени веток.

— Это весь сон? — спросил Володя.

— А? — она подняла взгляд. — Что ты говоришь?.. Да… практически. Он постучался к соседям. С матерью поговорил… наверное. Я не видела, там дверь прикрыли… Мне кажется… Не знаю… Я вчера в одном блоге вычитала. Там вон листок, дай. — Володя дотянулся и подал ей криво исписанную бумажку. — Вот, я специально записала:

«Квантовая телепортация. Передача квантового состояния на расстояние при помощи разъединенной в пространстве запутанной пары и классического канала связи, при которой состояние разрушается в точке отправления при проведении измерения и воссоздается в точке приема».

Понял что-нибудь?

— Нет.

— А там еще несколько страниц такого текста. А потом для нас, дураков. Что эксперименты были в девяностые. И теперь снова… И смысл в том, что на несколько часов, и минут ты попадаешь, куда хотел. Только это брехня! — Последние слова она то ли выкрикнула, то ли прошипела. — Я совершенно точно знаю, куда хочу!

Таня завозилась среди подушек, застонала, тело ее выгнулось и снова опало, она заговорила надтреснутым граммпластиночным голосом:

— …скрипит. На пороге стоит треска.

Просит пить, естественно, ради Бога.

Не отпустишь прохожего без куска.

И дорогу покажешь ему. Дорога

извивается. Рыба уходит прочь.

Но другая, точь-в-точь

как ушедшая, про…^[5]

У Володи волосы на загривке зашевелились. Обычно, так просто говорят фигурально, но у него сейчас, полное впечатление, зашевелились по-настоящему.

Ханна, которая последний год работала то ли на телефоне с еще не умершими ящерицами, то ли просто в колл-центре по проблеме этой новой пандемии рассказывала кое-что по секрету. Запомнилось про то, как жена мужа убила: встает ночью, а он, муж, ходит и бормочет. Но не бредит, нет, а, как читает вслух. Прислушалась, ну да, читает. Потом, когда следствие шло, у нее под гипнозом выяснили — газету читал. Дореволюционную еще, с объявлениями. Читал и прихохатывал над смешными. Губы еще человеческие, а вокруг сплошь чешуя. Ну, она и решила, что муж ее убить хочет. Нож схватила и пырнула в живот. А муж-то перед смертью ее и не узнал даже. «Вы кто? — повторял, — вы кто?»

И что теперь? Позвонить Ханне? Рассказать? Рассказать, как ему от этого жутко. Будет ли это предательством, и причем тут вообще кванты и телепортация.

Он так погрузился в себя, что на какое-то время выпал из этой реальности, пока не заметил вдруг, что губы Тани продолжают шевелиться.

— Ящерица! Ящерица! Ящерица! — повторяла она, и когти рвали поперек велюр диванной обивки. Потом Таня расслабилась, замерла.

***

На самом деле, Таня соврала Володе. Она кое-что поняла из статьи. Не про саму телепортацию, а про влияние наблюдателя на эксперимент. Что-то такое им рассказывали на первых курсах, хоть убей, она не помнила по какому предмету. Помнила пример: «С каким звуком падает дерево, если никто не услышит его падения? Бесшумно? С первыми тактами полонеза Огинского? Или, оно не сможет упасть? Может, вообще, там, куда не достает взгляд, нет ничего, пустота?» Мелькнула мысль, что наш мир может существовать, только если Бог есть. Ни у одного другого наблюдателя просто не хватит взгляда. Тане стало очень жаль, что она не очень верит в Бога.

***

Таня много спала, начала заговариваться, перестала замазывать тональниками проступающую чешую. Смотрела на Володю неподвижными глазами, будто видела насквозь весь его страх, всю его тоску. Он сбегал из дома как бы на работу, пытался писать, но слова рассыпались. Какие, нахрен, андалы и первые люди. Какие драконы…

Да вот они, настоящие драконы! Полгода жизни, и все. Не спасет никакая квантовая хренация-телепортация. Володю мутило. Володя пытался держать себя в руках. Всякий раз, возвращаясь домой, он обещал себе, обещал, в общем… Сегодня даже был не виноват. На автомате запрыгнул в семидесятый и сообразил, что едет не туда, только когда справа впереди замаячил Исаакий. Всполошился, выскочил на Якубовича и понял, что снова в транспорт не полезет ни за какие коврижки. Питерское лето вопреки обыкновению все еще держало жару.

Володя глянул в телефон, выяснил — двенадцать минут погоды не делали — как пройти через знакомый «Вкус-Вилл», там тоже задерживаться не стал и был дома даже раньше, чем мог бы. На автомате исполнил все обычные ритуалы захода в квартиру, хотя уже знал — не нужно. Тани не было. Физическое ее отсутствие чувствовалось так же сильно… нет, много сильнее ее присутствия.

— Таня? — все-таки позвал он. Сглатывая тошноту, пробежал, распахивая двери, всю квартиру, перевесился с балкона, старательно не думая, что может увидеть там внизу. Внизу был пыльный куст с зацепившимся за ветку пакетом «Магнит-24», растрескавшаяся полоска асфальта с геологическими наслоениями бычков, кондомов, целых и битых бутылок. Все.

Стыдная жгучая радость, переполнявшая все последние минуты, отхлынула, оставив по себе только и единственно стыд. Трясущимися пальцами он выцарапал из кармана трубку, набрал Ханну, и стал бесцельно бродить по квартире, переставляя с места на место мелкие предметы.

Ханна прибежала взмыленная, влила ему в глотку плоскую фляжку коньяка и потащила на улицу. Следующие часы они по спирали обходили дворы и скверы, заглядывали в кафе и магазины, хотя оба отлично понимали, что никакая ящерица не сунется в людные места.

— Тросточку взяла. Не ходит она сейчас без тросточки. Там с суставами… ну ты знаешь…

— Думаешь могла… — Главное слово Ханна оставила в умолчании.

Володя не ответил. Последние двадцать минут они бесцельно брели вдоль канала. Говорить и делать было нечего. Разве что уворачиваться от людей — в такую погоду, вечером на Гречке всегда толпа. «Тебе звонят», — стоило определенного труда понять, что это говорит Ханна, что обращается к нему, и что за монотонный звук доносится из нагрудного кармана.

Номер, высветившийся на экране, был незнакомый.

— Слушаю.

— Владимир, это Ян, возможно, вы меня не помните.

— Возможно, помню.

— Таня здесь, у меня, спит сейчас, адрес…

Пока ждали такси, пока ехали, Володя гадал, каково будет новое обиталище Яна. Наверняка снова халупа на отшибе.

Оказалось, нет. Типовой человейник ячеек на триста. Подъезд последний, этаж первый. Ян ждал у открытой двери. Проем зачем-то был по низу перегорожен куском нестроганой доски.

— Перешагивайте, осторожно, прибита она.

Из глубины коридора недоверчиво смотрела Собака-С-Большой-Буквы. Судя по выражению морды, она раздумывала, стоит сразу вилять хвостом, или немного подождать.

— Вали давай к потомству, мать-героиня, — буркнул Ян. — Сбежала она у меня. Два дня побегала, и упс…

«Упс» в количестве шести штук копошились в большой картонной коробке без верха. Мать горделиво озирала потомство.

— Вам случайно собака не нужна? — спросил Ян. — У меня их вон сколько.

— Рассказывай, — собачьи дети волновали Володю в последнюю очередь, — как ты ее нашел.

— Мне нашли. На Фонтанке, случайно. Серега с нашего потока увидел, сюда привез, он на смене.

— И ты взял? Помнится, ты их на месте убивать обещал, война, х…-мое.

— Ну, это же наша Таня, — после долгой паузы ответил Ян.

За его спиной раздался тихий смешок. Ян отшатнулся, а Володя и Ханна чуть не наперегонки бросились вперед…

— Пойдем домой, — говорил Володя, обнимая Таню за острое, торчащее плечо. — Пойдем домой. Смотри, и Ханна к нам пришла. И Ян. Мы все друзья. Мы любим тебя.

И это было правдой. Такой, какой каждый ее понимал.

Глава III. Ab ovo usque ad mala^{^[6]}

Володя уже минут десять вызывал такси. Ханна сидела на лавочке рядом с Таней и что-то наговаривала ей в ухо. Таня молчала. В сумерках, с нахлобученным капюшоном ветровки было почти незаметно. Только фигура чуть более угловатая.

Ян тоже вышел проводить, но Собака немедленно утащила его дальше по своим собачьим делам.

Первое такси газануло и скрылось за домом, стоило водителю увидеть выходящую из подъезда Таню. Володя вскинул средний палец вслед удаляющимся габаритным огням. На повторный заказ быстро пришел ответ: «Водитель отменил поездку».

— Ага, — сказал вернувшийся Ян, — у водителя мосты развели!

Дальше три раза подряд вылезло: «По вашему запросу машин не найдено».

— Потерпи, — говорила Ханна, стараясь складками ветровки замаскировать то, что поддавалось маскировке. — Видишь, это я, — при этом сама она старалась не смотреть на подругу.

— Это я, — механически кивала Таня. — По-те-рпи. — Ее губы перекосились. Мышцы сегодня не справлялись, ни с улыбкой, ни с усмешкой.

— Володь, давай я вызову. Тебя таксисты записали в черный список. — Ханна встала, вытаскивая телефон.

— Сволочи! Уроды!

— Они напуганы, — вздохнула Ханна. — С Таней посиди.

Таня уже клонилась на бок, стараясь улечься. Володя подсел, подпер плечом, обнял, тоже поправил ветровку.

— Ну ты что… Сейчас, приедем домой.

— Володя… — выдавила Таня, — Тяжело, Володя… Отпусти.

Он думал ответить, думал, что его сейчас прорвет. Слов было столько, что не находилось ни одного, за которое потом не будет совсем, окончательно стыдно. Это была натуральная истерика.

— Женское такси. Водитель Фатима, — сообщила Ханна. — Интересная идея, кстати, появилась. Давайте хиджаб купим. Сразу все вопросы отпадут. У нас же толерантность.

— Понаехавшие толерантность любят.

Было непонятно, всерьез говорит Ян или шутит.

Такси подъехало. Володя помог Тане подняться, пожал руку Яну.

— Ты, это, Танька, — Ян аккуратно коснулся ее плеча, — если че, если с главными драконами свяжешься, про нас человеков не забудь. Вспомни, сколько я тебя в больничке подменял и прикрывал.

И снова непонятно, всерьез он, или нет.

Ханна села вперед. Улыбнулась нестарой черноволосой женщине за рулем.

— Здравствуйте, — сказала она, — Мы недалеко. Я покажу, как лучше, тут такие лабиринты. Прямо как в «Брате», помните… — и осеклась, прикусила язык. Хотела заболтать, и вот. Ну, дура же. Откуда этой Фатиме знать «Брата».

— Все хорошо, — таксистка будто прочитала мысли. — Я и братьев смотрела, и сестер. Не беспокойтесь, я знаю этот район. И вы не бойтесь, я сразу знала, что она изменяющаяся. Предупреждение в чате пришло, чтобы на этот адрес заказы не брали.

— Не боитесь?

— Боюсь, — таксистка слегка пожала плечами, — но мне проще. Аллах все судьбы написал от начала до конца еще прежде сотворения мира. Изменить нельзя. Аллаху Аʼлям.

— И это тоже? — Таня подняла голову и посмотрела в затылок таксистки.

— Все в Его воле, — убежденно ответила Фатима. — Просто не всем хватает силы принять это.

Люди требовали, чтобы зараженные не выходили на улицу без специальных опознавательных знаков, хотя было уже достоверно доказано, болезнь не заразна. Володя матерился, поминал фашизм, Варшавское гетто, звезды Давида, цитировал «Гадких лебедей».

Зав отделением категорически потребовал, чтобы Таня написала заявление по собственному и не портила статистику. Таня написала, не дожидаясь конца смены, собрала вещи и пошла бродить по улицам. Спохватилась за полночь. И не удивилась, когда в одной продувной подворотне на нее напали. Она даже хотела, чтобы на нее напали. Наверное, хотела. Это было естественнее и лучше, чем кричать: «Смотрите! Я человек, а не какая-то там зверушка! Я человек, у меня кровь красная!»

Избили не так сильно, как она ожидала. Совсем подростки. В резиновых сапогах и перчатках. В балахонах с перечеркнутой ящерицей. Разбили губы, свалили, пинали ногами, орали: «Убирайся на свою планету, тварь!» А ведь ничего тогда еще и видно не было.

Приложение, якобы позволявшее достоверно определить ящериц через камеру смартфона, вымели из сети. Кого-то из разработчиков даже посадили, но тихо, без скандала.

— Ничего не сломали, — смеялась Таня. — Даже ключицу. Знаешь, как ключица по латыни? Clavicula. Красиво звучит, а? А днем еще Семеныч вызвал, велел писать по собственному. Я написала. Думала, поборюсь еще, но раз гонят, надо уходить. Чувствую, пора. Мозг другим становится. Не хочу навредить пациентам…

Володя думал: «Может дело не в Аллахе, может она сама заражена, или не сама, а кто-то из родственников». Думал: «Какое мое дело, в ближайшие несколько минут мы доедем, и все».

Ханна расплатилась наличкой, и они, подпирая Таню с двух сторон, поднялись на третий этаж. Володя копался в замке. Ключ почему-то не поворачивался. Наконец удалось сообразить, что, уходя, он элементарно не запер дверь. Теперь, изнутри — запер.

Дома Таня слегка встрепенулась. Пошла вдоль стены, зажигая тусклые эдисоновы лампы, постояла перед диваном, села, включила телевизор. По экрану летели справа налево крупные белые птицы. Почему-то сразу стало ясно, что это Африка.

Ханна привалилась к косяку. Оглядела полумрак комнаты.

— Не любит яркого света, — развел руками Володя. — Видишь, лампочки поменял.

— Я пойду, — сказала Ханна задумчиво. По нынешней работе ей уже доводилось бывать в домах ящериц. Везде одно и то же. Все, вроде, разное, а ощущение одно. Безошибочное.

— Не уходи, — попросил Володя, — Я тебе там диван разложу. Нет, ничего такого, просто… просто…

— Ладно, я поняла.

— Мы сейчас в душ пойдем, потом постараюсь ее покормить. Ты тут сама, хорошо? Холодильник, комп, все в твоем распоряжении. — Он взял ее за руку. — Только не уходи?

— Не уйду, сказала же. На службу в ночь завтра, но, наверное, подменюсь.

— Да. Я тоже. Скажу, на дому херачу. Даже не совру, что характерно.

Володя увел Таню в ванную, оставив Ханне полную пустую квартиру неловкости. Ханна постояла минуту, встряхнулась и отправилась на кухню. Здесь царило не запустение, но, как часто бывает в квартирах, где один несчастный человек ухаживает за другим несчастным человеком, положив на себя здоровенный болт с левой резьбой… Нет, не получается правильного слова. Хотя внешне все прилично, без завала засохшей грязной посуды в мойке, батареи пустых бутылок и прочих обыкновенных симптомов. Просто кухня перестала быть жилым местом. Просто если открыть холодильник, там будут свежие овощи, тубы с детским и диетическим, пюре, творожки, но совершенно ничего, чем можно покормить внезапно свалившегося на голову гостя.

Ханна приоткрыла дверцу и поняла, что не ошиблась. Все было именно так, как представилось. Нечего ловить, нечего искать. Закрыла и прямо на уровне глаз обнаружила фотомагнитик. Ровно такой же красовался на ее собственном холодильнике.

***

Это был день рождения Тани. Домашнего застолья решили не устраивать. Тесно, скучно, лень, март за окнами. Поперлись на фудкорт, сдвинули столики. Кто-то из компании вбросил «шикарную идею» вспомнить детство. «Мир аттракционов» слепил, оглушал сиренами и колоколами, вопил, взрывался и звякал.

Вспомнить детство не очень-то получилось. Большая часть автоматов были новыми, незнакомыми и непонятными. Впрочем, не обошлось и без «бессмертной классики». Медики, составлявшие в компании большинство, поржали над электрической гориллой. Показалось очень смешным платить деньги за то, чтобы тебя дернуло током. Симуляторы с рулем и симуляторы с разнообразными пистолетами-пулеметами как-то не заинтересовали. Сунулись было на дэнспад, но поглядев на рубившихся там подростков, решили не позориться. В итоге сыграли в аэрохоккей (Ханна поддалась имениннице), поностальгировали на советские «Морской бой» и «Городки». Володя попытался краном-хваталкой вытянуть Тане мягкую игрушку. Ханна посмотрела на его попытки и решительно отобрала джойстик.

— Да не вытянешь ты кота. Вон ту странную креветку — можно. Смотри, как надо! Я года два в этих автоматах зависала. — Она ловко орудовала трехпалой клешней крана. — Меня бабка одна, она там деньги меняла, научила. Вот и все. Держи. Дари свою креветку.

Уже на выходе наткнулись на фотобудку. Выяснили, что влезть туда можно только по трое, сунули на центральное место Таню и давай фотографироваться в разных комбинациях. На этой фотке Таня с Ханной сидят-обнимаются, а сверху-сбоку нависает голова Володи, который с его ненормальным ростом иначе просто не помещался…

***

Ханна сгрузила с подоконника коробки и банки и распахнула створку настежь. Ткнула в клавишу чайника и уставилась на огонек.

Какими молодыми мы были совсем недавно. Какая огромная была Земля, и как все по-дурацки съежилось. Не убежишь, не спрячешься. Как мы ржали над всякими идиотами, оравшими, мол, к нам летят инопланетные захватчики, и нам всем полная жопа. <…> Девять неизвестных, семеро тайных. Химиотрассы. Моего соседа пронзил синий луч, и его не стало. Битва экстрасенсов — такой специальный камеди-клаб. Шапочки из фольги. Все, кто не шизики, прикалывались. Ржали, пока не пришла эпидемия. И вот шиза мгновенно косит не заболевшую часть человечества. А ведь эпидемия-то — одно название. Количество — от аппендицита умирают больше. Одна проблема — повсеместное распространение, при том, что болезнь никак (действительно, никак!) не передается.

Всестороннее наблюдение за ящерицами не дало ничего. Они не понимали никакой своей особенной природы. Переставали интересоваться внешним миром. Не общались между собой. Теряли речь. Спали. Мучились. Умирали.

Хлопнула дверь ванной. Вышла в пушистом банном халате Таня. Халат был огромный, на несколько размеров больше необходимого. Таня просто тонула в нем. Показалось, что она и лицо бы спрятала. Володя сзади поддерживал за плечи.

— Я спать хочу, — говорила Таня, — Можно я лягу?

— Ляжешь, ляжешь конечно. Поедим чуть-чуть. Надо.

Он метнулся на кухню, легким толчком направив Ханну в комнату.

Снова забурлил чайник, зашкворчала сковородка, произошли еще звяки и звуки. Володя принес подносик с баночками и тубами, глазунью, чашки. По привычке сунулся помогать, но Таня отстранилась, ковырнула ложкой пюре.

— Почему ты ушла? — спросил Володя, глядя в яичницу. Он старался говорить ровно, но голос дал петуха.

— Мы испугались, — Ханна несколько раз мелко кивнула.

Пауза затягивалась. Таня ела пюре, звякала ложкой.

— Хотела уйти.

— Куда? — спросил Володя.

— Зачем? — спросила Ханна.

— Хотела уйти.

Володя схватил вилку и замахнулся над яичницей. Ханна подумала, что он удивительно хорошо держится.

— Хотела, не хотела… У меня в голове бардак. Хотела уйти, чтобы меня не стало. Такой день был подходящий. Как раз. — Володя засопел. — Ты меня уже не любишь. Я сама себя не люблю.

— Глупости не говори.

Ханна потянулась через стол. Погладила Таню по плечу, как тогда, у подъезда.

— Мы не хотим, чтобы ты ушла. Даже Ян не хочет, видишь?

Что-то человеческое, какая-то живая искра зажглась в мертвых сорожьих глазах. Как будто Таня вернулась. Или и не уходила никуда, просто ее завалило, засыпало чудовищным идиотизмом мира-эпидемии, заставило… нет, почти заставило сдаться.

— У меня отец, — продолжила Ханна, — я тебе не рассказывала, короче, он умер от рака. Не так, чтобы хоп, и все, а долго. Рак гортани. Папа мучился. Мне было десять лет. Говорить он не мог, но… я видела, что он узнавал меня. Так и ты, ты тоже тут. Я не потеряла тебя, и Володя не потерял.

Таня высвободила из махровых складок рукава истончившуюся лапку с черными когтями и аккуратно протянула, будто бы это было согласие или подтверждение дружбы <…>.

***

Ханна помыла посуду. Она знала, как Володя бесится от необходимости мыть посуду. Это еще Таня жаловалась, он на полном серьезе предлагал покупать одноразовую. Или обычную в пищевую пленку заматывать.

Ханну раковина успокаивала.

Володя пришел, потоптался за спиной, зевнул страдальчески.

— Спасибо. Я бы сам не смог.

— Я знаю. Я вообще умница-разумница.

В дверь позвонили, резко, властно. Володя поморщился. Так звонила только хозяйка квартиры. Ключами она не пользовалась из интеллигентских соображений, зато в манеру звонить вкладывала всю свою страсть к демонстрации, кто тут главный.

Володя пошел открывать.

— Здравствуйте, — сказала хозяйка, пялясь близорукими очками куда-то в район солнечного сплетения. — Я увидела, что вы не спите. Вам надо съехать. Срочно.

— Прямо сейчас, ночью? — Володю захлестнула волна ярости. — Мы же заплатили за эти два месяца.

— Ну и что. У меня предложение лучше. Неделя у вас, или я полицию вызову. У меня предложение лучше, понимать должны! — Хозяйка сморщилась, несколько раз сморгнула. — Вы мне тут за все ответите, хам!

Володя грянул дверь об косяк. Глаза его налились кровью.

— Все слышала? — спросил он. — Выселяет нас, мышь злобная. Прознала, что у Тани эта штука. Даже не сказала по-человечески.

— Думаешь, по-человечески тебе стало бы легче? — Ханна помолчала. — Пока можете переезжать ко мне. Мне тоже страшно. Но я с этим борюсь. И не бросайся на меня сейчас, ладно. Я дико устала…

Володя разложил диван, постелил свежее белье, а сам принялся устраиваться на полу. Ханна удивленно приподняла брови.

— Ханжу выключи давай, и ползи сюда.

— Таня ж проснется…

— А я тебя что, трахаться зову? Выспаться надо. И мне, и тебе, кстати тоже.

В синем свете ночного Питера мелькнули груди Ханны, и их тут же скрыла белая футболка с синей надписью: «Белые ночи». Таких футболок у Володи был полный шкаф. В прошлом году у него по случаю осел весь мерч одноименного фестиваля. Захотелось жить, но он привычно задавил порыв. Хотеть жить можно там, снаружи. Здесь это нечестно по отношению к Тане.

Через четыре часа его разбудил не отключенный с ночи будильник. Володя сначала чертыхнулся, потом сообразил, что Таню все равно надо кормить, поплелся на кухню, но не дошел. Таня спала разметавшись, и сон ее был глубок. Он ощутил отвращение и облегчение одновременно. Давно надо было переставить время, скорее всего Таня проспит еще часов пять, может быть, больше.

Володя вернулся в постель, не забыв подставить в изножье стул (по прямой он на этом диване не помещался). Рядом за тонкой прослойкой летнего одеяла спокойно сопела Ханна. Теплая. Живая.

Он полежал с закрытыми глазами, обдумывая финальную пакость для квартирной хозяйки, задремал, вскинулся, сбегал по нужде и почувствовал приближающийся утренний стояк. Физиологии было плевать на личные жизненные обстоятельства.

Ханна уже не спала. Сидела поверх одеяла, тыкалась в телефоне.

— Все в порядке?

— Да. Спит. Она теперь много спит. Мы, кстати, у Яна, там, у подъезда, палку забыли. Надо новую купить.

— Нафига… — Ханна махнула телефоном, — найдем в загашниках.

Володя сел на край.

— Ты серьезно про переехать?

— Сомневаешься?

— Нет, просто спросил.

Помолчали.

— Извини, я со сна, как елка колючая. — Он поскреб выступившую щетину.

— Сосна?

— Пальма! — Володя сделал страшное лицо, повернулся к ней, схватил и стал щекотать. Ханна отбивалась, задушено повизгивала, пыталась щипаться.

Одеяло, подушка, телефоны полетели на пол. Володя победил, влез обеими руками под футболку «Белые ночи».

— Так вот где они, белые… — зашептал в ухо.

Ханна молча откатилась в дальний угол дивана. Дышала тяжело.

— Извини, я не хотел! — Володе тоже требовалось отдышаться. — Это все истерика. Еще ночью поймал себя…

— Да, понятно все. Она там спит, а я… подруга. Но… Как думаешь, она не проснулась?

— Нет, я заглядывал. У нее, если глубокий сон, хоть из пушек стреляй. — Володя прислушался. Он действительно умел на слух понимать, спит Таня или нет. Но она же все время меняется. Как-то очень ярко представилась картинка, что она лежит там сейчас с открытыми глазами и думает. Его вдруг передернуло.

— Успокойся. — сказала Ханна, — Ей больно, вот она и спит. Они все так. И вообще, надо что-то делать с твоей истерикой. Иди сюда, я тебе тихонько отсосу. Полы скрипучие, услышим.

Пятью минутами позже, она погладила Володю по бедру, вытерла тыльной стороной ладони рот, они собрали диван и пошли на кухню.

Пока Володя запаривал курагу, разминал зерна творога, молол орехи, Ханна порезала сыр, понюхала и забраковала ветчину, потрогала пальцем окончательно закаменевший батон и стала разбалтывать гоголь-моголь для гренок. В голове крутилось всякое. Примерно, как гоголь-моголь в чашке.

Вот, как они будут теперь втроем? И как они будут вдвоем с Володей? Даже не столько как, сколько где. И как не сбрендить при этом? Она все еще чувствовала во рту вкус Володиной спермы — это, конечно, главное, что надо сейчас чувствовать!

— Знаешь, — сказала она…

Нужно было срочно перевести тему, даже не для Володи, для себя, чтобы не скатиться в эту херню. Она знала за собой привычку накручивать, а потом сутками валяться и прокрастинировать, прокрастинировать. Ну, некогда сейчас.

— Не замечал, что у меня по жизни все шиворот-навыворот?

— Как это? — удивился Володя.

— Да, вот так. Ощущение такое. Например, не могу сообразить, что сначала, что потом, и все время натыкаюсь. В детстве — я мелкая была — мне у дедушки нравилась присказка… он постоянно говорил: «Не стой под стрелой, у нас выходной!» Это же так смешно, я представляла такую здоровенную стрелу — из лука стрелять. Лет через несколько увидела на стройке, на кране башенном табличку. Я поняла, и про стрелу, и вообще. И с фильмом «Берегись автомобиля» то же самое было. Идем по улице, а на заборе надпись. Я, такая, гордая: «Смотрите, как в фильме!», а мне говорят, это в фильме как на заборе. Так стремно. Прямо, комплекс неполноценности. И я стала выискивать такие же истории, только наоборот, если ты понимаешь. — Ханна замолчала.

Володя взял было турку, махнул рукой и засыпал несколько ложек в френч-пресс.

— Я к чему… Мне кажется, должна быть такая суперсила. «Властелина колец», помнишь, смотрели? А я прочитала в тринадцать. И восхитилась. Там Эовин сражается с Королем-чародеем Ангмара, ну, который главназгул. Тот, такой, пальцы гнет, типа, не один человеческий муж меня не ухреначит, а она, тындыр-мындыр, и убивает. Так?

— Так.

— Потом мы в школьном театре Шекспира ставили. Я смотрю, у Макбета подобное пророчество. И та же фигня… Понятно, конечно, что Шекспир раньше был чем Профессор.

— И к чему ты это все? Вроде никаких пророчеств не видать, и ежику ясно, что под стрелой стоять — балкой по балде получить?

— Да, не знаю я, к чему. Как жить будем, вот к чему. Как мы… все вместе… будем жить.

— Будем. — Володя сунул в рот гренку и принялся жевать. Наверное, у него тоже были какие-то мысли, но он их прятал.

***

Как Володя притащил ее обратно в дом, она не помнила. Вроде была лестница. Несколько раз подламывалась нога. С двух сторон подпирали теплые плечи. Интересно, как это? Человек — не кокон. Таня посмотрела, где Володя был как будто «тоже», и узнала Ханну. Ханна тоже была немного Володя, а Володя был свой, и, нет, чужой, новый, не здешний. «Хеморецепторы», — подумала Таня, но слово ни к чему не привязывалось, просто было.

Дальше шел пропуск. Белое пятно перед глазами. Это уже не страшно. Просто пустота. Мозг растягивается, рвется на осколки. Нет, чушь какая! На осколки рвется граната. А тут нет ощущения взрыва. Отрывается фрагмент. Не осколок — правильное слово забыла — так что пусть будет осколок. На некоторых была память о ней, Тане. О ее чувствах. О ее воспоминаниях. Иногда на поверхность всплывали неопознаваемые. Ну, девочка, ну, обрыдалась. Обвинили ее, ни за что, ни про что. А здесь она же — радуется. Смеется. Растягивает губы. И вдруг без паузы — она стоит под струями воды. Горячо. «Горячо!» — говорит Таня, но не отстраняется, не двигается вообще. Пусть течет. Пусть кожа слезет, хотя бы чесаться не будет. «Так хорошо?» — Таня кивает. Это опять Володя. Сейчас один, не двое. Он со мной. Зачем, если осколки? И ничего не вернешь. Самое простое — спать. Спать. Зависать над кроватью, выходить из тела. Осматривать комнату по-новому, когда не больно глазам. Забыла. Глазам не больно. Только ярко. Наверное, я ночная ящерица. Хорошо, что ничего не болит, потому что ничего просто нет. Ее потянуло обратно, потянуло как марионетку за ниточки, и прихлопнуло исполинской ладонью.

«Ну и гадость эта ваша квантовая телепортация», — подумал за всех разом всплывший на поверхность осколок прежней, здоровой, человеческой Тани. А потом ушла боль.

Лекарство от боли

Кыч проснулся от стука в дверь и понял, что уже понедельник. Он выкопался из вороха шуб, одеял, пледов. Тело обожгло стынью. Кыч встал, раздвинул шторы, впустил в комнату тусклый зимний свет. Петроград за окном был тих. Тянулись в небо дымы и дымки. Как в деревне, где у каждого — своя печь. На снегу там-сям виднелись дорожки следов. Стук не прекращался.

— Я знаю, что ты дома! — крикнули из-за двери. Голос был знакомый.

— Иду! — Кыч нашарил очки и пошел отворять.

Геннадий, двухметровый, в шапке набекрень, слишком коротком, явно с чужого плеча, тулупе ворвался в квартиру, рассыпая по сторонам снежную пудру.

—У тебя девочка не завалялась? — спросил он.

— Прости? — не понял Кыч.

— Живет там, — Геннадий махнул рукой и плюхнулся на кровать, — не замечал?

— Нет. — Кыч почесал в затылке.

— Да чего ты вообще замечаешь… — он вынул ноги из валенок и подобрал под себя. — Революция, холод, голод. Царя три года как нету, а ты всё витаешь в своих эмпиреях.

Кыч отмахнулся беззлобно. В воздух с подоконника взвились листы. Бумага, слава богу, еще не кончилась, но уже приходилось экономить. Вчера он до глубокой ночи сочинял. За спиной трещала буржуйка, сквозняк трепал пламя свечи. Казалось, удалось что-то нащупать, новый образ не принес обычного унылого отторжения, но дальше… Обратная сторона еще чистая, на черновики пойдет. Раньше ему в голову бы не пришло, он комкал и выбрасывал любой, даже только начатый лист, если слова были не те.

— Вернемся к девочке — подбодрил он Геннадия, подошел к примусу, поработал насосом, бросил в чашечку наколотое сухое горючее, поджег, водрузил чайник. Кыч был богач. У него еще оставалась настоящая заварка. Керосин. Сухой спирт.

— Чай, это ты молодец, это уважаю, — сказал Геннадий, — а девочка… появилась месяц назад, в пустой квартире костры жжет. Но очень осторожно. Ее мало кто видит.

—А ты глазастый?

—Я очень глазастый.

— И как зовут привидение? — Кыч снял кипяток, обжигаясь и охая перелил в изящный фарфоровый чайничек.

— Не знаю. Узкоглазая. По-русски не говорит. Я ни черта не понял, чего она лопочет.

Кыч пожал плечами. Мало ли, узкоглазых в мире… Чай пах порохом и нездешней, не нынешней сладостью.

— Солодка? – спросил Геннадий.

— Есть маленько, — Кыч с наслаждением сделал первый обжигающий глоток. В животе забурчало. — Ты зачем пришел? Чаевничать?

— Нужны маски! — Геннадий воздел к потолку указательный палец.

Кыч задумчиво огляделся. Нигде на выцветших и закопченных обоях не висели на завязочках лики комедии и трагедии, не болталось в пустом гардеробе пестрое домино Арлекина, не целилась невесть в кого клювастая баута чумного доктора.

— Ты решил ограбит кабак?

Шутка удалась.

— А что же не банк? — рассмеялся Геннадий.

— Там давно все вынесли, — Кыч тоже улыбнулся. — Нет, правда, откуда такой интерес к театру?

—В Диске Серапионовы братья карнавал учиняют. В масках и костюмах. Будет чай, морковный, но все равно. И что-то на погрызть. Пойдем! Там тепло! Слушай, почему ты не переедешь в Диск? Мне-то не по росту — что мои вирши, так, ерунда, а ты, брат, гений! И не возражай!

Кыч вздохнул. В окно заглядывало бледное солнце, такое далекое и маленькое, как в посредственном романчике утописта Малиновского^{^[7]}. А что, похоже. Коммунизм и отсутствие энергетических ресурсов. И скука смертная. Уэллс и Берроуз позанимательней будут. А в Диск решительно не хотелось.

Диск — Дом Искусств придумал чуткий к проявлениям genius loci Буревестник Революции. Да уж у усатого Метранпажа Горячкина губа была определенно не дура. Еще при Екатерине в будущем Диске бывали Радищев и Фонвизин, жил после подписания Туркманчайского мира Грибоедов, выступал на литературных вечерах Достоевский. Теперь заселились пролетарские потрясатели основ. Кыч читал об этом в «Листке культуры». Бросились в глаза имена Грина, Гумилева и (уже отдельно) Ахматовой. Был в списке и Блок, но как-то не верилось. Не в характере Александра — слишком людно, слишком шумно. Кыч испытал это на себе, когда Геннадий притащил его смотреть на Серапионовых Братьев.

Кыч тогда слушал имена и кивал, по-настоящему не запоминая. Некоторые были и так известны, а неизвестные — к чему? Вот мелькнул Миша Слонимский, с которым Кыч был знаком еще по студии Замятина. Кивнул и отвернулся Иванов. «Лунц, Никитин, Груздев, — скороговоркой представлял Геннадий. — А вот это — Николай Радищев…». Николай вошел вместе с Корнеем. По портретному сходству Кыч догадался, что Чуковскому он сын. Зильбера и Шкловского Кыч читал, Федина и Зощенко — нет.

— А вот это, — Геннадий взял жирную паузу, — Елизавета! Полонская!

— Вы, — Кыч еще не разучился говорить свободно, — тоже из Серапионовых? Сестра, стало быть.

Полонская посмотрела иронически.

— Я — брат, — заявила она. — А ты — гостишка.

Кто-то за спиной выкрикнул:

— С кем вы, Братья Серапионовы? С пролетарской литературой или мировой гармонией? За новый мир, или с Антантой?».

— Мы с пустынником Серапионом, — ответил вразнобой десяток голосов.

Они, и правда, были вразнобой, разные. «В том и суть — объяснял Лунц какому-то очкастому коммунару. — Мы все разные. Мы не ходим по одной дороге. Это не интересно. У нас разные вкусы в литературе. Мы назвались Серапионовы братья.

— Это ведь что-то из Гофмана? — ввязался Кыч.

— Ага, гостишка читающ! Славно. Не все погрязли в революции.

Кыч лениво подумал, не подраться ли, но тут появилась Она. Это была жена Кыча. Она опоздала, бегала по конторам, получала какие-то идиотские справки. И Кыч встрепенулся, начал протискиваться.

Жена помахала сдернутым с головы заснеженным заячьим треухом и улыбнулась. Она улыбалась всем. Усатому бабнику Гриневскому, Корнею Ивановичу, Серапионовой родне, коммунарам. Кыч надеялся, что и ему досталась часть Ее улыбки…

— В порядке ли ты, брат? — Кыч помотал головой, отгоняя воспоминание. Геннадий смотрел на него не мигая.

— В порядке. Задумался. Знаешь, мне бы не хотелось…

— Ну-ну. Я за тобой. Хватит киснуть. Идем на праздник мяса.

— Праздник мяса — это карнавал, эрудит. Маскарад — не то же самое. — Кыч допил чай, вздохнул. Понял, что не будет умываться. Совсем не будет, не только сегодня, всегда, пока холодно. — Но маски у меня все равно нет.

— Есть! — Геннадий вытащил из-за пазухи лаковые маски Пьеро и Пульчинеллы. — Тебе черно-белая. Мне цветная. А?! Хорошо?!

— Откуда?

— Прикупил на толкучке. Сговорился за паек. С едой что-то придумаю. Или у тебя столоваться буду. — Геннадий улыбался от уха до уха. Он во всем был такой. Легкий. Сегодня бедный, завтра — крез и сибарит. В прошлый период достатка хвастался, что не любит каучуковые грелки, и теперь нанимает девку (не для утех, не подумай) ложе согревать.

Кыч понял, что от маскарада открутиться не получится, помянул незлым тихим словом Бугаева-Белого, возродившего эту моду, выкопал из постельного вороха шубу, завязался шарфом. На площадке сквозь выбитые окна намело сугробики. Пролетом ниже, в дальнем от окна не продуваемом углу чернел след от костерка.

Кыч ежился, предвкушая поход по холодным улицам — новый, двадцатый год был исключительно морозным — и вдруг краем глаза заметил движение в дверном проеме разоренной и выгоревшей квартиры каких-то (каких — Кыч давно постарался забыть) жертв революционного террора. В случайном луче света мелькнуло призрачное детское личико с нездешним разрезом глаз. Мелькнуло и пропало. Бесшумно, как появилось. Кыч хотел окликнуть Геннадия, спросить, это ли привидение тот имел в виду, но не стал.

Они вышли, и в ноги вцепилась поземка. В небе над домами висела забывшая убраться обгрызенная луна.

— Я вчера думал, — сказал Кыч, — про вселенную.

— Чего? — простонародно удивился Геннадий.

— Я думал, мы живем, и знаем, что живем на круглой планете, что солнце — звезда, луна — спутник. Нас так научили. Но, как, это представить? Вот ты, брат, чувствуешь, что дом наш несется по вселенной с непостижимой скоростью. Мы все — люди, птицы, звери, лошади, деревья — несемся в ледяном мраке. А под нами, под тонкой корочкой, раскаленное до миллиона градусов нутро, и оно тоже несется вместе с нами. Представить страшно! И вообще, почему шар? Почему все так, если плоскость, слоны с китами и черепахой, Игдрассиль и тому подобное, в чувственном и метафорическом смысле вернее. И важнее нам для понимания мироздания per se.

Кыч ждал, что сугубый материалист Геннадий возразит, но тот оглянулся и вдруг хохотнул.

— Смотри-ка, брат, кто за нами топает!

Кыч обернулся. И правда, девочка шла следом. Кыч остановился, и девочка замерла тоже. Ледяной ветер с Мойки щипал глаза.

— Как думаешь, она с нами на бал? — спросил Геннадий весело. Сделал движение в сторону оборванки — та отпрянула.

—Эй, не бойся, не обидим.

У Кыча вдруг бухнуло сердце.

Какая, к черту, вселенная, какие метафоры. Он присел на корточки и протянул в сторону девочки руку. Так почему-то было нужно. И девочка поняла, подошла робко, вставила руку в Кычеву гостеприимную варежку. На вид — лет двенадцать, но, может, больше, голод революционных лет стирал детский возраст.

— Говоришь по-русски? — спросил Кыч.

Мотнула головой.

— Имя у тебя есть? Это — Гена, я — Кыч, а ты?

Звук в ответ. Тихий, неразборчивый.

—Что? — спросил Кыч и нагнулся ближе.

— Айна.

— Хорошие имя, — пробормотал Геннадий. — Давай отведем ее в Диск. Там накормят, чем нарком послал, обогреют. Может Корней или еще кто язык ее знает. Только торопиться надо.

Это была правда. Закат в зимнем Петрограде наступал сразу после рассвета, но все равно внезапно. Пока добрались до Невского, завечерело. В Диске уже клубился маскарад. И было круто натоплено. Встречавшая у дверей маска Сеньора Панталоне ослепляла гостей внушительным, глубоко декольтированным бюстом.

Пока разоблачались в гардеробе, рука Айны так не разу и не отцепилась от Кыча.

— Я не убегу, я здесь, — твердил он девочке. Ген, приведи кого-нибудь подходящего.

Девочка отогревалась медленно, но, наконец, отогрелась и даже расстегнула пальтишко. Тут же что-то выпало на пол.

Кыч пригляделся и вздрогнул. Он знал это «что-то». «Кукленок» — так называла это Она. А еще, когда в настроении, — «Кукся».

— Какая-такая Кукся? — хмурился Кыч.

— Ну, посмотри какая она? Губки какие. Будто сейчас заплачет. Кукся, типичная Кукся.

За этим разговором они сидели, обнявшись, на кровати. Буржуйка пела.

— Ты бы спать ложилась.

— Не хочу. Осень такая холодная. Даже под одеялом. Даже с тобой.

Живот ее не был еще заметен, но Кыч знал — у него будет сын, а может дочь. И революция эта не вовремя так. Но дети не выбирают, когда появиться…

— Откуда?! — Кыч забыл, что девочка не понимает его слов. Они сидели в заваленной шубами и тулупами людской. Айна пила кипяток из большой железной кружки и заедала пирогом с брюквой. В дверь заглянула Полонская. На ней было пестрое, склеенное из бумаги платье с бутафорской розой.

— Кыч, может ты перепутал игрушку?

— Нет. Кукся самодельная.

— Ладно, — Полонская кивнула понимающе. — Ты выйди давай, осмотрю ее.

— Гунзэчойнэй, — сказала внятно Айна. — Дацан. — И замолчала, во все свои раскосые глаза уставившись на розу.

В зале, где, по слухам, некогда читал «Горе от ума» сам автор, танцевали. Бросались конфетти. Смеялись. Чуковский вел в танце невысокую полноватую даму в настоящем дореволюционном домино. Геннадия маска не спасала. Над прочими мастерами культуры он возвышался почти на голову.

«Что-то жена говорила похожее… — вспоминал Кыч, — …Гунз…Гунд…».

Той осенью ее просквозило. Она слегла, металась в жару, бредила. Кыч привел Полонскую, с которой был знаком еще с империалистической, когда он валялся с тифом, а она была еще Мовшенсон. Но не было лекарств. Петроград месяц кряду накрывало мутным снегом с дождем.

В какой-то момент — шел седьмой или восьмой день — Кыч уснул в кресле. Уткнул лоб в колени и пропал. И почти сразу же почувствовал, что его трогают за плечо.

— А? — он поднял голову.

— Не ходи туда пока. — сказала Полонская.

— Что? Что с ней?

— Спит. Кажется, кризис прошел.

— Она будет жить?

— Будет, будет. Только…

Кыч мгновенно догадался про это «только». Кровотечение закончилось выкидышем. Но жена быстро встала на ноги.

О ребенке не говорили. Кыч думал — так будет легче. Жена устроилась машинисткой в коммунальный наркомат. Пропадала на работе как все, но был один раз не похожий на другие. Кыч весь извелся в ожидании. Подкармливал щепой буржуйку, вслушивался в звуки на лестнице. Наконец, она появилась.

— Где ты была? Я чуть с ума не сошел!

— В аметистовом храме. — Она говорила ровно.

— Где?

Тогда она и сказала вот это самое: «Дацан Гунзэчойнэй». От еды отказалась. Окна сифонили. Рябь на Мойке топорщилась рыбьей чешуей. Забрались в постель, и она отвернулась к стене.

— Ты знаешь притчу о землянике? — спросила.

— Дожить бы до ягод, — попробовал пошутить Кыч.

— Я серьезно… Человек шел по полю. И потревожил тигра. Тигр бросился за ним, человек побежал. Но впереди была пропасть, человек стал спускаться, сорвался, схватился за корень, и ни туда ни сюда. Человек посмотрел вниз, а там другой тигр, — она говорила, как завороженная, — человек посмотрел вверх, видит, две мышки точат корень. Посмотрел по сторонам и увидел кустик земляники с единственной ягодой. Человек дотянулся, съел ягоду и понял, что ничего в жизни не было вкуснее. Не было, понимаешь…

— О чем ты?

Она не ответила. Кыч заснул. И ему снилась вселенная, похожая на земляничную ягоду. Потом жена пропала. Кыч, Геннадий, друзья и добровольцы искали ее неделю. Потом Кыч сдался, у него больше не было сил.

И вот, вдруг, Кукся.

— Она уснула, — сказала вернувшаяся Полонская. Приходи утром. Корней не все понял, но это разобрал. Она покажет… отведет.

Утром Кыч и Геннадий забрали принаряженную в теплую шубку и огромные пушистые варежки Айну из Диска.

— Ты ведь не думаешь, что мы найдем что-то? — спросил Геннадий.

Они перешли по льду Неву. Кыч молчал. Сквозь варежку и варежку он чувствовал невозможную, иномирную ладонь Айны, и это чувство было узнаванием. Кыч даже не пытался запомнить путь, знал, второй раз не пригодится.

Вот, наконец, решетка ограды. Покореженная, поваленная местами, будто Аврора стреляла не по Зимнему, а прямой наводкой сюда. Кыч теперь знал, там в глубине черно-белой липовой аллеи — он — дворец аметистовый. Он отпустил Айну и бросился вперед.

Каркали вороны. Белый лист снега был изгажен ненужными, бессмысленными следами. Сам Кыч, коренной петроградец, почему-то не знал этого места. А жена нашла. А потом что-то случилась.

Красно-гранитный дацан был похож на огромную табуретку. Но никакой бог не сидел на ней.

Подошла Айна. Без слов, но почему-то совсем понятно, рассказала, что жена Кыча приходила часто. И летом тоже. Подарила куклу.

— Куксю, — сказал Кыч.

— Куксю. — сказала Айна.

— У тебя есть родители? — спросил Кыч, не надеясь на понимание. Но Айна поняла и помотала головой.

И снова начала рассказывать без слов. О том, что не помнила своих родителей. Она молилась Будде, но один монах сказал, что не надо, что Будда не может дать родителей тому, кто еще не родился. Ты еще не родилась, Айна. У тебя еще нет родителей, пока ты плывешь, в водах. И она стала ждать. И встретила жену Кыча. Та тоже ждала и тоже верила. И они вместе смотрели, как лама ходил к реке рядом с дацаном восхвалять и усмирять Нагов.

Айна поведала Кычу, что Наги — хозяева вод — могли относится к смертным по-разному. Надо их усмирить. И не будет бед на водах, этого много… речного города.

Айна знала Нагов. Она видела в воде их белые спины и человеческие груди. Вода клубилась. Наги знали, как делать для людей «лекарство от боли».

— Скажи, — спросил Кыч, — Она умерла?

Айна покачала головой. Разве может кто-то умереть теперь, когда она наконец родилась и нашла родителей, нашла семью?

Она подняла глаза, и Кыч понял, что Айну не отпустит. Никогда. Вечером он расскажет ей про звезды, про бесконечную вселенную. Про Солнце. И она обязательно поймет.

Глава IV. Noli me tangere!^{^[8]}

Таня проснулась от духоты. Даже не так. Воздух был таким неподвижным, что просто не вдыхался. Трость — новую, суставчатую, как лапа насекомого, неприятную — нащупать не удалось. Черт с ней. Полтора шага до окна — ерунда. Она вцепилась в белую пластиковую загогулину ручки и потащила тело вверх. Из коридора выскочил Володя, схватил под мышки и бухнул обратно на кровать.

— Окно, — пыталась объяснить Таня, — окно…

— Ты снова, да! Снова хотела себя угробить!

— Нет… душно. Душно.

Тело выгибает дугой. Воздух никак не хочет вдыхаться. Ханна перебирается через кучу-малу и впускает в комнату дождь. Двор-колодец гремит на все лады жестью карнизов, и это почему-то успокаивает.

— У нее все еще температура?

— А черт-ее-поймет, температуру эту… Как думаешь, она правда не хотела? Я, пипец, испугался!

— Говорит, окно хотела открыть. Надо верить. Иди, я сама тут. — Ханна положила ладонь на лоб Тани. Температуру действительно было не понять. Градусник тоже не справлялся.

— Таня, — позвала Ханна, когда Володя ушел. — Изменение? Или снилось что-то? Ты не бойся, я знаю про сны.

— Все… — Таня продолжала откусывать перекошенным ртом куски воздуха. — Дышать. Учусь. Видишь. Спала… Да… Не помню. Корней был. И девочка.

— Стихи? Снова снились стихи?

— Нет, — голос постепенно выравнивался. — Стихов не было. Было холодно. Революция. В Диске давали невкусные леденцы. Корней рассказывал про крематорий. Ходил на экскурсию с дочкой. Вот. Сводишь меня в крематорий на экскурсию. Я хочу.

Корней рассказывал. Когда у покойника полезло синее пламя из глазниц, в толпе пошутили, что мозг горит. У меня мозг горит. Я слышала. Я видела. Только меня там не было. А Корней испугался. У него даже бессонница сделалась. А я могу спать. Дайте мне спать!

Голова Тани наощупь была сухая и прохладная. Глаза закрылись. Дыхание стало совсем ровное, бесшумное. Сначала это пугало, но они привыкли. Володя стесал кожу на подушечке мизинца, чтобы лучше чувствовать…

— Чего она несла? — Володя пускал дым в дырку старинной вентиляции — дом когда-то был на печном отоплении. — О «Диске» каком-то?

— Понятия не имею. Погуглить можно. В этих снах у них достоверность стопроцентная, там, где проверить удается. — Она прижалась к его плечу, обхватила руками. — Ты только сейчас меня не тереби. Месячные. Первый день — он трудный самый.

***

В выходные Володя наконец принялся за коробки и пакеты. Переехали-то они мгновенно, а с последствиями разбираться еще только предстояло.

Гора вещей, которые надо было рассортировать на нужные и ненужные, первые разложить, вторые компактно упаковать обратно, росла и расползалась. Таня проспала весь день, а к ночи проснулась.

Когда она бесшумно возникла на пороге, Володя тихо матерился, запихивая в коробку от системного блока ворох белья.

— Ты уезжаешь? — спросила Таня.

— Мы, — сказал Володя, — приехали. Вернее, переехали.

Он усадил ее на диван, потеснив огромный черный пакет для мусора. Криво улыбнулся.

— А куда переехали? Ты сдаешь меня в приют?

Приют — это было теперь ее идеей фикс, но пока терпелось. Забытый факт переезда беспокоил больше. Прежде таких стойких провалов в памяти не случалось.

— Жаль, что ты не сдаешь меня в приют. Там я принесу пользу науке, и меня закопают. — Она сказала это ровно. Никакой истерики. Речь разборчивая. Несколько дней уже разборчивая. Очень хотелось верить, что это ремиссия, улучшение, но Ханна качала головой. Статистика не обнадеживала.

— Сдай.

— Иди в жопу! Не хочу, чтобы тебя мучили!

— А я хочу!

— Ага, слышали уже. Ты подписываешь бумагу, что согласна на любые эксперименты, становишься пациент номер такой-то, я получаю деньги, платят, кстати, солидно. Только ты подумай, как я с этим жить буду? Как это вообще можно представить?

— А мы где?

— Мы переехали к Ханне.

— А она в курсе?

— Она сама предложила.

— Хорошо, — кивнула Таня, — Ты прости. Мне легче. Я здесь. Я думала, Ханна мне приснилась.

— И Ян с Собакой и щенками тебе тоже не привиделись.

— У Яна щенки?

— Да. И он нам помог. Хотя, по-моему, он тебя боится. Давай, теперь ты мне помогать будешь?

— Думаешь, я могу принести пользу?

— Не отмазывайся. Вот скотч, вот маркер.

Володя стал набивать и передавать ей недавно опустошенные коробки. Принимая очередную, она интересовалась:

— Что в ней?

— Лабуда какая-то.

— Так и запишем. А в этой?

— Фигня с моторчиком.

— Так и запишем!

Володя не смотрел на нее. Если смотреть, из глубины нутра поднималось что-то темное, дрянное. Он даже перестал лелеять планы мести квартирной хозяйке. Этот страх, это отвращение шло не от ума, не от личной слабости или подлости. Это элементарный инстинкт выживания, присущий еще кембрийским трилобитам. Только у рыбы луны его нет, да и то из господней милости. Зачем переживать и суетиться, когда бог не дал способности спастись или защищаться. Философичка на первом курсе рассказывала им про природу ксенофобии, боязнь змей, пауков, тараканов, национализм… Все идет из одного корня. От трилобитов все.

А если не оборачиваться, если судить по голосу, сегодня рядом была обычная, его Таня.

— А тут трупы и расчлененка, — объявил Володя, завязывая мешок.

Она не ответила.

Он посидел, подождал, может, все еще норм. Задумалась просто. Медицинская хохма про трупы была их семейным ноу-хау. Речь шла о всяких непарных носках, одежде, оставленной в доме в качестве источника пуговиц, молний и прочей фурнитуры. Ни разу, что характерно, они этим мешком не воспользовались, но — дурость, атавизм родительского советского менталитета — продолжали копить.

Поворачиваться пришлось.

Ящерица сидела, уронив руки. Не заклеенная коробка с очередной всякой хренью лежала на боку.

— Что?

— Голова болит. Дай мне таблетку. Ту, синенькую.

Володя принес таблетку, стакан с трубочкой. Хотел попросить подвигать руками, но Таня опередила это его намерение.

— Не парься, не инсульт, — сказала она. В голос постепенно возвращалась прежняя усмешливость.

— Ты же сама меня учила.

— Правильно учила. Но это еще не сейчас. Просто дорогу до двери расчисти. Лечь надо.

***

Тогда, в день переезда, в десять Ханна метнулась домой за тростью и пакетом пакетов. В одиннадцать убедила Володю, что нужно прощать врагам своим, а значит совершенно незачем портить замок. Забрала Таню, снова одетую в ветровку Яна идти ехать на троллейбусе. За ночь Таня оклемалась и с контрольной дистанцией вдоль коридора справилась на ять.

Суставчатая складная трость, оставшаяся от бабушки, была теперь настроена под рост и вес, и держала даже без лязгов и поскрипываний, так раздражавших Ханну, пока старушка была жива. Оказалось, делов-то, тут подкрутить, там подмазать.

Время было самое такое, когда транспорт не битком, тем более, что ехать без пересадок. Троллейбус весь просвечивало солнцем. Людей действительно было немного. Ханна усадила Таню рядом с окном, там, где места для инвалидов, собиралась сесть напротив, но ее изо всех сил бортанули, и на парное сидение взгромоздилась дородная тетка, установив перед собой маленькую нарядную девочку, вряд ли дочь, хотя бог знает. Наверное, они с утра пораньше гуляли в парке, на щеке у ребенка красовался аквагрим — розочка с синими усиками-узором вокруг.

При виде Тани тетка набычилась, пошла красными пятнами. Рука ее потянулась закрыть детскую мордашку, но девочка увернулась. Ханна сделала шаг вперед, готовая кинуться в скандал, но Таня сжала ей запястье:

— Не надо. Она не виновата. — И молчала потом всю длинную дорогу.

А Ханна, наоборот, трещала без умолку, сыпала сплетни, анекдоты, рассказывала, что у них в подъезде капризный лифт, но она, Ханна, знает к нему подход…

Заговорила Таня только, когда поднялись на этаж.

— Почему? — спросила она.

— Что почему?

— Почему ты взваливаешь на себя еще и меня?

— Что за «еще и»? Кого я когда на себя взваливала?

— Не увиливай, ответь.

— Отвечаю. Может, вы мне дороги. Может, я ненормальная. И еще… мне жалко эту планету.

За спиной скрипел и лязгал, отъезжая, капризный лифт.

— А тебе не страшно? — Таня навалилась всем весом на опорную площадку трости, мотнула головой, сбрасывая капюшон. — Подумай… Я меняюсь, и сама не знаю как. Может я тебя убью? И Володю убью? И сбегу к своим друзьям рептилоидам.

— Страшно, — согласилась Ханна. — и давай больше не будем об этом.

Она провела Таню в маленькую и темную, с окном во двор, комнату, куда со смерти бабушки заглядывала, только смахнуть пыль.

— Нравится?

Таня пожала плечами. Сейчас, в данную минуту, ей нравилось только спать. Она и спала, пока Володя, навьюченный как верблюд, сновал по лестнице, а Ханна, с риском навсегда остаться замурованной, поднимала на лифте тяжелое.

Появился Ян, поджал губы, взвалил на плечи очередной мешок.

Втроем закончили быстро.

— Секрет чисто прибранной двухкомнатной квартиры в том, что она трехкомнатная, — сообщила мужикам Ханна, вытирая кухонным полотенцем потное лицо. — Валите в душ, я пока пожрать соображу.

Она поставила вариться пельмени, единственное горячее, водившееся в доме. Нарубила зеленый салат, вытащила из морозилки принесенную Яном водку. Володя проверил Таню — спит, будить не стоит — и тоже уселся за стол.

— Ну, с новосельем! — начал Ян. — Ханна, тебе точно нужна собака!

Ханна подавилась плетью черемши. Володя пролил наполненную всклянь рюмку.

— Ты чего мне звонил? — спросил он у Яна, когда все выпили.

— У тебя, — Ян наставил указательный палец сначала на Ханну, потом на потолок, — крупные насекомые тут часом не водятся?

— Кто? — удивилась Ханна.

— Coleoptera Linnaeus — отряд жесткокрылых, инфракласс новокрылых подкласса крылатых класса насекомых.

— Жучки что ли?

— Они, болезные. Сантехник на днях не заходил? Уровень шума не замеряли? — Ханна и Володя переглянулись. Сразу подумалось о ночном экстренном визите квартирной хозяйки. — Ко мне в восемь утра заявились. Я бы прохлопал. Но мне на днюху друзья одни сканер подарили. Я прикола ради его включил, и вот — Ян выложил на стол расплющенную электронную фиговину. — Сканер я тоже припер.

— Нет, месяца три никого не было, — сказала Ханна. — или четыре.

Володя не жуя проглотил пельмень.

За следующие пятнадцать минут они обошли с детектором всю квартиру, обесточивая по дороге электроприборы. Завернули в фольгу и накрыли алюминиевой кастрюлей сотовые. Закрыли кухонную дверь, открыли холодный и горячий краны.

— Перебор, — сказал Ян с уважением. — Ладно… Вы в курсе, какие Танька себе колеса прописала? — Безопасностью он явно был еще не удовлетворен.

Ханна коротко вздохнула и пошла в коридор греметь ключами.

— Пошли.

— Куда? — спросил Володя. Двигается ему не хотелось.

— На крышу, — Ханна блеснула глазами, — Никто не услышит. Я проверяла.

Чердак был даже почти не захламленный. Крыша ржавая с разболтанным хлипким ограждением. Ян дышал тяжело, даже слегка всхрапывал. Похоже, боялся высоты.

Набережная, так казалось отсюда висела над пустотой. И фонари ее отражались не в воде, а в этом хтоническом ничто.

— Я, это, скажу, быстро. Лады? Мы там на колесах закончили…

— Витамины комплексные с «Озона», — не задумываясь ответил Володя. — Еще какая-то хрень китайская с «Али». Просто так заказали. Фенюльс. Трамадол, когда совсем крючит. Остальное не помню, смотреть надо.

— Не надо, это остальное я и так знаю. — Ян отмахнулся. — Короче, есть средство… На начальной стадии почти останавливает, а в целом замедляет. Несертифицированное, разумеется. С побочками. Синдром внезапной смерти — два случая. Профессиональные подробности я на бумажку тут написал. Очнется, прочитаешь ей… Или нет… Это сам решай.

— Я повыясняю, — сказала Ханна.

— Повыясняй. А я вниз. В экстремалы, уж простите, не записывался.

Ян ушел, а Ханна хихикнула.

— Высоты боится, вот умора, а? Покурим? Я взяла.

Они сели на теплую еще жесть и закурили.

— Откуда ключом разжилась? — спросил Володя.

— В детстве еще. Всегда надо иметь ключи, а то Карлсон прилетит, а я не готова.

Володя обжег горло сигаретой. Табак год от года становился все хуже. Сейчас, говорят, вообще не табак, а пропитанная никотином бумага.

—У меня в прошлом месяце, такая тема, чуть не обосрался со страху. Лимфоузел на шее вспух. Так бы и не заметил, но брился когда, больно. Полез в интернет, и разумеется…

— Дай угадаю? Первый симптом ящерицы?

— Во-во. Меня и клинануло. Не помню, как жил четыре дня. А что, если превращаюсь? Пример то перед глазами. Как жить? Искал ящерицу в себе? Бухал. А потом гнойник вскрылся. Прыщ обыкновенный. А я уже с жизнью прощался.

Ханна серьезно посмотрела ему в глаза.

— Да ладно, может мы потом все станем ящерицами…

— Обнадежила.

— Про таблетки, кстати, я действительно повыясняю, — сказала Ханна, — Раввина знакомого спрошу.

— Причем тут раввин?

— Притом, что евреи. Они всегда все знают. А некоторые раввины на основной работе и погоны носят. По большим советским праздникам и когда никто не видит. Я с ним в школе… училась. Хороший парень.

Поцеловались несколько минут. Спустились.

Володя проверил спящую Таню. По уму, надо было разбудить, вымыть-покормить, но сил на это категорически не было…

— Радионяню купить, — говорила Ханна.

Они приводили себя в порядок после быстрого нервного секса в запертой ванной. — Вдруг, что…

— Нет, — Володя помотал головой. — Не буду я это делать.

— Да, знаю я. Пойдем в комнату, покажу что-то.

И Ханна повела его в комнату, где на экране проснувшегося ноута висел бессвязный, на первый взгляд, запрос: «диск горький корней полонская».

— Что это, как думаешь?

— Это точно не я и не Ян.

— И не я. Никогда таким не интересовалась. Так что ответ один. Осталось выбрать, во что мы больше не верим. В эту квантовую херь, или коллективное бессознательное.

Они улеглись кто где спал, и уснули без всяких сновидений, только у Володи при взгляде в окно прокрутилась вхолостую строчка: «и в зеркало глядеться, как фонарь…»^[9]. Откуда это, он не помнил.

Глава V. Par pari refertur^{^[10]}

В понедельник Володя появился в конторе с самого утра. Встретившийся в коридоре Кирюха Рожков расплылся в улыбке и со всей дури хлопнул по плечу.

— Поздравляю, мужик!

— Спасибо, конечно, — осторожно ответил Володя, потирая ушибленное место.

— Так ты не знаешь? Ну, тормоз! Ты бы хоть в телегу изредка заглядывал.

Володя, правда, не смотрел сообщения несколько дней, не до того было. На звук входящего еще вскидывался. Но не смотрел. Принципиально. Хотя принцип, спроси его, объяснить не сумел бы.

— Лонг выложили! Триста заявок. Семнадцать наших. Москва — ноль. Питер — две. Грымза какая-то и… ты!

— Какой лонг? Какие заявки?

— Сдурел совсем! Игра престолов! Джордж Мартин!

— Я?

— Запчасть от соловья! Мы уже всей конторой тебе на широкий хвост упали и еще народ подтянули. В одного ты явно не потянешь, команда нужна. И она уже, прикинь, есть. — Кирюха втолкнул его в общую комнату, где виновника встретили визгами и овациями. Даже Федор, обычно мрачный, улыбнулся сдержанно. Пожал руку.

— Ну что, ломимся в шорт? — спросил. — Реймонд Ричард хочет, чтобы мы представили проект пилотной серии.

— Кто хочет?

— Мартин хочет. Джордж Реймонд Ричард Мартин. Писатель-фантаст, сценарист, продюсер и редактор. Не персонально, а в лице оргкомитета. Наших, короче, бери кого хочешь.

— Подожди, Федь, а кого я хочу? Я же в таком формате в жизни не работал. Я не киношник, я не знаю.

— А ты меня возьми. Я умный манагер.

— Да, ты умный манагер! — Володя почувствовал, что судорога последних месяцев, недель, дней вдруг разжалась. Он понимал, что это не насовсем, может, всего на минуту, но от облегчения аж коленки задрожали. Так бывает, когда внезапно отпускает зубная боль. Иногда даже больно становится от облегчения. Володя совершенно не помнил, как заканчивал и отправлял заявку, но, судя по результату, закончил и отправил. Теперь придется пожинать.

— Короче. Нам нужен Кирюха. Он будет талисман. Все равно больше ни на что не годится. Олега — на текст. Юлька — язык, она всегда — язык. Киношники завтра подгребут. Драматург с оператором. Умные люди шепнули, без них никак.

Мозговой штурм начали с обсуждения, какую еду заказывать, и мнения разделились пополам. Олег с Кирюхой хотели роллы, Володя и Юлька — пиццу. Федор, которого молодая жена держала в ежовых рукавицах диеты, увидел в этом конфликте для себя шанс и заказал по три того и другого.

Когда все насытились и в душах наступил мир, команда откинулась на стульях в поисках сил для интеллектуальной деятельности. Юлька — девушка современная и раскованная — задрала майку по самые сиськи, поглаживала себя по животу и напевала:

— Little mouse, little mouse,

Where is your house?

Little cat, little cat,

I have no flat.

I am a poor mouse,

I have no house.

Little mouse, little mouse,

Come to my house.

Little cat, little cat,

I cannot do that.

You want to eat me.

Володя, лениво разглядывающий Юлькин голый живот, — приятный на вид и, наверняка, на ощупь, но увы, белая кожа и общий бледно-рыжий экстерьер были не в его вкусе — опознал старую английскую песенку, которую учил в детстве. Ему вдруг стало тревожно. Из того же детства он помнил, что на русский песенку перепер Корней Чуковский^[11].

Из задумчивости вывел завибрировавший в кармане телефон. Это была мать. Привет из Индии — самое мерзкое, что могло прийти по сотовой связи.

Когда Володе было три, мать развелась с его отцом, мешавшим, по ее словам, ее саморазвитию и творческому самовыражению. В юности Володя отца разыскал. Тот оказался нормальным мужиком, жил с новой семьей в Кемеровской области, в городе Тайга, работал инженером на одноименной узловой станции Транссиба.

Про творческое самовыражение матери Володя за все детство так ничего и не понял. Она не пела, не рисовала, не танцевала, не писала стихов, не делала ничего руками. Сыном и домом не занималась — это отвлекало от саморазвития. Зато последовательно: впадала в сыроядение, пела «Харе Кришна», припадала то к славянским, то к индейским корням, вышла замуж за электрика, тремя или четырьмя годами старше Володи, окончательно поехала крышей и сбежала в Индию за несколько дней до Последнего Звонка сына.

После выпускного Володя с электриком чудовищно нажрались. Брошенный муж плакался на локтевом сгибе пасынка (до плеча он элементарно не доставал): «Она же роза! Она вся — роза! Когда вхожу в нее, розы и розги!»…

Наутро их поперли из квартиры. Мать, вопреки обычной безалаберности, по всем правилам и законам сдала ее на долгий срок. В письме, которое вручили выпускнику съемщики, снова было про саморазвитие, новый путь и «ты не переживай, сыночка, следить за квартирой не надо, деньги они будут переводить мне сами».

У Ханны, как впоследствии выяснилось, тоже была непруха с родителями, отец умер рано, а мать с отчимом отправились жить собственной полноценной жизнью, оставив «присоску» на дедушку с бабушкой. Ханна сначала скучала, потом смирилась, потом, когда блудные родственники, вынырнув из небытия, стали претендовать на долю в квартире в историческом центре Питера, объединилась с бабушкой и по суду послала их нахер. Володя с удовольствием проделал бы что-нибудь такое с матерью, но лезть в дрязги ему было лень.

У одной Тани с родственниками никаких трений не возникало, но семь человек в, увы, хрущевской трехкомнатной. Уплывшую в самостоятельную жизнь дочь благодарно оставили в покое.

***

Мать Володи в последнее время увлеклась женской энергией Ларисы Ренар, и с помощью месенджера просвещала сына, как правильно дышать маткой. Теперь Володя, ночью его разбуди, знал, что сначала нужно представить матку, сжать интимные мышцы, почувствовать пульсацию, а затем через большой взрыв расширить ее до размеров комнаты, планеты, вселенной. Прочитав эту хрень, Володя представил мироздание, полностью накрытое материнскими гениталиями и содрогнулся. У Ханны сделался нервный припадок от хохота. Даже Таня улыбнулась.

Следующая инструкция была еще круче.

Мать выложила в соцсетях и разослала всем, до кого смогла дотянуться, как она кружится на месте, одетая в грязноватую длинную юбку. Главное — никаких трусов, так лепестки маточки лучше чувствуют! Кружиться нужно против часовой стрелки, в комнате без окон, зеркал, животных (знаешь, как это трудно, вчера мне пришлось выставлять из комнаты трех гекконов!) и насекомых. Начинать нужно с новолуния и повторять двадцать восемь ночей подряд. Три оборота — если хочешь залучить продавца или студента, семь — менеджера, семнадцать — замдиректора, тридцать четыре — владельца бизнеса, семьдесят два — олигарха, сто восемь — принца.

От сына она желала совета — семнадцать или тридцать четыре? Потому что принцы манерные, а олигархи — ханжи.

Вслед за звонком пришло сообщение в мессенджер.

«Да здравствует твой мир, благословенный Сын! Ты должен как можно скорее найти Рыбникова. Он не отвечает на звонки и сообщения, во мне зарождаются негативные вибрации и совсем не остается сил на творчество. Знаю, ты не откажешь своей любимой и любящей матери».

Рыбников — был тот самый электрик, любитель роз.

Володя выругался про себя. От феерического жлобства и эгоцентризма матери у него начинали прорастать когти. Рациональной частью себя он понимал, что по-другому никогда не будет, но что-то мешало заблокировать мать раз и навсегда. Следовательно, искать и навещать Рыбникова придется. Иначе она не слезет.

Команда тем временем лениво рассуждала о сюжете пилота и том, что родить чего-то стоящее в первый же день еще никогда и никому не удавалось. За сим решили разбежаться и покумекать дома, а завтра с новыми силами идти на штурм. Федор побурчал было, что текучку никто не отменял, но быстро махнул рукой. Манагером он, правда, был крутым и понимал, что работа не волк, в лес не убежит.

Осень наконец-то вспомнила, что она питерская, и завесила воздух водяной пылью. Володя расправил и натянул капюшон, прикидывая, как лучше добираться домой, ну, в смысле, до Ханны.

Вариантов было несколько, но один сразу же отпал. В той стороне, куда на метро, маячили поперек улицы мокрые каски-сферы оцепления. Мокрая служебная овчарка улыбалась, свесив на сторону розовый язык.

— Опять митингуют, — сказала Юлька, заправляя в нагреватель зеленый мятный стик.

— Кто?

— Ясно кто, «земляне».

Впрочем, Володя и сам уже слышал. И даже видел. Над касками оцепления взмыл проткнутый заостренным древком плюшевый Крокодил Гена. Гармошка в его лапах смотрелась жалко и комично. Было нетрудно домыслить балахоны с перечеркнутой ящерицей, транспаранты «Убирайтесь!» и прочую атрибутику. Никаких — Боже упаси! — призывов к убийству и насилию, все кошерно. Чадили самодельные факелы. Их «землянам» почему-то разрешали.

— У тебя жена… — Юлька выпустила облачко мятного дыма

—Да. — Сквозь зубы сказал Володя. — У меня жена…

— Слышал, эти козлы разгромили Экзотариум в Александровском? И, прикинь, ищут не тех, кто убивал и вандалил, а только того дебила, который граффити со словом «убивай» писал.

Володя не вслушивался, кивал и думал, что можно зазвать Юльку бухнуть и, в общем, не только бухнуть. Тут поблизости имелось подходящее место. И ничего ведь не останавливало. Дома, в смысле, у Ханны, с сексом теперь обстояло… примерно, как в мифическом СССР.

А Юлька… Ну, бледная, ну, рыжая, а по факту все равно. Вспомнилось: «Не лезьте в наш любовный треугольник, нас там и так семеро!».

— До завтра, — сказал Володя и двинулся было в сторону троллейбусной остановки. Шум, раздавшийся сзади он принял сначала за очередной выплеск эмоций «землян», но крик боли и ойканье Юльки заставили обернуться.

Кричала женщина. Двое шлемонавтов, заломив руки за спину, тащили ее в автозак.

— Муж! Муж мой умер! — она не пыталась вырываться, просто голосила.

— Уродка! — неслось из толпы, — Подстилка хвоста — сама хвост!

«А мне надо домой, — повторял про себя Володя. — Мне фиолетово». Про «хвостов» он уже слышал. С точки зрения этих ублюдков, он тоже был «хвост», предатель, пособник врага…

Ханна открыла дверь, будто караулила.

— Факельное шествие видел? — спросила она мрачно.

— В непосредственной близи. Как Таня?

— Смотрела новости. Как я ее не уговаривала, продолжала. Лицо у нее… Я такие эмоции читать не умею. По виду — ухмылялась. Я уговорила ее поесть. Сейчас спит. Пойдем, тебя тоже покормлю.

На кухне она первым делом вытащила из отдушины пачку сигарет. По последней договоренности, оба курили только дома.

— Я узнала про лекарство. Ян вроде бы не врет, но на нашем сроке бесполезно. А так… экспериментируют, ищут.

— От рака не нашли, — Володя тоже взял сигарету. — И от СПИДа.

Посидели, покурили молча. Ханна потянулась погладить по плечу, но остановила руку. Володя рассказал про длинный список. Ханна изобразила воодушевление.

— Давай отметим? Я бутылку вина открою. Только оно малиновое.

Володя согласно махнул рукой. Утреннее облегчение отхлынуло. Не хотелось даже нае…ться, все равно не поможет. Нужно было класть в себя еду, заливать бухло и функционировать. Писать пилот.

В кармане вякнул телефон.

Володя, чисто на инерции, сообщение открыл.

«Как ты можешь быть таким жестоким, — писала мать. — Я не так тебя воспитывала».

Было очень жалко телефон. Во-первых, дорогой, во-вторых… хер его знает, чего, во-вторых.

— Что-то плохое? — Ханна считала его выражение лица и напряглась. В какие-то моменты она становилась клушей-наседкой, но это не бесило, наоборот, вызывало теплое чувство благодарности.

— Мамаша пишет. Требует разыскать второго ейного мужа, а то жопа чешется, творчески саморазвиваться не дает.

— А ты?

— А я молчу, как последняя сволочь.

— Так ты и есть это слово. — Как думаешь, она трусы уже надела?

— Я сейчас тебя бутылкой побью.

— Лучше готовить научись. — Ханна растерзала прозрачный верх «Китов еды» и сунула контейнер в микроволновку.

— Разберемся.

— Я сегодня в ночь, дальше до обеда сплю. Выужу тебя с работы, и пойдем искать. По плюсу в карму заработаем. Иначе все равно не отстанет. Чин-чин…

***

Киношники приехали утром. Представились «мозг» и «глаз». «Мозг» — девушка, застрявшая где-то между двадцатью и сорока, — на берегу заявила, что вселенной Мартина в жизни не интересовалась, вообще не любит фантастику, но это не важно. Несколько ее пилотов выстрелили, хотя в темы она не погружалась. Главное, сразу зацепить козырной деталью, создать вайб, а дальше само пойдет. «Глаз» производил впечатление не перебесившегося тинэйджера, на деле же был реально серьезным оператором, учеником великих и сам уже преподавал. К «Игре престолов» относился скептически, но обещал, что это не помешает. Дельно предложил взять в качестве базовой натуры Питер, а если покатит, дальше снимать в Венеции.

— Надо вставить карлика! — подняла голову серфившая в смартфоне «мозг». Динклэйдж вытащил весь сериал.

— И сразу снимать его на фоне атлантов, — хмыкнул «глаз».

На этой пикировке «веселая минутка» закончилась, и команда действительно впряглась в работу. Быстро придумали древний город с куполами и каналами. Приняли и дополнили идею смешения народов. Набросали сцену, как умирает девушка-генетик, решившая изменить свою кровь. «Глаз» заскучал, подхватил свою камеру и убрался ловить натуру. На вопрос «мозга»: «Куда?», пожал плечами и сообщил, что поедет в Мурино. Человейники силовым полем накрывать. Заодно и столпотворение поснимает.

Володя поглядел на часы. Пора было идти встречать Ханну.

***

Когда троллейбус выгреб на траверз Исаакия, Ханна внезапно рассмеялась.

— Смотри, — она толкнула Володю в бок. — Китайцы с японцами драться собираются.

Володя посмотрел. Смешение народов из нарождающегося сценария начинало сбываться.

— Хорошо, снег скоро. Зимой они не активны, — на автомате ответил он, и вдруг подумал, что история с Джорджем-как-его-там-Мартином начинает реально врастать в личное пространство.

— Зима близко… — подтвердила Ханна. — Ты точно адрес помнишь?

— Если не съехал, точно. Мне мать его раз двадцать прислала. И еще пришлет, пока добираемся.

— А нам далеко?

— Нам в Шушары.

— Ух, б… Действительно, пока приедем… Ну тогда про киношников рассказывай.

И он рассказал про киношников, про Венецию, про Федора, поразившего всех знанием второго имени Динклэйджа.

Была у друга-начальника такая фишка — запоминать полные имена разнообразных знаменитостей и, при случае, ими блистать. Так команда в разное время узнали, что Ума Турман на самом деле еще и Каруна, Ди Каприо — Вильгельм, а неизвестная Володе американская певица Шерзингер — по паспорту пишется Николь Прасковья Эликолани Валиенте.

За таким вот трепом они и проехали половину Питера. Последние десять минут за окном тянулись одинаково безликие хрущобы и новостройки. Где-то здесь обитал объект поиска.

В подъезде не пахло мочой, стены были местами выкрашены противненькой розовой краской. Другими местами на стенах бугрились наросты разномастной плитки, висели вырезки из календарей разных лет. По подоконникам доживали век изросшие толстянки с аспарагусами.

Володя позвонил, но звонка с той стороны не услышал, и для верности постучал костяшками пальцев.

За дверью раздалось какое-то слабое шебаршение.

— Постучи еще раз. Вдруг он шел-шел и заснул по дороге.

Говорила Ханна почему-то шепотом, и Володя поймал себя на желании тоже понизить голос. На фоне «постучать», это выглядело полнейшим абсурдом. Он разозлился и вдарил по двери со всей дури. Дверь в ответ начала неуверенно щелкать замками. Пощелкала и затихла. Володя хмыкнул и надавил. По ту сторону раздался грохот падающего тела. Дверь стронулась с места, и в щель попер мощный прогорклый дух. Володя надавил еще и сдвинул препятствие так, чтобы можно было просочиться в квартиру.

Рыбников в трусах и замурзанной рубахе валялся натуральным трупом. Несло застарелым сортиром, точнее, запах был таков, что даже и сравнить не с чем. Ни Володя, ни Ханна никогда не опускались на социальном лифте так низко и опыта многодневных запоев тоже не имели.

— Че долбишься? — просипел с пола Рыбников. — Припер?

Володя, не отвечая, перешагнул тело, дошел до комнаты и осторожно заглянул. Запах мочи, винного и табачного перегара сделался нестерпимым. Половину помещения занимала черная лужа. По всему выходило, что хозяин довольно много дней не вставал с постели, мочился и стряхивал пепел в опустевшие бутылки. Бутылки падали. И падали, и снова, и снова.

Володе доводилось бухать в режиме пикника и посиделок. И напиваться до беспамятства, до конфуза тоже. В свой день рождения — так совпало, что с утра он получил на руки подтвержденный диагноз Тани, — напиться до бесчувствия было перспективным планом. От этого должно было стать легче. На практике же — отключилась голова, а ноги продолжили ходить. В момент просветления он обнаружил себя звонящим в дверь. Вяло удивился. Нахрена звонить, если дома все равно никого нет? Еще раз удивился, когда дверь открылась и на пороге обнаружилась завязывающая пояс халата-ночнушки Ханна.

— П-привет. Ты к-кто? Ты чего тут делаешь? — спросил он, отодвинул девушку и шагнул в квартиру.

— Ни хрена себе! — Ханна осмотрела его с головы до ног. — Это ты, блин, чего тут делаешь? Я сейчас позвоню Тане… — она нашарила телефон на столике.

— Не выйдет! — Володя сграбастал Ханну, отчего оба чуть не сверзились на пол.

— Вы что поссорились?

— Таня в больнице!

— Что случилось? Мы месяц не виделись…

— Таня — ящерица! — Володя расхохотался, и прямо тут, в коридоре полез Ханне под халат.

Дальше снова был провал, а следом пробуждение в непонятном и незнакомом месте. Ханна поджидала его на выходе из сортира. Дала выйти и безжалостно отхлестала по щекам. Потом они говорили. Об анализах, ящерицах, как теперь жить дальше со всем этим.

Таня лежала в больнице в герметичном боксе…

***

— Кто там? — запоздало донеслось из коридора.

— «Это я, почтальон Печкин, принес записку для вашего мальчика», — скептически процитировала Ханна. Соваться за Володей в комнату она не рисковала. А Володя, заметив краем глаза нечто выбивающееся из интерьера, уже шагнул вперед и замер соляным столбом.

Вдоль всей глухой стены тянулась конструкция, в которой с определенной натяжкой опознавался 3D-принтер. На длинной, едва не двухметровой площадке лежало тело. Женское. Серое. Володя нервно сглотнул. Ему показалось, что перед ним труп его матери. Потом он сообразил, что серый пластик самый дешевый.

— Что там? — спросила Ханна.

Рыбников, даже не пытаясь встать, драматически прижал к груди трясущиеся кулаки.

— Наточка… Наточку не будите. Слабая она еще, вторая. Первая-то ушла по хрустальной лестнице, а я сохранил. Волосы сохранил, ноготок. Все нашел. Кровку нашел…

Володя понял, что сейчас блеванет. Или сначала убьет Рыбникова, а потом блеванет.

— Я звоню в дурку.

— Не, не надо в дурку… Все по науке…

— Какой науке?

— Франкенштейна! — процедил из комнаты Володя.

— Только… — Рыбников вцепился в ногу Ханны, — я боюсь. Вдруг она проснется и уйдет? А я ж все для нее-ее…

— Звони куда-то! Не могу больше!

Ханна высвободила ногу и бросилась в розовый зев подъезда. Володя следом.

Через двадцать минут они наблюдали, как от дома отъезжает скорая помощь. Изнутри доносились бессвязные вопли. Что-то про грозу, про Наточку, розы…

— Боже мой! — прошептала Ханна. — Твоя мать свела его с ума.

Володя кивнул.

— А мозги ее он откуда достал? — Ханна начала истерически подхихикивать.

— Не было в комплекте. — Володю отпустило, и сейчас шел откат.

Участковый, добивавшийся подробностей, записал адрес Ханны, данные их обоих, степень Володиного родства. Про мать. Про Индию. Кажется, не поверил. Попросил пока не покидать Санкт-Петербург и был таков.

К остановке шли молча. Оба думали про горячечного Франкенштейна. Оба знали, что мистики не существует в природе.

— Думаешь, он реально верил, что это могло встать? — Ханна передернула плечами.

— Смотри. А кое в чем он прав, — сказал Володя.

С залива на Питер надвигалась небывалая — в октябре уж точно — сухая гроза. Громыхнуло. В ответ испуганно завыли авто.

— А если бы у него получилось? — спросила Ханна. — Помнишь, ящериц тоже считали фантастикой? Кто о них думал три года назад.

— Кто сейчас вообще думает…

Глава VI. Navigare necesse est, vivere non est necesse^{^[12]}

А ужин начинался славно. Таня в кои-то веки выбралась на кухню к общему столу. Если не заглядывать под капюшон махрового халата и не обращать внимание, что ест она только протертую пищу, можно было представить, что все по-прежнему. Держалась она молодцом.

Внимательно и с неподдельным интересом Таня слушала про похождения на край города, сбрендившего Рыбникова и макет матери. Рассказывал Володя, конечно, не все, и не в той эмоциональной интонации, но общий смысл был понятен.

— Как думаете, — спросила она, — он с белой горячки решил поиграть в Франкенштейна, или… это тоже симптом? Квантовая телепортация… или что там.

— Непонятно. Вот честно, непонятно, — Ханна немного слишком деловито поглощала очередной готовый обед из Вкус-Вилла. — Почудилось что-то такое. И не только мне кстати. Слышь, Володя, ты матери-то отчитался?

— Нет, — Володя злобно усмехнулся. — Я с участковым договорился. Теперь это его геморрой.

Таня хихикнула. Звук вышел свистящий, нечеловеческий. Она поднесла руку к лицу, дернулась, замерла, сделала над собой усилие и отбросила назад капюшон.

— Может, поговорим уже? Я — ладно. Со мной все понятно. А вы? Вы же на удавленников оба похожи. Кабы не сказать чего. Кабы не посмотреть, не подать вида. Что, не права?

— Не права вообще-то. — Ханна откинулась на спинку стула. — Не во всем, но не права.

Володя думал, а хватит ли у него силы воли лечь с такой вот Таней в одну постель. Прикасаться к ней, не чтобы вытереть крошки творога с подбородка или в душе, а заняться сексом? А ведь, пожалуй, да. Внизу живота затеплилось и начало разгораться желание. Извращенная похоть. Тяга к эксперименту. Любовь. На любви и надо сосредоточиться. Тогда все остальное — можно.

— В чем? — Таня облокотилась на стол и прянула в сторону Ханны.

— В том, что ты недостаточно внимательно следишь за повесткой, например.

— А ты внимательно?

— А я уворачиваться не успеваю. И кое с чем согласна. Во-первых, с тем, что это не болезнь, во-вторых, что не интервенция, в-третьих, что надо досмотреть до конца. До положительного результата.

— Положительного, в смысле, летального?

— Нет. Смерти как раз не дают нам узнать, каким этот результат должен быть.

— Откуда дрова? — спросил Володя. Под таким углом он на проблему не смотрел.

— Видосик один. Для внутреннего пользования. — Ханна метнулась к холодильнику, схватила бутылку пива и высосала в три глотка.

— Я сдохну. — Таня опять укуталась в халат. — Вы это имейте в виду пожалуйста. И я тоже хочу пива.

Последняя фраза как-то разрядила обстановку. Пива выпили все. Потрепались, старательно обходя на виражах повестку. И, как ни странно, нашлось о чем. Казалось, что груз болезни, которая не болезнь, сделался полегче для всех троих.

***

Ночью у Тани пошла горлом кровь.

Володя действительно остался ночевать с ней. Для этого пришлось преодолеть некоторое сопротивление, Таня посылала его то к Ханне, то где-он-там-обычно-спит, но делала это без огонька, в итоге сдвинулась к краю и завернулась в покрывало.

Володя не думал, что заснет вот так сразу, но ухнул в черноту без сновидений, едва устроил шею на подушке. Наверное, организм отсыпался за бесконечное вполглаза множества предыдущих ночей.

Ощутив толчок, он, ничего еще не понимая, вслепую мазнул рукой по тому месту, где должна была лежать Таня. Ладонь впаялась во что-то холодное и липкое, но никакого тела не обнаружила. Тело — темный силуэт в дальнем углу дивана. Острый, облитый светом дворового фонаря, профиль. Черный лаковый подбородок. И такое же черное лаковое на руке.

В комнате зажегся свет. В дверях — встрепанная, в одних мягких шортах Ханна. Таня сжалась в комок. Низ лица и все что ниже перепачкано зеленью. Володя отшатнулся и сверзился на пол. «Зеленая кровь! — металось в мозгу, — Началось!». Руки то скрючивало, то начинало колотить безумным тремором.

— Скорую! — Ханна пыталась разблокировать телефон.

Володя наконец справился с колотунчиком и замер. «Все, — думал он, — отмучалась. И я отмучался».

Ханна уже говорила с непонятным абонентом. Набирала она перед этим явно больше трех цифр.

— Да? Нет. Сейчас проверю… — она бросила безумный взгляд на Таню и выбежала. — Сейчас попробую, — донеслось из коридора.

Время тянулось, и тянулось, и тянулось как безумный бабл-гам. Вернулась Ханна с полотенцем и тазом воды.

— Встреть там, едут, — сказала она уже почти спокойным голосом. — И майку мне принеси.

Володя не помнил, как одевался. Он ничего не понимал. Ничего не хотел понимать. Ночь была холодная. Изо рта вырывался серый пар. Он подумал: «как душа», и испугался своей мысли.

Приехала какая-то неправильная скорая. С моргающей люстрой, красными полосами, но без надписей и всего остального. «Этаж?» — бросил на ходу мордатый дядька с медицинским баулом. Поспешавшая следом тетка даже взглядом не удостоила.

— Третий, — крикнул Володя и услышал, как эхо гуляет по площадкам.

— Сюда! — крикнула Ханна из квартиры.

И Володя опять остался один в безвоздушном космосе. Он кое-как доплелся по лестнице и рухнул на пуфик в прихожей.

Медики деловито перемещались по коридору, заглядывали в ванную, на кухню. Слышался плеск. Володя гадал, кто из них подойдет говорить ему, что Таня умерла. Но никто не приходил, никто не говорил: «Мне очень жаль…». В коридор выглянула перемазанная зеленью Ханна. Следом — тетка-медик. Она на ходу вытирала руки одноразовыми салфетками и говорила: «Капусту любую исключить, молочное тоже. Сейчас она поспит часов восемь. Вы молодцы. Вовремя поймали. У нее метаболизм бешеный, чуть не то, такая вот зелень прет».

— Спасибо, — сказала Ханна, выдохнула и уселась рядом с Володей. — Ты понял? Это не кровь была.

— А?

— Капусту ей нельзя. Не знаю, почему. Спит сейчас. Мы ее обтерли, в душ тащить не стоит. Давай приберемся по-быстрому, по рюмашке и спать.

Они мыли, терли, встав на колени и стараясь не производить шума. Володя предложил купить робот-пылесос. Ханна изобразила «а ю вэлкам», подумала и добавила: «Только пороги сам спиливать будешь».

Когда закончили, за окном отчетливо светало. Протрясся разболтанный дежурный трамвай. Володя клевал носом над джезвой.

— Может, ну его, кофе? — предложил он. — Досыпать завалимся.

— Мне кофе спать не мешает. Я жрать хочу. Огурцы поруби что ли.

Володя молча взял доску и нож, но понял, что вместе с огурцами он непременно порубит себе пальцы. Он принес огурец, стаканчик сметаны, подумал и высыпал в сметану щепотку соли.

— От куска ешь. Не могу. Не хочу дожидаться положительного результата. Лучше то, что Ян предлагает.

— Кофе убежал, — сообщила Ханна, глядя на стекающую с плиты пену. — Ты готов сам сделать выбор? Я за нее не готова точно. — Она выключила плиту и повела Володю в постель, как маленького — рост фигня — ребенка.

***

Таня уснула не сразу и не до конца. Укол был наверняка правильный, просто не хватило дозировки. Спасибо, что ушла дрожь. Она вышла из тела, и смотрела, как плоть борется с холодом, как она изменяется, теряя сходство с человеческой. А висеть над кроватью — это хорошо. Спокойно.

Воздух стал густой, как глицерин в лава-лампе. Со дна, с пола поднимались тягучие капли-пузыри. Одни отливали сталью. Другие — кровью, и не ящеричьей зеленой, а вполне себе человеческой. Один такой пузырь вдруг развернулся и облепил, как мокрая простыня. Таня уже знала, что будет дальше.

Лекарство от боли

Кыч пришивал пуговицу. Для него это было сродни тринадцатому, еще не совершенному подвигу Геркулеса. Если вдеть в иглу нитку — еще туда-сюда, то всему остальному за четыре года, прошедшие с тех пор, как большевики освободили угнетаемый класс от необходимости выполнять полезную повседневную работу, Кыч так и не выучился. Ничего, выучится с божьей помощью. Он же в конце концов не Одноглазый Полифем — тот наверняка все еще панически боится любых игл^{^[13]}.

Комната вся была расчерчена солнечными квадратами.

Айна сидела на постели и тоже занималась каким-то рукоделием, да так хорошо, что Кыча подмывало отдать ей свою работу. Останавливал элементарный мальчишеский гонор: вот он, такой большой, такой сильный и не управится с обыкновенной пуговицей…

По-русски девочка говорила уже совсем хорошо, и они теперь подолгу беседовали о Нагах, природе Будды (тут Кыч нередко чувствовал себя полным идиотом), звездах и вселенной.

Кроме того, он не оставлял попыток раскрыть тайну ее происхождения и появления в революционном Петрограде. Это стало своеобразной игрой.

Наколов в очередной раз палец, Кыч отложил шитье и принялся рассуждать:

— Стало быть ты из калмыков… Я знаю, ты скажешь, что родилась, когда Маша тебя разбудила. Но все же, сперва ты пришла сюда… или приехала… откуда? Корней объяснялся с тобой, говорил, что ты поняла язык бурятов, — Кыч снова двинулся на штурм пуговицы, — и еще этих… Не помню кого. А вот ты помнишь, откуда ты пришла?

— Конечно. — Айна серьезно посмотрела на Кыча и продолжила вышивать. Игла в ее руках так и сновала вверх-вниз.

— И откуда?

— Была река с одним берегом.

— Море?

— Нет. Ты называешь это «залив». Там не было калмыков. Были другие люди.

Кыч удивился, как раньше не вышел на морскую тему. Разгадать эту шараду было ему вполне по силам. Итак, море. Калмыки с бурятами отпадают. Японцы, стало быть. А это Ямагучи Мойчи^{^[14]}. Кычу доводилось года за два до войны бывать на его лекциях, а книгу его про импрессионизм в японской поэзии Кыч дал почитать кому-то из молодежи за несколько дней до отъезда на фронт. В нынешнее время искать японца смысла не имело, Костя уехал во Францию, а никого другого на ум не приходило.

— Японка? — вслух удивился Кыч.

— Ты сегодня совсем… — Айна смешно морщит лоб в поисках нужного слова, — не-смы-шлен. Айна я. Я говорю-говорю, а ты не слышишь. Другие люди — ямы. Мы бежали…

С этого дня дело пошло.

Кыч старался выводить девочку на беседы о прошлом. Иногда безуспешно, а иногда что-то включалось в ней, и она начинала рассказывать. Кыч записывал и чувствовал себя то ли новым Киплингом, то Николай Николаичем Миклухой, особенно когда обнаружил, что считает Айна не привычными всем десятками, а двадцатками.

Иногда перед сном девочка пела себе и Куксе колыбельную. Смысла песенки она не помнила или не хотела рассказывать.

Охо, Лулу,

Руруруру.

Охо. Лулу…

С какого-то момента Кыч стал ловить себя на том, что, задумавшись, повторяет про себя эту немудреную чужую фразу. Айна, услышав однажды, похвалила. Сказала, что петь упопо правильно и всегда хорошо. Так злые духи пугаются и не приходят.

Можно уже было писать новую главу сказок народов мира, но в памяти Айны оказалось слишком много дыр, а версификации Кыч не одобрял.

Вчера они выяснили «медведя». Когда Кыч отчаялся по словесному описанию понять, о каком звере идет речь, Айна нарисовала на обоях вполне пригодного к опознанию мишку. Удалось расшифровать, что у нее было два маленьких. Большой медведь был в лесу. Он был «исо» — то есть зверь. На него охотились взрослые ранней весной, когда хугуюк (с этим словом разобраться не удалось) еще спал, побеждали и отрубали голову. Когда отрубали голову, медведь становился уже не «исо», а «камуй». А отрубание головы значило отправить духа предка к самому Предку, прародителю народа. Обряд назывался ийоманте.

Если исо был в берлоге не один, маленьких медвежат забирали в селение, селили в доме, обращались как с собственными детьми, наряжали в детскую одежду. Через две зимы, когда медвежата подрастали, их переселяли в специальную клетку и делали ийоманте на глазах всей деревни.

У Айны было два медвежонка. Их принесли весной. Очень сильное ийоманте, когда медвежат двое. С медвежатами можно было играть, воспитывать их, нельзя было давать имя. Просто нельзя и все. У нее самой не было имени. Мама говорила — рано. Не надо. Айна привыкла. А мишкам имена все же дала. Каткэмат и Саха.

— Как? — вклинился Кыч.

— Хозяин дома, и старшая сестра. Еще мама говорила, что не надо привыкать и любить их. Айна не хотела, но все равно стала любить. Когда пришла пора сажать медвежат в клетку, чтобы сделать ийоманте, Айна увела их далеко на болота и подмела следы.

— Они ушли?

— Сначала не хотели, плакали, ревели, но я уговорила. Сказала, буду приходить. Я же не знала, что духи разозлились, привели яма и всех у нас убили. Потом я плыла. Я знала, плыть — обязательно. Наги тоже так считают.

Дальше Айна не помнила. Это был натуральный провал в памяти. Смысла мучить девочку болезненным вспоминанием Кыч не видел. Он аккуратно перевел тему, отвлек Айну случайным томом Брокгауза-Эфрона, предложив называть на своем языке картинки, а он, Кыч, будет называть их же на русском.

Айна очень смеялась над неловкими попытками Кыча повторять слова за ней. Говорила, что у него во рту прирос кирпич. Этот замечательный образ Кыч без всякого зазрения присвоил для личного употребления.

***

В день, когда чужой мир соединился с теперешним, Таня встала с постели. Нет, она вставала и до того. Проснулась, как и обещали медики, через столько-то часов, позволила Володе сводить себя в душ, снова спала, ела, смотрела телевизор, ползала в сортир (сначала, когда начались изменения, это было сложно и стыдно, теперь эмоций не вызывало), еще спала, ела и далее по кругу. Мир, или миры, черт теперь поймет, болтались где-то неподалеку сдувшимися воздушными шариками. Их можно было подтянуть поближе, посмотреть сквозь мутную резину, что там внутри. А тут: открыла глаза, увидела потолок, комнату, мужа.

— Ты как? — спросил он.

Она кивнула. Внутри себя она знала, что такое муж, что мужа зовут Володя. Тут и остальные знания, накопленные за жизнь, хлынули в нее как в воронку слива. Закружилась голова.

— Я могу поесть, — сказала она, чтобы избежать других вопросов. — Кажется…

— Мне тут список нарисовали, чего тебе можно. Вот, манную кашу можно. Ты любишь манную кашу?

— Люблю.

— Но только на кокосовом молоке. Дорогое, блин. Веганы, должно быть, миллионеры.

Каша была сладкая и странная. За окном уже, почему-то, сумерки. Таня ела.

Володя пытался понять, как заговорить про таблетки. Тысячу раз за последние дни прорепетировал. Миллион вариантов прокрутил, и нихера. Предательство, как его не поверни, все равно это слово.

— А Ханны нет? — спросила Таня.

— Работает в ночь.

За окном с неба валилась слякоть. Так бывает только в Питере. Где-то в других городах и весях может быть и снег с дождем, и дождь со снегом, а в Питере только так, готовая к употреблению слякоть. Соль незамерзайку в нее подмешивали, наверное, прямо там, на небе.

Володя закурил в отдушину и туда же в отдушину начал говорить. Рассказал о визите Яна, лекарстве-ингибиторе, раввине-кэгэбэшнике и добытой им инфе. В оконном стекле он видел отражение Тани. Эмоции было не считать, только характер движений. Три с половиной секунды — опустить ложку в кашу и зачерпнуть, две — поднять и отправить в рот. Секунда задержки.

Сигарета кончилась, и он закурил еще одну, чтобы не оборачиваться. Таня со звоном отложила ложку.

— Давай, попробуем. Я хочу понимать.

Володя собирался что-то сказать или спросить, но не успел. Таня среагировала на первый, начинавшийся звук. Заговорила сама, продолжая смотреть в одну точку между тарелкой и сахарницей.

— Сходи погуляй. Я в порядке. Или в магазин.

— Точно? Хочешь, вместе выйдем на улицу, или хотя бы во двор?

Таня покачала головой.

— Зимой пресмыкающиеся впадают в спячку. Я еще не впадаю, но там мне плохо.

— Включить тебе ноут? Хочешь, сюда принесу?

— Нет. В спячку. Здорово, жить в мире, где все время лето. Не кури много.

Володя затушил сигарету и, чтобы схватиться за что-то, схватился за телефон. Тот как обычно стоял на беззучке. Тридцать два сообщения от матери пришли за последние двадцать минут. Не рекорд, конечно, но близко к тому. Общий смысл: как он мог так поступить со своей мамочкой! Как посмел дать ментам ее контакты! Как не уследил за Димой! Пришлось сделать над собой усилие, чтобы сообразить, что «Дима» и «Рыбников» — это одно и то же. «Мы с Димой, — Володя окончательно прифигел, — одно целое, и ты режешь меня по живому. Я молюсь, чтобы свет моей великой любви не иссяк».

Правильно было игнорировать, но не та была ситуация, не то состояние, и он отстучал: «В отличие от тебя, я не состою и не состоял с ним в законных отношениях. По закону Российской Федерации, ты в ответе за того, кого приручила».

В ответ пришло: «Дима должен был воссоздать новую меня, чтобы я возродилась в родном городе. Я учила его, чтобы он все сделал правильно. Почему ты не прислал фотографии?».

Володю скрючило от ярости. Сколько он не уговаривал себя понять материнскую эгоцентрическую модель, не париться по ее поводу, не взрываться, не тратить нервы, детская, ничем не заглаженная и никак не разрешенная обида рвала в клочья всю логику.

— Сука!!! — заорал Володя яростным беззвучным шепотом. — Сука! Тварь! Ненавижу!

Телефон ответил двумя сообщениями: «Я прощаю тебя!» и «Немедленно навести Диму в больнице!».

— Щас, бля!

Таня лежала в своей комнате и видела одновременно Володины пальцы, отстукивающие сообщения, женщину с лицом морщинистой девочки, с вечно недоуменно-обиженным выражением на нем, слякоть и соль, стекающую по шпилю Петропавловки, спящую с ухом на телефонной трубке Ханну, Яна, не такого, как сейчас, а такого, как был тогда, на новоселье.

***

На улице не полегчало, только замерзли руки. Перчатки покоились где-то в неразобранных коробках. «Где-то!», чтоб его! Володя ненавидел неопределенные местоимения и наречия. Вопрос: «Где?». А в ответ — нихера, только эта гибкая как червяк частица «то». И слякоть.

Такая же слякоть была, когда Таня шла окончательно сдаваться в больницу. Они, уже знали, что это конец, что новый блок анализов ничего не даст. Терапия не даст. Но вдруг пронесет? Вдруг ошибка? Вдруг как с теми видами рака, которые лечатся, вон, Анжелина отрезала сиськи, и зашибись.

Они шли по городу, взявшись за руки как подростки.

— Ты ко мне не бегай, — говорила Таня рассудительно. — Я тебе буду писать и звонить всю неделю.

— Ну хотя бы раз можно? Апельсины, там, гранат.

— Не надо.

Они перешли канал, вышли к дому Раскольникова. Когда бывали здесь, Таня обычно подбивала зайти, а Володя врал, что брезгует.

— И вообще, мы же местные. Вдруг меня переклинит, и я пойду искать топор?

— Куда тебе топор. Ты шпингалет сначала прикрути… топор ему!

— Свободу шпингалетам…

Снова слякоть, канал, синюшная табличка Мучного переулка.

— Слышал, — говорила Таня, — «Слезу социализма» выкупил какой-то олигарх, и сейчас там живут одни ящерицы.

— Слышал, — парировал Володя, — что из петуха утенок вышел. А фаланстера на Рубинштейна один раз не состоялась, так что и теперь обойдется.

Таня повернулась, и ему вдруг так стало жалко ее, и такая нежность, что он схватил ее в охапку, приподнял над землей и закружил.

— Все будет хорошо, — шептал он, — Не может быть все так.

— Может, — сказала Таня, когда он поставил ее на землю. — Лучше думать так, чтобы, когда ошибемся, еще больше обрадоваться. А где ящерицы внутри, мы туда уже пришли. Давай сумку. Дальше я сама, мы договаривались.

И она ушла, а он напился и пьяный приперся к Ханне.

Сейчас он уже точно знал, что можно позвонить по записанному на бумажку номеру, и в течение часа приедут, и Таня подпишет договор, и будет жить почти в центре исторического Питера, Рубинштейна, семь бэ. «Семь бэ» — статья, по которой сверстники косили от армии. А он будет получать хорошие деньги и будет бухать. Только бухать. Никакой Ханны, никакого Мартина, никакого Рыбникова!

Он встряхнулся, как мокрый пес, и ушел в переулки. Навстречу почему-то попадались сплошные тематические вывески: «Логово ведьмы», «Колдун», а через дорогу от «Колдуна» — шоурум «Звезда Вселенной». Ну, пусть будет «звезда».

Внутри, разумеется, черный и красный бархат, тусклый свет и нарочито обыденный продавец в банальной толстовке.

— Добрый вечер, чем могу помочь?

— Добрый. Я пока осмотрюсь, — бросил Володя.

Универсальный вопрос — универсальный ответ. Один не хочет помогать, другой — чтобы его трогали. А вон тот «шар Тесла» Таня хотела. А он забыл. А маятник Ньютона хотел он сам, пока не прочел, что внутри батарейка. Всегда хотелось настоящего чуда, взаправдашнего вечного двигателя.

Володя резко отвернулся от витрины, но только для того, чтобы почти упереться мордой в вертушку с книгами. Взгляд сфокусировался на отливающих глянцем буквах: «Я — ящерица». Рядом — «Исповедь ползучей». Указующий перст, прорастающий из разорванного ящеричьего силуэта в духе плаката «Ты — записался добровольцем?».

— Эти книги…

— Вы ищете что-то конкретное? — тут же возник за плечом продавец.

Плевать, что эзотерика, глянец и фуфло. Нужен не ответ, а хотя бы подсказка.

— Все с этой полки давай. И пакет.

Глава VII. Cave canem!^{^[15]}

Щелкнул замок, и три минуты спустя в кухню вошла зевающая Ханна. Володя едва успел брякнуть вниз обложкой брошюру «Зеленая кровь», которую читал. О том, что вокруг на столе валяется еще несколько с весьма характерными названиями, он как-то не подумал.

— Это несъедобно, — заявила Ханна. — Это вообще мусор. Лучше бы в гастроном зашел. Наверняка есть нечего.

Володя ткнул пальцем в сторону холодильника. По дороге из «Звезды» он таки зашел в круглосуточный, купил всего по списку и набрал готовых обедов.

— А вдруг?

— Никаких вдруг. Все это сидят читают специальные люди. А еще случайные люди. И все наши сотрудники — по одной в месяц. Все ищут то же, что и ты.

— И ничего? Ни одной находки?

— Слушай, отстань, я спать хочу, как сволочь последняя. Ничего никто не нашел, кроме всякой фигни. Общее ощущение, что мы стали жить на очень маленькой планете, и она несется куда-то, несется. И нельзя сойти, бежать некуда. Может, мы нарушили что-то. Например, космонавты. Может, не надо было летать на Луну, и теперь мы все больше страдаем, все мы, мы боремся, мы, кто жалеем… Что-то я совсем заговариваюсь. Ткни чем-нибудь в чайник, чтобы он завелся.

— Таня намерена попробовать. — Володя ткнул в чайник.

Из перебранного за ночь шлака в личной копилке осел пока один единственный повтор: заразившиеся слышат некий «нежный шепот». Это могло быть зацепкой, а могло результатом банального копирования. Таня ни про что такое «нежное» ни разу не говорила.

«Ауру», попавшуюся под руку следующей, Володя откинул. На заре своей журналистской карьеры он брал интервью у одного любопытного человека, и тот, в частности, на пальцах объяснил, что аура, в том виде, как о ней болтают, — хрень и ересь.

Палеоконтакт не проходил проверку бритвой Оккама. Даже если предположить, что из глубины космоса несется к нам планета Нибуру, откуда три с половиной тысячи лет назад пришли и стали тутошними богами тамошние аборигены, ящерицы им ни к чему. Конец света в двенадцатом году тоже не наступил.

В любом случае, он решительно не желал представлять себе, что Таня — это уже не Таня, а боец невидимого фронта, только и ждущий приказа в нужный момент броситься грызть окружающих землян.

Следы эзотерического погружения Володя надежно спрятал на антресолях раньше, чем проснулась Таня. Ханна проспала до трех. Володя так и не ложился, хотя глаза слипались отчаянно.

Днем все вместе спокойно поговорили про таблетки. А следующим утром как-то сложилось одно к одному. Володе позвонил Федор и сказал, что сегодня можно отдыхать — команда в разбеге. Ханне тоже позвонили. Она поблагодарила и сообщила в пространство, что будут колеса… в смысле, машина.

Машина оказалась вглухую тонированным микроавтобусом, похожим на высокую черную буханку хлеба. Еще и праворульным, что при нынешней въедливости гибддшников кое-что говорило о водителе, довольно высоком худощавом еврее средних лет, который если и пересекался с Ханной в школе, то явно не в качестве соученика. Володя попытался пошутить на эту тему, но вышло неуклюже. Еврей сделал вид, что не заметил, и представился Александром.

Из салона микроавтобуса выглянул Ян и посторонился, пропуская внутрь Таню. Лицо у него было напряженное.

Страх? Ненависть? Отвращение? Понять Володя и не пытался. Он вообще старался сейчас не рефлексировать, любая мысль сворачивала к рефрену: «То ли мы вообще делаем?». А вокруг (он чувствовал) клубилось такое, что впору самому записываться в конспирологи и надевать шапочку из фольги.

Очень жаль, что изнутри окна микроавтобуса прозрачные. И очень хорошо, что за всю дорогу в салоне никто не заговорил. Только Ханна на переднем сидении перебрасывалась с Александром ничего не значащими фразами.

Доехали быстро и без пробок.

Володя собирался выйти первым, чтобы подстраховать Таню, но Александр остановил.

— Подождите, Владимир. Чтобы недомолвок не было… Мы держим на контроле эту часть… ситуации. Вот, Ян… Борисович не даст соврать. И самая оперативная статистика по всем странам тоже у нас. Вы, мне кажется, имеете право получать важное. Можно напрямую, но через Аню… Никто не возражает, я думаю.

Никто и не возражал.

Они спокойно вошли в дверь без вывески, прошли безликий холл (никто не предложил оставить верхнюю одежду в гардеробе, надеть бахилы), Ян толкнул дверь кабинета, тоже никак не подписанную.

Тетка в кремовой униформе —лицо знакомое, кстати, — вежливо поздоровалась, протянула Володе и Тане по стопке листков и две немного необычного вида гелевые ручки. Володя заикнулся было, что у него своя, но тетка сообщила, что на бланках получится писать только этими: «Сами понимаете, защита». Затем Тане предложили пройти в смежный кабинет. Не для анализов или чего-то медицинского: «Мы просто должны зафиксировать уровень изменений, это недолго».

Ханна и Александр тоже заполнили одну на двоих форму добровольных свидетелей.

— Забыла тебя спросить, — Ханна развернулась к Яну, — ты в «земляне» часом не записался? Рассказывали мне, как ты митинговал спьяну.

— Не записался. — Ян воспринял вопрос совершенно спокойно. — Но они кое в чем правы, не находишь?

Ханна не находила и уже собиралась сообщить об этом, но Ян ретировался к кулеру с водой. Он, вообще-то, был нормальным парнем, одно что — Борисович. Любил свою дурацкую собаку, Таню, несмотря на обстоятельства, все равно считал «нашей Таней». В общем, не получалось устроить маленькую истерику с шипением и ядовитыми плевками. А хотелось.

— Помнишь тот лаз в подземелье? — Александр заслонил ее от всех возможных взглядов.

Это было их общее воспоминание, очень интимное, не в сексуальном, а в близкородственном смысле. Так иногда случается, и не важна становится ни двадцати с лишним летняя разница в возрасте, ни прочие разъединяющие факты и факторы.

Девятилетняя Ханна, в общем, не была пацанкой, чтобы гонять со сверстниками — мальчишками по их мальчишечьим делам, но как все дети всех времен и народов тянулась к удивительному и таинственному.

Удивительное и таинственное настигло ее почти рядом с домом бабушки и дедушки. То ли в результате неких земляных работ, то ли так просто, в традиционном для старого Питера дворе-колодце, где Ханна любила играть, расселась земля, открыв внимательному детскому взгляду настоящий лаз в подземелье (передачу о тайнах подземелий она только-только посмотрела по телевизору). Девочка честно крепилась три дня, а на четвертый, вооружившись фонариком, аккуратно пролезла за ограждение, осторожно спустилась и сделала шаг навстречу неизвестному. Второго шага она делать не собиралась, но нога поехала на щебне. В сводчатом кирпичном коридоре было ровно так, как показывали по телевизору, или даже лучше, потому что по-настоящему. Батарейки в фонарике новые. Мелков, чтоб отмечать на стенах свой путь, — целая коробка.

Дальше стандартная история о ребенке, который полез не туда, провалился еще более не туда, и его всем миром спасали и спасли, слава богу. Спаситель — парень лет тридцати — на все вопросы пожимал плечами. Шел. Нашел. Вывел. Где вывел? Да вон там. Вы не ходите, там обвалилось, опасно.

Парень хорошо умел держать лицо, а девочка ничего необычного и не видела. Не было там ни сошествия Духа, не какой-то другой херни, просто в один момент затхлые, с текущей по ногам водой каменные катакомбы показались ей очень знакомыми, она увидела розовый солнечный зайчик на стене и потащила взрослого за собой. Кто-то массивный в эту щель не протиснулся бы, а ребенок и тонкий в кости Александр прошли легко.

— Как ты думаешь, — спросила Ханна, — почему ящерицы?

— Это карет, — быстро ответил Александр. — Мы все думаем, что это карет. Наказание.

— Кому? За что?

— Не знаю. Карет в переводе на русский — отсечение. Может означать отлучение от своего народа, преждевременную смерть, изоляцию. Отдельные евреи склонны высказываться в стиле «землян». Их можно простить. Комплекс богоизбранности, все такое. Но я тебе как еврей еврею скажу. ОН знает правду, и на НЕГО можно положиться. Я это еще там, под землей понял.

— А контора как думает?

— Как обычно, кусает собственный хвост.

***

Александр собирался доставить их обратно до дому, но Таня решительно отказалась и уболтала Володю с Ханной ехать на метро. А что, до часа пик далеко, теплая куртка и связанная Ханной долгими ночными дежурствами шапочка пастельных тонов с длинными ушками надежно скрывают все, что имеет смысл скрывать.

На эскалаторе ей даже стало лучше. Смог, снег, грязь остались там, наверху. Чем глубже, тем ближе к чистому, первозданному. «Глупцы думают, чистота наверху, в небе, но там просто холодно и нечем дышать. Учителя…» — Таня вздрогнула и оттолкнула от себя мысль. Это не ее мысль! Точно не ее. Неужели правда то, что говорят про ящериц, про нее?

И вдруг все стало на свои места. И вспомнилась сказка, которую Айна рассказывала Кычу в ее сне. То есть, наверное, Айна, наверное, Кычу, раз уж разговор шел о Нагах. Однако сон был не таким, как «телепортации» (Таня решила для себя использовать именно это слово). Просто сон. Просто голоса:

— Змеи? — спросил мужской голос. В голосе явно сквозила ирония.

Ответила девочка, или женщина с очень молодым, практически детским голоском. Еще у нее был акцент. Но у Айны он тоже был.

— Змее-и — нет. Не учились, уползали. Люди — да. Когда стали… получились от обезьяны, не знали, что делать. Стояли на берегу пустые. Горели. Женщины плакали. Мужчины ломали ветки. Наги пришли. Смотрели. Один стал как люди и вышел из воды. Он сказал: «Я знаю вашу беду». Он сказал: «Пусть смелые мужчины войдут в воду, и смелые женщины пусть войдут в воду». И другие наги сказали: «пусть войдут». Пять женщин вошли и семь мужчин бросили ветки и вошли. Тогда наги научили мужчин любить женщин так, чтобы было хорошо и рождались дети. А женщины получили от Нагов ценности. Детей.

— А без Нагов никак было? Вот животные справляются.

— Ты не слушал. Змеи уползли. Другие все ушли тоже.

Вагон завывал. На стене тоннеля сплетались и расплетались в змеином танце толстые чешуйчатые кабели. Поверх них отражались в стекле прижавшиеся друг к другу бедрами Ханна и Володя. Вероятно, ей уже можно было начинать считать себя Нагом.

***

Телефон завибрировал в кармане, когда поднимались по эскалатору. Звонила Юлька, которая сегодня тоже должна была отдыхать. Собственно, непонятно, с чего она вообще ему звонит.

— For God’s sake! Piss off! Ахтунг! — понеслось из трубки без всякого предисловия.

— Что-то случилось? — осторожно спросил Володя.

И Юлька рассказала, что вот это самое и случилось, о чем она говорит:

— Начиналось нормально. С утречка собрались. Тебя, кстати, не ждали, поскольку босс сказал не ждать, начинать самим. Да в принципе и начали уже. Олег и Кирюха как обычно спорят. Что-то про космос и драконов, я не вслушивалась. Я им прямо говорю, что в космос не полечу, у меня с собакой гулять некому.

Поржали. И тут заходит босс и с ним еще двое. Босс говорит, что вот она наша дрим тим, троих нету, но и без них хорошо. Один из этих motherfucher говорит, нет, без Владимира Николаевича плохо — я еле врубилась, что он это так тебя обозвал. Думала Федор его пошлет подальше, а он только руками развел. Нету, говорит, Владимира Николаевича. И сам, такой, тоже выходит. А эти остаются. — Юлька в трубке перевела дух. — Один — нормис, типа модель агента спецслужбы, типа Иван Петрович Смит, другой — один в один Коул Тернер — демон из старых «Зачарованных». Оба улыбаются, здороваются. Агент напарника локтем в бок тычет и велит пруф предъявить. Тот — нет проблем — достает красную книжечку с надписью: «Агент КГБ». «Все понятно?» — спрашивает. И ну втирать, что пришли они неофициально, что нам надо дружить, как дружат все люди доброй воли. Вот, Валентина Сергеевна с ними уже дружит…

— Кто дружит?

— Ну эта грымза, которая вместе с тобой в конкурсе. Оказывается, они уже связались с ней и рассказали… в смысле, намекнули. Короче, вот список пожеланий, ознакомьтесь на досуге.

Олег в тильке весь, начал бубнить, что мы делаем фантастику и ни за что не отвечаем. А демон ему: «Фантастика сегодня очень важна, и точка».

Они еще о разном поговорили, а тут Кирюха наш встает весь такой отважный и спрашивает: «А если вам не понравится, в тюрьму посадите?» Демон в ответ удивился так — мол, какая тюрьма, мы просто поговорить… Попрощались и ушли.

Мы сидим, молчим. Потом Олег ящик стола выдвигает, щелкает там, ну, ты знаешь, и грустно говорит: «На автомате запись включил. Лет пятнадцать назад такой материал бы получился». А потом к нам сама эта Валентина Сергеевна пришла…

— Так, Юлька, стоп! — вклинился в монолог коллеги Володя. — Мне сейчас руки нужны. Давай, я до дому дойду и перезвоню.

— Секунду еще подожди, — заторопилась Юлька. — а можно я просто к вам подъеду? Ты не думай, я все понимаю. У меня у самой дядя… Мы его навещаем.

— Услышал. Повиси секунду.

Володя прижал телефон к пальто и поднял взгляд на Ханну. Она пожала плечами:

— Когда б ни умирать, все равно день терять.

— Тань, — позвал Володя жену. — У нас завтра начинается все. Может, еще обдумать надо, а тут гости?

— Пусть, — сказала Таня, глядя как по синему небу проносятся грузовые, груженые снегом облака.

***

Через час Юлька уже сидела на кухне, грела руки о кружку. Таня не дождалась, ушла спать. С некоторых пор сопротивляться засыпанию получалось хуже и хуже. Володя торчал у отдушины с сигаретой, но закуривать не спешил. Ханна забралась с ногами на подоконник и медитировала на булочку. Юльку она как бы и не слушала, но это, если не знать Ханну.

— Эта Валентина Сергеевна, представь, еще какой-то «белый дом» защищала. Она, правда, не сказала от кого, видимо подразумевалось, что мы знаем. Я вообще не поняла, как ее отобрали. Заявка — полный лейм, она сказала, я забыла. А остальное — про криповый КГБ. Ее туда на допросы таскали еще до ледникового периода. — Юлька укусила булочку и тщательно прожевалась. — Представляешь? — спросила она.

— Представляю. — Володя, так и не закурив, убрал сигарету в пачку. — А зачем она вообще приходила, она не сказала?

— Сказала… что восхищена твоей заявкой, очень хочет познакомиться и что-нибудь еще из тебя почитать.

— И вы не выдали ей все пятьдесят два тома моего собрания сочинений? Ну вы изверги!

— Мы такие… — Юлька посидела еще, болтая о разных разностях. Вырулила на визиты к дяде, но забуксовала. Ей нечего было сказать, кроме того, что дядя — ящерица. Юлька никак к этому не относилась. Она была из поколения очень легких людей. Она избегала всего, что может вызвать даже тень дискомфорта. Мозг ее просто переставал думать в неприятную сторону. Вот и сейчас… перестал.

Она распрощалась и выпорхнула, не переставая щебетать, кажется, уже с кем-то по телефону.

Володя запер дверь и вытер со лба нервную испарину. Ханна слезла с подоконника и пошла к нему, теребя ворот домашней рубашки. В фильме хорошего режиссера это была бы красивая и пронзительная сцена. В жизни же — слишком много подробностей и ненужной суеты. Стоило бы просто пойти в комнату к Ханне и просто трахаться, как они делали тысячу раз, а не сдирать судорожно одежду в холодной захламленной ванной, искать друг друга и промахиваться, находить и остервенело мять, и впиваться. Финальный кадр — замерший в своих тенетах паук, когда-то второй, а теперь четвертый постоянный обитатель квартиры. Обижать домашних пауков — плохая примета. Это все знают.

— Мне эта девушка не понравилась, — сказала Ханна, когда они снова переместились на кухню.

— Отчего?

— Я заметила, что ей уж очень хотелось увидеть ящерицу. Она же просто из штанов выпрыгивала, как ей хотелось. Все остальное — фуфло. И про дядю врет.

— Лучше уж пусть врет.

***

Утром Таня приняла таблетку, и ничего не произошло. Все трое знали, что так и будет, но почему-то ждали. Ханна осталась дома и обещала чуть что звонить. Так, собственно, и договаривались накануне.

К середине дня Володе стало невыносимо видеть коллег. То есть невыносимо персонально Юльку. Остальные просто раздражали. Собираясь на обед, он наврал Кирюхе, что будет деловая встреча, а сам просто пошел в «Тарелку», надеясь, что никого даже близко знакомого не встретит. И поначалу даже не придал значения, когда к столу подошла совершенно незнакомая женщина лет шестидесяти. Остановилась, подождала, пока Володя закончит набирать сообщение Ханне.

— Здравствуйте, Владимир Николаевич. Извините, что так бесцеремонно, но вы вчера не пришли, а мне необходимо с вами поговорить. Я вас сразу по фотографии узнала.

Надо было немедленно послать ее подальше. У Володи имелось достаточно уважительных причин сделать это. Валентина Сергеевна — к гадалке не ходи, это она — ему ни сват, ни брат. Но и коллеги не правы. Никакая не грымза. Опрятная. Следит за собой. Брючный костюм. Сапоги на каблуках сантиметра на два выше, чем принято по возрасту. На защитниц Белого Дома не похожа. Интересно, это вчера она ломала комедию или сейчас? Такая загадка уже стоит разговора.

— Вы присядете? — Володя сделал галантный жест.

Она не менее галантно поблагодарила и приняла приглашение. Села и улыбнулась с легкой иронией.

— Вы меня — простите за жаргон — сейчас прокачиваете, да? Не надо. Я сама все расскажу. Во-первых, я негр…

Валентина Сергеевна в несколько емких и точных фраз пояснила, что имеет в виду. Родилась, училась, окончила. Норой Галь не стала. Достоевским тоже. В мире, где профессия редактора-корректора не выдержала рыночной конкуренции, перебралась в нишу бульварного чтива. Сначала только переводного, потом без разницы. Роман Донцовой на спор за неделю — это для души, для амбиций. Серийные книжонки про неубиваемых брутальных идиотов до определенного момента неплохо кормили. Потом наступило теперь. Рассказать, сколько человек в Питере могут прокормиться литературным трудом?

— А во-вторых? — спросил Володя. Он любил подпустить эту шпильку, если человек начинал перечисление, но увлекался и забывал.

— Во-вторых, давайте дружить. Мне действительно нравится проект Мартина, но мою придумку пипл не схавает. Простой быт, маленькие радости и горести. Битва за урожай, любовь-морковь, а песни льда и пламени — только отголоски на горизонте. Такой сериал соберет своего зрителя, я уверена, но быстрого выхлопа точно не будет, продвижение трудное… Никто не возьмется за такое.

— Валентина… э-э… Сергеевна, — Володя не забыл отчества, просто и сам попытался представить себе мирный труд андалов, ройнаров и первых людей, и его внезапно захватило, — скажите, вам действительно понравилась «Игра престолов»?

— Да, как ни странно. Я сначала включала сериалы как фон для работы. Музыка отвлекает, а это нет. Потом втянулась в сюжет. Вы знаете, кстати, что главред «Знамени» Чупринин для релакса читает фантастику. Я смотрю «Игру престолов». Пробовала читать исходник — не смогла. Вы только Мартину не говорите, ладно… — она снова улыбнулась.

— Хотите угадаю, кто ваш любимый персонаж? — Володя тоже улыбнулся.

— Рискните.

— Карлик, само собой. Это не я придумал. Читал психологические выкладки по аудитории. Мы уже спорили, стоит ввести в сценарий очень высокого человека, или нет.

— Не стоит, пожалуй. Тоже психология. Долго рассказывать, а у вас, наверное, обед заканчивается. Так вот, — она посмотрела задумчиво, — сама я намерена выйти из гонки, но, если вам нужна помощь, виденье, совет… Редактор и переводчик в конце концов…

Володя поболтал в стакане остатки какао.

— Мне очень помогла моя жена, — он поднял глаза. — «Игра престолов» — ее фишка. Бредила этим миром, придумывала фанфики.

Он слукавил немного насчет бредила. Сериал пошел в год, когда они с Таней поступили каждый на свой факультет. Володя тянул и смотрел с торрентов все подряд, а Таня всерьез занималась медициной. «Игра» стала своеобразным стержнем, ребром жесткости, путеводной нитью.

Это, впрочем, тоже не было полной правдой. Полной было только то, что идея жить вместе, стать мужем и женой тоже возникла посреди обсуждения перипетий жизни Баратеонов и Ланистеров.

— Ты закончила «Игру Престолов»? — спросил Володя.

— Увы.

Они сидели на мостках на берегу маленького потаенного прудика. Таня сняла туфли, и болтала ногами в теплой после дождя воде.

— Моя воля, я бы написала продолжение. Только про наше время. И можно без магии, кстати. Драконы пусть будут, а магию не хочу…

Рассказывать это Валентине Сергеевне он не стал. Просто сказал, что потом жена заболела.

— Две мои подруги тоже. — Спокойная полуулыбка Валентины Сергеевны не изменилась, не стала маской сочувствия-понимания, как давеча у Юльки. — Одна умерла быстро. Кажется, в Ленинграде это была восьмая смерть ящерицы. Вторая сейчас на Рубинштейна. Думаю, вы знаете, что там.

— Мы… — Володе не хотелось ни врать, ни говорить правду, — пока держимся…

Вечером Ханна неловко отчиталась за свое «дежурство»:

— Была спокойна. Дважды поела, даже немного поговорили. Я призналась, что запираю на все замки, когда выхожу.

— А она?

— Посмеялась. Напомнила, кто она по профессии, и, что мне никогда не предусмотреть все возможности самоубийства. Она, кстати, вспомнила, куда собиралась уйти тогда.

— Я догадался, что на Рубинштейна… Сдаваться на опыты.

После работы, по дороге он купил в новом киоске еды на вынос салат с брусникой и маринованными шишками. Очень похожий они с Таней ели, когда ездили отдыхать в Карелию на озера. Вдруг Таня поест. Вдруг вспомнит и порадуется.

По «настоящему мистическому» сплошняком шли передачи про ящериц. Агрессивные, научные, конспирологические. Конспирологических было больше. Прямо сейчас обвиняли космонавтов. Принесли заразу! Некий «астронавт» Бейл Симонс, говорил, что сам видел, как потом блестели скафандры участников выхода «на грунт»… На очереди, судя по всему, были нацисты и полая земля. Какое счастье, что конспирологи не читали Володиного тезку, профессора Обручева. Его подземные динозавры точно не оставили бы равнодушными «землян» и им подобных.

Почему никто не считает, что ящерицы добрые? Или усталые? Или грустные? Если Ханна права, Таня сегодня чувствовала себя по-другому. Если прав Володя…

Лекарство от боли

«Южная Польша — одно из красивейших мест России», — раз за разом повторял про себя Кыч фразу, читанную у Николая в «Записках кавалериста». Фраза давала ритм — ритм помогал не хромать. Быть слепым, хромым, увечным здесь нельзя — рано или поздно это привлечет внимание молодчиков из шуцманшафт, и конец.

Смерти Кыч не боялся, просто предпочитал оставаться живым. Это был его личный манифест, единственное, что он мог противопоставить эпохе. Эпоха победит, но она сможет сделать это только один раз, на его же счету уже десятки решительных побед.

«Южная Польша — одно из красивейших мест России». Гумилев всегда был изрядным романтиком. Даже на войне. Впрочем, война — она вообще для романтиков. Революция — для романтиков. Потом это их убивает, но прежде смерти дает пищу и силу.

Романтик Блок был увлеченным красным чиновником, и это не умаляло его поэзии. Романтики Владимир и Сергей… Хорошо, не дожили до этого нового, куда уж как романтичного времени. Полифем в двенадцатом году сбрасывал Кыча среди прочих с парохода современности. Оказаться за бортом в компании Пушкина и Бальмонта было не страшно.

Сережу было искренне жаль. Постамент прижизненного классика водрузили на голову, и шея не выдержала.

«Южная Польша…». Кыч не собирался никуда уезжать. Его предки выбрались из глубины сибирских руд и обосновались на берегах Невы еще при Елизавете Петровне. Он не уехал в двадцать четвертом, когда окончательно разогнали Институт Живого Слова и уезжали последние, кому незачем было оставаться. Кыч тогда учительствовал в школе рабочей молодежи при Путиловских заводах, переводил и редактировал то, что подкидывал Чуковский. Он настолько отгородился, что прежние собратья по литературному цеху, закрепившиеся в новой жизни, даже не пытались свести с ним счеты. Однажды с наслаждением вымарал собственное имя из какой-то статьи про символистов. Рассказал Корнею. Корней хохотал до слез. Корней единственный понимал философскую природу затворничества Кыча и дразнил его собственноручно состряпанной дразнилкой: «Кыч — Сыч, на нас не бычь!».

«Южная Польша — одно из красивейших мест России». Какая чудовищная ирония судьбы — полтора года скрываться у поляков от Советов только для того, чтобы не пустить польского мальчишку погибнуть в первый день немецкой оккупации во время еврейского погрома.

Пройти оставалось совсем немного, но место плохое, ни одной подворотни, когда сзади раздалось тарахтение мотоциклетки, потянуло бензиновым дымом. Молодой немец-патрульный проорал обычную свою фразу про аусвайс. Остальных слов было не разобрать из-за тарахтения и чудовищного швабского акцента. Кыч ответил на своем классическом немецком, из-за которого его однажды чуть не расстреляли, приняв за еврея. Он вынул документы, приготовился давать объяснения, но мотоциклетка газанула и унеслась. Да: «Южная Польша — одно из красивейших мест России».

Весть, что оставаться больше нельзя, принес Геннадий. С некоторых пор он служил по Наркомату просвещения и уверенно шел вверх, обласканный Луначарским. Дважды пытался устроить выезд Кыча в Париж, но в первый раз не сумел преодолеть баранье упрямство друга, во второй — включить в состав делегации Айну.

За девять лет из узкоглазенькой оборванки девочка превратилась в девушку без ярко выраженных национальных признаков. Даже черные волосы чернели теперь не совсем по-азиатски. Ее ум как губка впитывал языки, но никакой склонности к языкознанию, а также всем естественно-историческим и социальным наукам она не питала. Кыч имел гипотезу, что подсознательно Айна сторонится всего, что имеет отношение к видимой стороне мира. Сдав экстерном школу, она устроилась мыть пробирки в Женский медицинский институт, поступила в него по рабочей путевке, очень скоро была замечена профессором Заболотовым и с головой ушла в мир микробиологии. В двадцать девятом в числе любимых учеников профессора должна была ехать вместе с учителем в Киев, но нашлась завистливая падла и написала донос.

А тут еще и Геннадий принес весть, что большевики взялись за чистку новейшей истории литературы, и Кыч из немотствующего затворника становится опасным свидетелем…

Кыч свернул на Зигфридштрассе. Отсюда до здания бывшей гимназии имени королевы Ядвиги, куда нацисты перенесли институт Вайгля, оставалось всего ничего. При Советах идти было дальше. Удивительно, как много можно успеть передумать за дорогу. Жаль, что думается теперь большей частью о прошлом. А о звездах, вселенной, обо всем, что спасало от меланхолии в голодном-холодном Петрограде — нет.

Во Львове спасла микробиология (письмо Заболотного к польскому коллеге), непохожесть Кыча и Айны ни на нынешних красных русских, ни на эмигрантов начала двадцатых, а также карма, в том странном ее изводе, в какой верила девочка. В первую очередь карма. Осенью тридцать девятого, когда Советы догнали и здесь, они спаслись снова, и еще раз в июне и июле сорок первого…

Теперь Кыч шел кормить вшей. И в этом тоже было что-то от кармы, в которую увязывались и окопный тиф четырнадцатого года, и Айна, и оставшаяся в Петрограде Полонская, и юный подпольщик Херберт, такой же как он, Кыч, вшивый доярщик.

Дома — они ютились в полуподвале, на который не позарились ни та, ни другая оккупационные власти — надо будет постараться убедить Айну перестать участвовать в кормлении. Рудольф — святой, конечно, но в этом и есть проблема. Святые редко думают об отдельных людях. Надо будет обязательно ее убедить. Сказать: ты — ученый, сказать: генералы не кормят вшей в окопах, а если кормят, значит война проиграна. А она ответит, что я не прав. Сам Вайгль и его жена — кормят. Рудольф уже переболел тифом дважды, и ничего. Риккетсу, Провачеку, Бакоту, Вейлю повезло меньше. А самое главное, сказать: у тебя совсем нет аппетита. Даже в Клайпеде, а там было страшнее, у тебя был аппетит уже на следующий день. «Я в порядке», — скажет она и улыбнется. И все.

Кыч никогда в жизни не умел чувствовать такой уверенности в себе и мире, какую испытывала она. Просто наказывал себе верить. Как тогда, в двадцатом, когда поверил Айне, что жена не канула под черный невский лед. Две короткие фразы удалось разобрать тогда. «Она жива» и «Там тепло». Несколько раз повторила, чтобы взрослые запомнили и смогли понять.

Вдоль Зигфридштрассе развесили красные полотнища со свастиками. Ночью кто-нибудь из подпольщиков опять прокрадется портить, снова будут облавы. Только разве молодым объяснишь?

Тогда, в ночь на тридцатое июня, они засиделись с Вацлавом, обсуждая Корнея и Уитмена. Стайка юных дарований, коих Кыч обучал языкам, почтительно внимала, или делала вид. И вдруг крик.

Взрослые еще только поднимались, а Збигнев уже торчал в окне, затем также мгновенно скатился и рыбкой бросился в дверь, но тут уже был уловлен Кычом. Что бы ни происходило снаружи, выпускать парня точно нельзя.

— Пусти меня ты, фашист! Я тебя ударю! Убью!

— Ударь, убей! — орал в ответ Кыч. — Не увижу, как убьют тебя и всех здесь! — Он растопырился в дверной нише так, что пройти можно, действительно, только убив.

— Женщина… — очень тихо, но все услышали, сказал Вацлав. — Они облили ее чем-то и зажгли…

***

Утром мимо их окна прошли красивые женские ноги. Если выглянуть в окно, становилось видно больше. Красивые, румяные девушки в венках и цветастых юбках шли встречать Вермахт. Румяные караваи на вышиванных полотенцах в лучах низкого еще солнца отливали кровавым багрянцем.

«Остальное пусть пишут историки, — думал Кыч, — когда-нибудь ужас закончится. И придет пора записывать, чтобы ужас не повторился. Мы же не выдержим еще одного повторения, это видно уже сейчас. И если меня спросят, я честно расскажу все, чему был свидетелем».

Збигнев долго не общался с Кычом. Кыч не настаивал, понимал. Збигневу, чтобы понять, пришлось увидеть гетто, и рвы за городской окраиной, и соседа Марека, забитого насмерть прикладом только за то, что мама Стеша дала первенцу апостольское имя.

Кыч продолжал подпольно учить, но это не приносило ни денег, ни пропитания. Айне неплохо платили. Давали богатый институтский паек, получив который она закусывала губу и не глядя отдавала сверток юным подпольщикам. Те — сами прозрачные от недоедания — тоже не разворачивали. Сначала. Потом разворачивать пришлось. После одной перехваченной передачи СС устроили показательную чистку в институте.

Рассказывая это, Айна тряслась, как в лихорадке. Кыч и читал, и сам видел, как такая нервная лихорадка в считанные дни убивала крупного, никогда не голодавшего человека.

Он устроился доярщиком сам, уговорил еще двух бывших преподавателей университета и не стал отговаривать Збигнева, как только узнал, что кормящим вшей выдавали «кеннкарте» —специальный аусвайс, позволявший почти свободно перемещаться по городу. Риск заразиться на фоне этого казался сущей малостью.

— Немцы распорядились брать в доярщики детей, — говорила Айна. — Я не хочу выдержать.

— Там сладкий чай, — успокаивал ее Кыч, — И тепло.

— И боль. И чесотка.

Кыч вздыхал. Для него Айна всегда оставалась маленькой девочкой, нуждающейся в постоянной опеке. А ведь ей уже за тридцать, она настоящий ученый и борец, каких поискать…

В лаборатории людно. Кыч знал уже многих и гордился этими знакомствами, пожалуй, больше, чем былым приятельствованием с потрясателями умов и душ петроградской богемы.

Соседом Кыча по лавке был президент Польского математического общества Стефан Банах. Гирлянды коробочек со вшами охватывали отечные икры математика в три ряда.

За матерчатой отгородкой невидимый голос пана Кройца рассуждал о влиянии великого Сигизмунда на психологическую науку и грядущий ренессанс. Главное, что есть кому продолжать! Взять хотя бы его дочь Анну. Она, конечно, больше педагог, но ее недавняя работа про эго и механизмы защиты более чем достойна…

Кыч думал, если мир не рухнет, надо обязательно написать книгу. Должен найтись талантливый литератор, желательно поработавший газетером, но с большим добрым сердцем, чтобы получилась не слезница, а про подвиги, звезды и вселенную. Был, кажется, среди имажинистов талантливый парнишка, написавший лирический поминальник «Игра в прятки». Он бы смог, но красные наверняка его уже расстреляли.

В лабораторию рука об руку вошли еще двое вшивых доярщиков из смены Кыча — профессор Ромер и дирижер Строкачевский.

Кыч разулся, закатал штанины. Подошла пожилая медсестра, которую по сродству со зданием все звали святой Ядвигой.

— Как там Анна? — спросил Кыч. — Вы знаете, она совсем перестала есть. Вчера вообще ничего.

Ядвига успокаивающе поцокала языком и прицепила Кычу первую гроздь коробочек.

— Так, я упрошу пани, — сказала она тихо. И что-то еще добавила на неизвестной Кычу церковной латыни.

С того дня стало как будто проще. Или это Кыч уговорил себя. Или, как говорила Айна, перестал биться в распахнутые ворота пагоды света. Не сейчас говорила, конечно. До войны.

Сейчас в два часа ночи ее привез черный Хорьх, и это было тревожно. Обычно, задержавшись до комендантского часа, Айна оставалась в институте.

— Что случилось? — Кыч зажег свечу и пошел возиться с примусом.

— Не жги керосин. Не буду ничего. Долго не буду. Нельзя теперь.

— Заразилась? — спросил Кыч, обмирая.

— Нет… Не тем…

И она рассказала, что сегодня они с Вайглем ездили в гетто, организовывать забор крови. Все было как обычно, неучтенную вакцину тоже удалось передать. А потом герр Фольц пригласил всех на ужин. Была утка в вине. Фисташковое мороженое. Танцы. Теперь надо долго поститься.

Было еще кое-что.

Это вспоминалось и забылось в голодном Петрограде двадцатого. И сейчас, в львовском гетто сорок второго, вспомнилось снова. Черные провалы ртов умерших и умирающих напоминали о доме. Том, самом первом. Только дома черная улыбка была у мамы. У всех взрослых женщин была черная улыбка. Айна ждала, что у нее тоже будет. Оставалось пережить одну зиму до того, как старухи начали бы втирать в губы жирную сажу, надрезая кожу маленьким костяным ножом. Голод и война справлялись так. Без сажи, без поющих тайную песню старух.

Львов спал или притворялся, Львов прислушивался. Кыч не прислушивался ни к чему. Он накинул пиджак и вышел в тихую украинскую ночь. Ему не хотелось больше цитировать расстрелянного Гумилева. Хотелось орать, как орали подвыпившие парни на улицах ночного Петрограда. Наверное, и сейчас орут, назло войне и блокаде.

— Ты меня бы накормила, я не ел три дня, — прошептал он, и, изменив тембр шепота, изобразил рефрен — удвоенное: «Он не ел три дня!» — Ты меня бы полюбила — полюби меня!

За плечом послышалось дыхание Айны.

— Бодхисаттва Акашагарбха — сказала она тихо. — Я думала, что забыла, а слова все здесь. Представляешь, внутри каждого живого существа есть такое… пространство, которое невозможно уничтожить или как-то ему навредить, ведь в нем нет преград, не за что зацепиться, некуда нанести удар. Надо поместить туда моего ребенка. Он уже есть. Но ему придется подождать, пока закончится эта Кали-юга…

***

«Херберт Збигнев» — быстро, пока не стерлось, записала Таня в своем блокноте. Ей очень хотелось уличить «телепортацию» в обмане. Она готова была снова сидеть в сети, искать, расследовать. Правда, знала она и то, что порыв быстро пройдет, надо ловить момент.

Глава VIII. Habent sua fata libelli^{^[16]}

Под утро Володя вспомнил, что его удивило в стопке купленной эзотерической макулатуры. Он бы заметил сразу, фанатеть по «Пикнику» ему доводилось. Даже не столько фанатеть, сколько эпатировать барышень сакраментальным: «Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать». И так до финального мема про «счастье для всех даром». Даже Таню этим доставал. И Ханну, но только спьяну.

Следом вспомнился магазинчик «Книги для больших и маленьких» на Богатырском. В былые годы Володя водил туда гостей северной столицы, чтобы показать настоящего живого сына братьев Стругацких. То есть, конечно же не братьев, но Стругацкие настолько воспринимались как единое целое, что…

Володя встал, тихо, чтобы никого не разбудить, добрался до антресоли, выкопал нужную брошюру. Да, так и есть, пиратство в чистом, незамутненном виде. Обложка мягкая, печать мелкая.

Читать заново насквозь не было нужды. Володя пролистал, нашел и пробежал глазами несколько любимых мест, и тут на полдороге к золотому шару наткнулся на фрагмент, который прежде его не трогал, а сейчас —кулаком под дых.

«Рэдрик смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Он вспомнил. Это было ночью. Он проснулся от такого же звука, тоскливого и длинного, обмирая, как во сне. Только это был не сон. Это кричала Мартышка, сидя на своей постели у окна, а с другого конца дома откликался батя, очень похоже, так же длинно и скрипуче, только еще с каким-то клокотанием. И так они перекликались и перекликались в темноте – век, сто лет и еще сто лет»^[17]. Стало так невыносимо жалко себя, Таню, Ханну, вообще всех, кто уже ушел или сейчас уходил обиженный. Он дотянулся до бутылки и сделал несколько больших глотков алкоголя.

Утром после таблетки Таня впервые за долгое время попросила ноутбук. Ханна немедленно протянула ей свой планшет, но Таня покачала головой.

— Мне нужна клавиатура и мышка. Тачскрины меня больше не понимают, извини.

Володя сбегал в комнату и приволок коробку, где дожидались оказии отправленные в опалу, но еще живые электронные устройства, распотрошил, вытащил здоровенную шестнадцатидюймовую «ленову», мышь, провод зарядки. Завел, вбил пароль вайфая, сверяясь с бумажкой на холодильнике. Ханна раскатала бамбуковую штору. Утро было не по-ноябрьски ярким.

Ноут жужжал и поскрипывал, накачивая обновления, без которых ну никак нельзя залезть порыться в интернете.

— Тань, — позвала Ханна с подоконника. — А ты сама отслеживаешь изменения?

— Да. Те, которые мешают.

— А как это?

— Как… Помнишь, ждали фильм «Трудно быть богом»? Новый который. Старый, если верить Володе, совсем говно. Дождались, посмотрели. Хрень и хрень. Типа режиссер хотел снять, как бы там на этой планете все было на самом деле.

— Помню, — перебила Ханна. — Вместе же спорили.

— Так вот: я сейчас — это «люди икс», только «по-настоящему» и без суперспособностей. Могу раздвоенный язык показать. После завтрака. Его обратно собирать долго и больно. Не представляю, как ящерицы комаров глотают.

Володя подумал, что сегодня у них тут однозначно день Стругацких. Счастье, что девушки их почти не читали. Ему-то память услужливо подкинула и «малыша» — человека очень похожего на человека. У него тоже не было способностей, не считая способности выжить на чужой планете и колышущихся на горизонте «усов». И главную трагедию «Полдня», трагедию доктора Костылина, который, если не подводила память на цитаты, «знал наверняка, знал с самого начала». Не надо было любить фантастику, но теперь поздно пить боржом.

Ноут, наконец, выказал готовность сотрудничать. Таня подтянула его ближе к себе и набрала запрос. Клавиши были неприятны на ощупь, как липкая разлагающаяся резина старых воздушных шариков.

Интернет откликнулся сразу. От него тоже исходило ощущение липкого и разлагающегося, но это пофиг. Работает, и ладно.

Итак, Херберт Збигнев. Да, есть такой. Поэт. В годы немецкой оккупации Львова кормил вшей, занимался в подпольном университете, окончил школу подхорунжих, служил в подпольной Армии Крайовой, был ранен. После войны писал, сотрудничал… Бродский его переводил.

— Нашла. Он действительно существует, — сказала Таня.

— Кто? — спросил Володя.

— Збигнев. Херберт. Поэт.

— Из Чехии?

— Из Польши.

Она потянулась курсором к ссылке. Интересно же, как его переводил Джо. Только вслух пробовать не стоит. Говорить репликами она могла так, что проблемы с речью не бросались в глаза. Речь в глаза — смешно. Произносить поэзию не получалось совсем. Стало иначе работать сердце. Другой ритм. Ну, что там у Бродского:

Когда старший мой брат

воротился с войны

во лбу его серебрилась

звездочка а под нею

зиял провал

осколок шрапнели

задел его под Верденом

а может быть при Грюнвальде

(а он не помнил деталей)

он подолгу болтал

перемешивая наречья

но предпочитая всем

язык истории

задыхаясь он поднимал

припавших к земле в атаку…^[18]

В голове слова звучали, только странно двоились, отдавались щелкающим польским, наверное, эхом.

— Он тебе снился, да? — спросил Володя.

Таня кивнула рассеянно. Весь ум ее был сейчас сосредоточен на солнце, неумолимо раздвигавшем бамбуковые спицы, чтобы попасть сюда, в зачем-то ограниченное людьми пространство кухни.

Володя хотел спросить еще, но его телефон издал вдруг омерзительный болотный звук.

— Что это? — спросили Таня и Ханна синхронно.

— Это мать. Требует, чтобы навестил Рыбникова и поступил в его полное распоряжение. Грозит отлучением от груди.

— От чьей?

— От метафизической. — Участие Тани в разговоре перевесило бешенство, накатывавшее всякий раз, как мать напоминала о себе.

— Сходи, — предложила Ханна. — Рыбников же не виноват.

— Можем вместе. Я дымчатые очки надену. — Таня оборвала себя. — Или вы думаете… Я напугаю всех? А? У-у-у! Ящерица!

— Позвоню в больницу, — быстро, пока не передумал, сказал Володя и действительно стал набирать номер.

Рыбников лежал в Пряжке. Можно доехать одним автобусом, чтобы не повторять эпопею с такси. На такси, кстати, скорее всего и не получится. Вряд ли его номер удалили из стоп-листа. Надо не забыть вставить вторую симку. В столе валялась с какой-то рекламной кампании неактивированная мегафонина.

Удивительно, но с автобусом получилось даже без эксцессов. Только старушка одна перекрестилась, но не потому, что распознала ящерицу, просто среагировала на молодую женщину с тростью. Вот бы и дальше такое везение. Нет. Сглазил. На остановке они нос к носу столкнулись с одиноким «землянином». Перечеркнутая красными бороздами ящерица занимала всю спину его куртки.

Он открыл рот, что-то там свое землячье вякнуть, но Таня прянула к нему сложным змеиным движением.

— Страшшно? — прошипела она. — Я тоже пугаюсь, когда в зеркало.

—Не надо, — попросил Володя, чувствуя, как по спине сбегает струйка пота. — Не пугай убогого.

— А я? Меня надо пугать?

— Нет, тебя тоже не надо.

Она заговорила снова, когда мимо уже тянулись окна желтого дома.

— Может я и другая. Злая. Страшная. Но я — это я. Я никуда не делась. Только тело перемалывает, как мясорубкой. Это больно между прочим, когда мясорубкой.

— Прости.

— Не за что. Сам прости.

Володя не любил больницы с детства, но мать верила, что даже если ничего не болит, недуг просто затаился. Однажды она вычитала, как правильно по древней китайской методике ставить «банки», и к ребенку пришлось вызывать скорую. Уродливый след кольцевого ожога до сих пор жутко чесался на каждую перемену погоды. Аппендикс удалось отстоять только угрозой выпрыгнуть из окна шестого этажа за полчаса до назначенной операции.

Пиявки — отдельная история. Они жили дома на окне в трехлитровой банке. Мать говорила: «Пиявочки есть хотят… Ты корми их! Твоя кровь чистая, полезная. Как ты можешь быть таким жестоким?». Жестокий сын метнул банку в материнскую голову и в первый раз ушел из дома.

***

Они оставили в гардеробе верхнюю одежду, натянули бахилы и маски. Пока Володя заполнял в регистратуре необходимую бюрократию, к Тане подошел несуетливый врач в очень белом и каком-то нестандартном халате. Она напряглась, решив, что конец ее маскараду, и сейчас ее выставят, но вышло иначе.

— Здравствуйте, Таня.

Голос был знакомый, но вспоминания не происходило. Слишком уж удивительным оказалось то, что ее можно узнать в измененном и закамуфлированном виде.

— Не пугайтесь. Все нормально. Вы сдавали мне клиническую психологию, а я так и не выработал навык забывать людей. Особенность памяти, знаете ли.

Вот теперь она его узнала. Вспомнилась фамилия, вспомнилось, что по имени он — Марат Олегович, и что студенты давным-давно прилепили ему прозвище «Знаетели» в соответствии с любимой присказкой. Еще вспомнилась манера ждать несколько секунд, и если собеседник не отвечает, продолжать говорить самому. На зачете это было удобно. Сейчас нет.

— Здравствуйте, Марат Олегович, — сказала она и все равно замолчала, не интересоваться же у бывшего препода, как дела.

— Давно у вас… простите, что спрашиваю.

— Сто девятый день с первого симптома.

— Уважаю мужество профессионала. А у нас тут, знаете ли, уже десятка полтора иммитаторов. Люди-змеи, люди-ящерицы. Но ничего интересного, знаете ли.

Подошел Володя. Марат Олегович поздоровался с ним за руку и охотно объяснил, как найти нужную палату, обрадовав напоследок, что туда можно без сопровождения.

— А знаешь, — задумчиво сказала Таня, — тьфу, господи, привяжется же сейчас… — он первый… вот так… совсем спокойно.

— Мне кажется, что на самом деле таких большинство, — Володя пытался удержать в уме рекомендацию, как идти до палаты Рыбникова, и поэтому не сразу понял, что действительно считает, что «землян» и подобных им уродов в мире не так уж много.

Рыбников лежал в довольно просторной восьмикоечной палате и был там сейчас единственным живым существом. Нет, еще у окна кто-то спал, завернувшись с головой в одеяло.

В больнице поехавшего крышей «отчима» отмыли, обкололи, может, дернули током или полили водой из брандспойта. Володя представлял себе психушку в основном по фильмам ужасов и, как тут лечат на самом деле, не знал. Рыбников лежал, вперившись в потолок мутноватыми глазами, и реагировать на визитеров не собирался. Надо было что-то сказать, но в голову ничего не шло. По счастью, «отчим» избавил его от необходимости начинать разговор.

— Наташа где? Она приехала, да? — спросил он тусклым голосом и снова застыл.

— С чего бы? — не ожидавший такого Володя, аж отпрянул. Мысль о возвращении блудной матери на родину его напугала.

— А это кто? Почему недоделанная. Доделать надо…

Таня за спиной Володи присела на тумбочку, заскрипевшую от неожиданного веса. Вот сейчас страшно стало по-настоящему. Система в безумии Рыбникова снова выходила за рамки безумия.

— Это моя жена. — Володя постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Я Таня, — сказала Таня. — Мы с вами встречались.

Никаких эмоций по поводу собственной «недоделанности» она сейчас не испытала. Был околопрофессиональный интерес и банальное обывательское любопытство. И еще кое-что. Наташа за весьма короткую совместную жизнь сделала с Рыбниковым то, чего не смогла с Володей. Таня погордилась за мужа, дала себе зарок сказать ему об этом, когда выйдут из палаты, и тут Рыбников вскочил. Это была не та ящеричья повадка, какой Таня на улице напугала «землянина», но тоже что-то противоестественное, нечеловеческое.

— Слышь, — быстро зашептал он Володе, — Надо забрать с чердака добро.

— Какое добро?

— Надо! Не хорошо оставлять! Я все подготовил… Не хорошо! Ты между балками лезь, корыто увидишь, я там кирпичи разобрал.

— Куда лезть-то? — разозлился Володя. Поступать в полное распоряжение психа, как велела мать, он решительно не собирался, но некая интрига тут присутствовала. А может и не одна. В какой-то момент и Рыбников, и палата показались декорацией, плохо слепленной, точнее напечатанной на 3D и грубо раскрашенной, чтобы сойти за реальность.

Володя обернулся к Тане, надо было уходить, но Рыбников вцепился в рукав.

— Некрасова, сорок шесть. Ключ. У меня на гвоздике. Висеть должен.

В этот момент тело на кровати у окна механически перевернулось на другой бок. Взвизгнули пружины, раздался костяной, непонятно чего обо что стук.

— Забери, будь человеком, — просипел Рыбников, когда они уже выходили.

В коридоре Володя нашел банкетку поближе к окнам, подальше от дверей палат, усадил Таню и сказал:

— Подожди меня здесь, ладно. Меня к лечащему врачу просили зайти. Я скоро.

Таня согласно кивнула, но в душе ворохнулось нехорошее. «Не берет с собой, тайны разводит, еще намеки эти про людей-ящериц…»

Она бы и дальше накручивала паранойю, но отвлеклась на пациентку в розово-сером спортивном костюме, подошедшую ближе, чем это предполагала зона комфорта. Пришлось повернуться немного под углом, чтобы сфокусировать зрение.

День встреч и узнаваний определенно продолжался. Перед ней стояла Соня. Давно, даже не в прошлой, а в позапрошлой уже жизни они дружили и даже близко. Придумывали друг другу тайные прозвища, которых не понимал никто посторонний, играли в игры, о которых нельзя было рассказывать даже маме, чтобы не разрушить магию.

— Помню-помню, — сказала Соня вместо приветствия и стрельнула глазами по сторонам. — Что ты здесь делаешь, Иголочка?

— Мужа жду, — честно ответила Таня. — Отчима его навещали.

Соня помолчала недоверчиво. Таня пыталась и никак не могла вспомнить прозвище-пароль, которое следовало назвать в ответ на «иголку». Впрочем, бывшую подругу слишком распирало новостями.

— Ты точно не с ними? — для порядка спросила она и присела на край банкетки.

— Чтобы у меня иголка в руках сломалась, — продублировала Таня подсказку памяти. Ее уже не удивляло, что здесь, в дурке, никого не волнует, что она ящерица.

— Я тебе кое-что расскажу, — затараторила Соня, — я тут в неврозах, а спать все равно не могу, и мне никто не верит.

— Не верит, что бессонница?

— Нет. Это они говорят, что бессонница, а я просто боюсь. Я боюсь теперь спать.

Соня вскочила сама, подняла Таню и потащила куда-то вглубь коридора. Протестов она просто не понимала. «Акуленок», вот как ее звали тогда. Точно, «Акуленок». Из-за живости и общей непоседливости организма.

Слушать нынешнюю Соню Тане было неинтересно. Она и не слушала, но история почему-то оседала в ней образами и картинками. Ощущение напоминало провалы квантовой телепортации, возможно, что неспроста.

Таня видела глазами Сони случайное афтепати в лофте приятелей друзей на Выборгской стороне. Туман. Качающиеся внизу в тумане желтые фонари.

— Правда, красиво? — сказали из-за спины.

Соня испуганно обернулась. Она не любила, когда вот так подкрадываются сзади.

— Сдаюсь, — любитель красоты в шуточном испуге поднял руки. Не особенно симпатичный, но и не урод. Коктейль-другой, и можно будет познакомиться…

Встречается стали сразу, но неравномерно. Бывали дни и недели даже, когда Роман был сух на эмоции, Соню как будто терпел, но на попытки расставить точки над буквами не велся. А потом на него находило, и он в ответ на просьбу купить баночку оливок к салату, притаскивал полную сумку: «Вот. Все. Какие нашел. Надо выбрать, которые вкуснее». Или розы в три часа ночи. «Нет-нет, я не захожу, просто принес, завтра увидимся». Год потребовался, чтобы расколоть Романа. Вторая Чеченская, Грозный, контузия-ранение — вот и все странности.

— Бедный, — говорила Соня и гладила его по волосам. — Досталось тебе.

— Да ладно, — он смотрел снизу-вверх на купол ее распущенных волос, — не убило. А если я дом куплю, поедешь со мной? Где-нибудь в тихом месте. Собак буду разводить.

Соня работала в Питере и терять работу не собиралась, так что ответила обтекаемо.

— А кем ты работала? — спросила Таня, чтобы отстроиться от эффекта присутствия.

— Модельная студия. Помнишь в детстве…

— Помню. У тебя еще стол всегда лоскутками завален был.

Таня уперлась лопатками в стену. «Это не со мной, — повторяла она мысленно, — это Пряжка, я дождусь мужа, и мы уедем домой».

Роман действительно купил дом в деревне со смешным названием Озера. Место замечательное, природа обалденная: озера, даже настоящие водопады на речке Саблинка. Неделю они ходили по окрестностям взявшись за руки. Роман выпутывал у нее из волос крупного мохнатого бражника, приговаривая: «Это потому, что ты светлая. Бабочки всегда на свет летят, инстинкт типа…».

Соня жила теперь на два дома, рабочая неделя в Питере, выходные, с вечера пятницы — Озера. Рыжая орава подрастающих коргов носилась по двору, тявкая на все голоса.

Дом маленький, прохудившийся крышей и рассохшийся. Они застилали кровать досками: на продавленной панцирной сетке было невозможно спать, а не только заниматься любовью. «Все поправим», — говорил Роман, и они шли гулять на водопады.

Иногда он приезжал в Питер, в ее заваленную тряпками и нитками квартиру, и два-три дня они никуда не выходили вообще. Соне теперь это было проще, она и так большей частью сидела дома, готовила новую концепцию, справедливо решив, что новое — это хорошо забытое старое.

Давным-давно в детстве она вычитала, что древние греки не использовали в росписях синий цвет. Море рисовали зеленым. И еще откуда-то взявшийся рефрен крутился: «Зеленое небо, красные облака, а больше краски не было…».

Вот и у Сони теперь на ее батиках прорастали красные деревья, вставали фиолетовые скалы, освещаемые зеленым солнцем. Роман и Соня качали комнату, и комната становилась как каюта, и стены плыли по зеленому морю.

Один раз Роман заявился не домой, а прямо на работу. Стоял, ждал пока она отпросится с твердым обещанием доделать эскизы.

— Рома! — Соня выбежала и поцеловала его в скулу. — Ты так рано.

— Решил сделать сюрприз.

— Давай в кафе пойдем, там квиз сегодня, я тебя с девчонками познакомлю.

— Давай в следующий раз, — у него сделалось такое выражение лица, будто он собирается соврать, — простудился немного, лучше дома, с чаем.

И они устроились дома с чаем, забрались с ногами на диван и посмотрели необязательный фильм. Соня предвкушала радость предстоящих выходных, но вдруг устала.

— Хорошо, что завтра суббота, — быстро сказала она. — Погуляем. Ты ведь не уходишь? Мы позавтракаем. Может ванну наберем.

— Обязательно. Я до понедельника.

— А можно, ты подаришь мне одного щенка? Того, смешного.

Она хотела сказать что-то еще, но зевнула и уснула. Спокойно, надежно. И проснулась с пониманием — случилось плохое.

Вокруг горел свет. Люстра, которую тут вообще никогда не включали, рампа, торшер. Свет горел на кухне, в коридоре, сортире. Светилось, лежа на боку, основание лава-лампы.

— Рома?

Нет. Тишина. Шатаясь, она доползла до раковины, плеснула в лицо железистой воды.

— Рома?

Только сейчас она почувствовала режущий запах хлорки. Ей плохо. Она надышалась хлоркой. Все в квартире было вымыто с хлоркой. Все ее вещи, и все ее эскизы, и батики были свалены в ванну и залиты белизной.

Соня кинулась к телефону — история звонков и сообщений подтерта. В соцсетях — ни единого намека, что в мире существовал такой человек Роман. Зато обнаружилось, что сегодня понедельник. Она проспала двое суток. Ворох панических сообщений и пропущенных звонков. Потом. Все потом. Ближайший автобус до Озер через полтора часа. Итого — три.

Корги радостно подпрыгивали у ограды, виляя короткими хвостами.

Выглянувший на шум парень в ватнике и калошах на босу ногу обрушил на Соню мир. Новые хозяева наняли его месяц назад смотреть за собаками. Прежний хозяин? Умер, кажется. Месяц назад — это точно была неправда. Но Роман исчез. Совсем. Растворился. Соня боялась ложится спать, а спать хотелось. Она пила кофе, еще кофе, какие-то стимуляторы. В дурку загремела, когда пошли галюны. Из глаз капали кристаллы соли и, не растворяясь, стукались в дно стакана. В мире хотели объявить новую эпидемию ковида, но отвлеклись на ящериц.

— Как думаешь, может не было никакого Романа?

Таня хотела сказать приличествующие случаю слова, но внезапно подняла взгляд на окно, и ей стало не до того. С этой стороны были: подоконник, рама, стекло, а с той, сверху донизу — ничего. Сплошной сизый сырой мел, будто бы здание не стоит на твердой земле, вглядываясь в настоящую воду, а намертво вмуровано в бесконечную вонючую склизкую массу. Стало так больно и так невозможно дальше оставаться замурованной, что она рванулась по проторенной умом дорожке. Фотоны или что там умели телепортировать себя. Работает, и ладно.

«Иголочка, ты куда?» — кричали за спиной. «Он был старше ее, она была хороша…» — пело радио.

Таня летит и падает на плодородную землю. Не очень глубокую, быстро начнутся камни, потом и вовсе сплошной камень. Но вишне хватает. Этой весной вишня снова зацвела, и вон сколько плодов наливается.

Дальше от дувала, за вишней, стоит старый побитый пазик цвета сепии. Под лобовым стеклом две фанерные таблички, наверное, водитель не знал, какую поставить. На одной надпись — «люди», на другой — «200».

Женский голос. Если не вжиматься лбом в черную землю, женщину можно увидеть. Она тоже вся черная, кроме лица. Лицо, слава богу, не черное. Живое, плодородное лицо.

Женский голос. Женщина говорит:

— Здесь зарыла! Здесь, под вишней. До кладбища далеко.

Роман смотрит на нее и ненавидит. Ну, зарыла, и что? Глаза злые, или кажется? Они здесь у всех злые.

— Точно? Не врешь? А мина там? Иди ближе. Смотри! Если что, тебя первую порвет. — Роман жестом подзывает рядовых и кивает под вишню. Команда начинает протыкивать землю щупами.

Жарко сегодня. Мухи.

— Дембельнусь, — говорит один из рядовых, — уеду на Север.

— А я киношколу закончу, — отвечает второй, — Буду ужастики снимать.

— Думаешь, ты уже все страшное видел? — Роман тянется за лопатой. Копать он всегда начинает первым. Но копать, это еще не сейчас. — А мне прошлой ночью приснилось, что у меня хер распух и почернел. Я его трогаю, а он разваливается, и оттуда бабочка вылетает.

В эту секунду щуп ударяется в железное. Прыгая под дувал, Роман видит одновременным зрением белые, мучные лица своих бойцов, острую как шрам улыбку чеченки. И все взрывается.

***

Володя сразу пожалел, что оставил Таню там в коридоре. С одной стороны, тащить ее сюда через всю кунсткамеру было контрпродуктивно, с другой — сколько он тут проторчит. Только что его оттерла от двери нужного кабинета решительная дама с жирным ребенком на буксире. Взгляд у нее был такой, что возмущаться — себе дороже.

В принципе, ему от доктора не было нужно ничего важного или срочного. Телефон его в медкарте пациента имелся, остальное — их дело. Но он сидел, впившись пальцами в колени. Было стыдно признаться себе, что он устал от Тани за это утро. Он вообще устал, а теперь, когда ей может легче стало, а может, фиг его знает что, но она активизировалась, начала снова принимать участие в жизни, устал просто смертельно. И дальше будет только хуже. Дальше, потом, не сейчас.

А сейчас он дождался и переговорил с врачом, вернулся в коридор, где оставил Таню, пробежал его туда-сюда два раза, и только тут верхним волчьим чутьем уловил вскрик на боковой лестнице. Голос чужой, но Таня там, рядом.

Глава IX. Id agas, ut sis felix, non ut videaris^{^[19]}

На свидание Ханна пошла от безысходности и любопытства. Любопытство возникло из болтовни двух девиц с телефона в ее рабочей смене. Сначала она пропускала мимо ушей разговоры о «пюрешечке». Ну, прет кого-то на быстрорастворимую еду — бывает. После, поймав ухом несколько отнюдь не гастрономических подробностей, Ханна решительно спросила у «ясеня», и исчерпывающе выяснила, что такое «Пьюр», и с чем его едят, поняла, что «секс здесь и сейчас» ей не нужен, и отложила в долгий ящик.

С безысходностью дело обстояло намного, намного больнее. В анкетах для соцсетей в соответствующей графе надо было ставить статус «в отношениях», подробности отношений не разглашая. В строго конфиденциальном кабинете психолога она могла бы выйти на мысль, что «отношения» у нее с объединенным субъектом «Володя-Таня», точнее даже «Таня-Володя». По отдельности — отношения разваливались. С Володей — разваливались на отдельный секс (но не секс-по-дружбе!) и отдельное братско-сестринское сосуществование, с Таней — на девочкину дружбу, просто дружбу и высокий долг перед собственным внутренним нравственным стержнем.

Не проработав ни дня по написанной в дипломе специальности, связи с профессией психолога Ханна не теряла, а в самоанализе и вовсе находила отчетливое мазохистское наслаждение. «Нормальная жизнь» и «муж-дети-дом» существовали в другой вселенной, хипстерский пафос и позитивное мышление вызывали докуку. От безысходности хотелось эпатировать, раздавать пощечины общественному вкусу, лететь куда-то по рецепту Сплина, склеить, наконец, одноразовую «пюрешку», следуя современному актуальному тренду. Проделав в смартфоне все необходимые «предварительные ласки», она назначила рандеву, и вечер сразу не задался.

То, что в сети казалось удачным вариантом, в жизни оказалось… занудой. Даже можно было бы сказать: «занудой с большой буквы», но в случае зануд, первую букву надо не увеличивать, а, наоборот, уменьшать. При встрече он так церемонно представился настоящим (!) именем, что Ханна его немедленно вытеснила. Ресторан на Ваське с говорящим названием «Я люблю» порадовал видом из панорамного окна, но и только. Вид, кстати, был действительно о-го-го. Ханна любила смотреть на Питер, иногда трогать, еще реже вдыхать. Последнее требовало уникального сочетания места, настроения, силы и характера ветра, времени года и суток, но это была настоящая любовь.

Ваня-Леня-Вася или как его там занудно изучал меню. Кто-то из женских коучей провозглашал правило: если самец первым делом смотрит на цены, бегите сразу. Ханна напомнила себе, что пожрать вне дома могла бы и в любимой кулинарии, и от идеи бегства пока отказалась.

— Может салат? — спросил Ваня-Леня-Вася.

— На твое усмотрение. Я пока пейзажем полюбуюсь.

— Каким? — зануда на секунду поднял взгляд от ламинированных страниц и снова уткнулся в меню.

Через столик от них местный мальчик объяснял приезжей девочке, почему улицы могут называться линиями. Девочка тупила, но можно было не сомневаться, что Питер поймал в свои сети еще одну неосторожную душу.

Принесли тарелки. Неизвестный салат являл собой два мясистых стебля, россыпь очень нарядных зеленых горошин и росчерк очень вкусного даже на вид соуса.

Кавалер воспрянул, приподнял вилку и стал разглагольствовать про ящериц. У него были красивые голубые глаза. Светлые волосы. Одежда. Демонстрируя умеренную (как-то это называлось на современном сленге, но Ханна не знала, как именно) прогрессивность взгляда, Ваня-Леня-Вася сообщил, что, по его мнению, пора принять закон, запрещающий держать ящериц дома. Вот в Австрии… построили специальный центр подальше от городов. Хотят родственники — подают заявку и приезжают общаться.

— И в чем смысл? — Ханна имела в виду, в чем смысл Ваня-Леня-Васиного говорения.

— Порядок. Во всем должен быть порядок. Люди отдельно, нелюди отдельно.

— А если бы гипотетически твоя жена стала ящерицей, тогда что?

— Этого просто не может быть, — спокойно сказал кавалер. — Ими становятся только те, кто не справился. Вырожденцы. Слабые духом. Это новый отбор. Его в США придумали, в их лабораториях.

— Откуда знаешь?

— Доступная информация, надо просто уметь искать. — Он улыбнулся покровительство.

Ханна еще раз внимательно посмотрела на Ваню-Леню-Васю. Симпатичный. Наверняка ходит в спортзал. Имеет диплом вуза.

— Напомни, кто ты по профессии, — спросила она, стараясь не показать лишнего. Салатом все же накормил.

— Менеджер. Специалист по…

— Моя подруга живет у меня, — перебила Ханна с почти садистским наслаждением. — Моя подруга ящерица.

Ваня-Леня-Вася оказался даже тупее, чем предполагалось. Он не увял, не растерял апломба, напротив, увидел дополнительный повод для покровительства.

— Это очень плохо, Ханни, — начал он, — Заразится, конечно, нельзя, это глупости говорят, но в доме… Ты пойми, нельзя позволять ложному чувству взять над собой верх. Нельзя мыслить устаревшими категориями. Мы в ответе не за тех, кого приручили, — ты ведь не будешь рисковать жизнью своего ребенка, чтобы спасти собаку, — это собака, за то, что мы ее кормим, должна отдавать за нас жизнь… — он слегка сбился, но быстро вернулся к генеральной мысли. — Мы в ответе за себя, за то, как мы продолжимся в будущем. И не надо туда тащить лошадей и собачек только потому, что раньше они нам помогали.

Он говорил что-то еще, но Ханна совсем не слушала. Для нее стало личным открытием, что фашистом можно быть не по принуждению или в силу психической травмы, а просто так. Ответственность за то, чтобы нести в светлое будущее себя любимого… Нда… Это сильно.

— Так я звоню? — нетерпеливо спросил Ваня-Леня-Вася. Видимо она прослушала, и этот вопрос он задал уже не в первый раз.

— Куда?

— Надо подтвердить бронь в гостинице. Там почасовая, но если вовремя подтвердить, на первые два часа скидка.

— А почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Но мы…

— Нет. Мы точно нет.

***

Ханна шла по улице, которая была линией, и думала немного стыдную и немного снобистскую мысль. Ваня-Леня-Вася не мог оказаться настоящим питерцем. Настоящие, даже те, кто совсем днище, они другие. Этот — рабочая особь человейника, обитатель города «Эп».

Подмораживало. Но в транспорт не хотелось, да и время было. Она же планировала два часа, а то и ночь любви. Вот, пусть это будет — ночь любви к «пространству». Таким словом она называла настоящий, отделенный от людей Питер, неподвижный и устойчивый, вечный хотя бы в рамках ее собственной маленькой жизни.

Маршрут простой. Кунсткамера — Ханна уже оставила ее позади. Сейчас Дворцовый Мост, впереди Эрмитаж и свежий снег на брусчатке. Дальше совсем не пошлое — не прав Арбенин^[20] — Адмиралтейство и Исаакий.

На смотровую площадку она попала впервые в десять лет, когда их третий класс возили на обзорную экскурсию. Ее настолько потряс огромный, изрезанный крышами город, что она вцепилась в ограждение, решительно отказываясь спускаться.

Невский вспучивался фонарями. Это не метафора, это оптика снега, а она шла и как бы сама себе вела экскурсию. Вот «Музей снов». В него ее водили последовательно три ухажера. С третьим она, собственно, и рассталась, не сумев сдержать хохота, когда он притащил ее сюда, пообещав «сюрприз». Сюрприз не получился, но музей ей не разонравился. Интересно, как там Горлум, все еще сидит, срок мотает?

«Музей обороны Ленинграда» она постаралась проскочить быстро. Сегодня было не то настроение.

Небо совсем испортилось. Легкий снежок превратился в снег с дождем. Это, само собой, не вымело с Невского людей, вон, даже толпа какая-то. Аплодисменты.

Ханна подошла поближе.

На белую деревянную табуретку, не новодел, еще из советских, вскочил парень.

— Сегодня, я решил почитать вам что-то из Хармса или Заболоцкого. Это ведь круто — свое стихотворение и стихотворение обэриутов. Но не просто так. Спросил у нейросети, есть ли у них что-то про бобров.

— Почему бобров? — крикнули из публики.

Ханна посильнее запахнула ворот.

— А просто так! Бобры рулят! Но, друзья мои… Увы-увы. Нейросеть как обычно нае… Ну, как всегда, ну… вы поняли. Что делать… я взял ее гов… нотворчество, обработал, и получилась поэма.

Ханна слушала про то, что бобр был добр, как автор пытался подружится с ним, но бобр был подозрителен. Главное, автор договорился с публикой, чтобы всякий раз, как он поднимал руку, все говорили: «шлеп». То ли это бобр плескался, то ли просто так.

Поэма только-только вышла на драйв, когда погода стала окончательно мерзкой.

— Пойдем в «Пышку», — крикнула девушка, которая на время выступления приняла у поэта его куртку и прочие бебехи.

«Надо идти домой», — подумала Ханна.

— Ты с нами? — тут же спросил ее кто-то из зрителей. — Здесь недалеко. На Гороховой. Там пончики — во!

В «Пышку» набились плотно и пестро. Ханну очень удачно затерли в угол, откуда и видно было, и почти не толкали. Для заведения сборище было явно не впервой, персонал умудрялся вполне эффективно снабжать желающих пончиками и напитками.

— Дочитай! — подбадривали виновника переполоха.

— Про бобра!

— Про бобра — интересно!

Поэт с табуреткой отмахивался.

— Чаю не даете… И где моя табуретка?

— Ты на ней сидишь!

Хохот.

— А вы мне поможете?

— Да-а!

— Танцевать будем?

—Да-а!

Ханна в своем углу грелась и тихо радовалась, что ее не пытаются втянуть в движ. Тут и без нее желающих хватало. Должны же быть и просто зрители.

— Как его зовут? — спросила Ханна ближайшего соседа.

— Макс, — сказал он и прибавил зачем-то, — Макс — поэт.

— А ты не поэт? — обернулась к говорившему девица, кажется, та, что зазывала идти в «Пышку».

— Поэт! У нас тут все поэты: Ночевало восемь горностаев… на носу у птицы пеликана…

— Это который вариант?

— Я их что, считаю?

— Я не поэт, — сказала Ханна, ей вдруг тоже захотелось самоманифестации. — Я так, от дождя прячусь.

Сосед улыбнулся:

— У Мольера в «Мещанине»: «Честное слово, я и не подозревал, что вот уже более сорока лет говорю прозой». Дерзайте, девушка!

Макс взобрался на табуретку, стоял, балансировал. Зазвучали сначала редкие, потом все более уверенные «шлепы». Веселье продолжалось. Макс дочитал про бобра и уступил табуретку коллегам по цеху. Ханна не вслушивалась. Ей было просто достаточно кипевшей вокруг беззаботной и безалаберной жизни. Оказывается, она отвыкла. Таня и Володя не виноваты. Она отвыкла раньше. Что-то произошло с ней самой. Что-то неправильное.

Стихи закончились и народ начал рассасываться. Ханна тоже пошла, хотя ступать в ледяную жижу не хотелось до судорог.

— Эй, непоэт! — окликнули ее пока она решала, как добираться домой.

У дверей «Пышки» осталось совсем немного народу. Был Макс с табуреткой на плече — окликнул именно он. Был эрудированный Мольером сосед, еще несколько безымянных, но уже поселившихся в памяти лиц.

— Представляешь, нам табуретку отдавать не хотели. Типа, их имущество.

Ханна кивнула, представляю, мол.

— Ты не из наших. Ты совсем-совсем просто так подошла?

— Совсем-совсем. А почему табуретка?

— Давай по дороге расскажу. Можно мы тебя проводим? Ты редкий гость. Зритель!

Ханна собиралась отказаться, но, собственно, почему? Сама же только что ныла, что отвыкла, что что-то не то. А Макс рассказывал, что группа «поэтынатабуретке» существует уже три года. Выступают на улице. Обычно табуретку приносит, кто ближе живет. Таврический сад, Поцелуев мост, сегодня вообще— тру — на Невском.

— Как дети на Новом годе… — улыбнулась Ханна.

— Ты поняла! — просиял Макс.

Черные троллейбусы выплывали и уплывали дальше в темноту.

— Хорошая идея. Только вот…

— А?

— Личное. Не обращайте внимания. Неприятные ассоциации. Еще с табуретки можно повеситься.

— Или поменять лампочку. Знаешь, анекдот? «Дети, не качайтесь на папе! Папа повесился не для этого, а для того, чтобы в доме был порядок!».

В автобусе Ханна обнаружила пять пропущенных звонков от Володи. Перед свиданием она выключила звук, потом разозлилась и забыла включить. Она нажала на «перезвонить», но теперь не отвечал Володя. Под мостом дымилась Мойка.

Второй и третий набор — нет ответа. Четвертый:

— Алло, — сказал Володя хрипло.

— Что? —спросила Ханна.

Володя помолчал, кажется, сглотнул.

— Ничего. Мы дома. Она спит.

— Слава Богу!

Ханна вытерла пот со лба и стала молчать в трубку. И Володя молчал.

И ни тот, ни другая не нажимали отбоя.

Глава X. Aut vincere, aut mori^{^[21]}

Они сидели и пили пустой чай. Да и то, хорошо, что нашелся.

За вечер Володя на нервяке выдул все запасы кофе и подъел всю еду, кроме Таниного детского питания. Оставалась еще сырая картошка и одно яйцо неизвестного возраста. Вот уже минут тридцать то он, то Ханна пытались начать разговор, но ничего не получалось. Слова повисали, как обычно повисают паузы, и так до тех пор, пока молчание не сделалось тяжелее любого говорения.

Тогда Володя рассказал, что в психушке у Тани начался необычный приступ. Она разговаривала там с кем-то, а потом ее скрутило. Врачи рядом. Уложили на койку, вкатили укол. Противосудорожный, наверное.

— Один из эскулапов… который первым сориентировался, он, короче, с ящерицами уже работал… Короче, это линька.

— Что?

— Линька. Как у пресмыкающихся. Ты загляни потом в комнату, там видно. — Володя истерически хохотнул. — Таня линяет.

— Ей больно?

— Не знаю, — он уронил голову на руки. — Слушай, думаешь я выдержу? Может быть, мне уже самому пора в дурку? Там, кстати, хорошо. Дурка была к нам мила. В дурке люди. Психи, конечно, но …толерантные. Это слово подходит, а?

— Подходит.

И они в очередной раз кинулись друг к другу. И снова это было не про любовь и не про секс. Чистое разрушение. Отчаявшееся отчаяние. Если в какие-то другие разы Ханна могла извинить себя тем, что просто по-русски, по-бабьи жалеет Володю, то сегодня она, наверное, нуждалась больше, чем он. А через две стены лежала Таня, у которой началась линька.

***

Володя виновато посмотрел на Ханну, привел в порядок одежду и ушел туда.

В свете фонаря было видно, что кожные покровы отслаиваются, и цвет имеют мертвенно бледный. Врач, прежде работавший с ящерицами, строго настрого запретил их трогать.

«Таня, — позвал Володя мысленно, — я честно не знаю, что с нами происходит. Я же не плохой сам. Не гад. Не урод. Я люблю тебя. Я, когда с ней, люблю тебя. Но получается, я урод и гад по отношению к ней? А я не чувствую. Вины не чувствую. Предательства не чувствую».

— Ты понимаешь, — он не заметил, что уже говорит вслух, — я ж не пытаюсь себя жалеть, это просто не получается делать долго, становится пофиг. Становится можно быть и гадом, и уродом, но легче не становится ни от чего. Я… летом еще, сходил на анонимную группу. Не выдержал, стало противно. Нет, вру. Понял, что ничего полезного лично мне эта группа не даст. И, представь себе, правильно, что ушел быстро. Там в группе, казачок был засланный. Через час как я ушел, налетели «земляне», отмудохали всех до больницы. Видосиков наснимали и в сеть слили, типа: «хвосты тоже плачут». Меня, наверное, вообще бы убили.

Володя опомнился и замолчал.

Таня спала. Топорщилась отходящая кожа. Ходили вверх и вниз ребра. Матово блестели прикрытые пленочными веками глаза. Хотелось думать, что сейчас она не просто отсутствует, а путешествует в своих снах по интересным и разнообразным мирам.

***

Ханна ушла с кухни, где все равно было больше нечего есть или пить, сидела у себя в комнате и вязала крючком. Рядом телефон, в ушах беспроводные наушники. Когда Володя появился в дверном проеме, она вопрошающе подняла глаза и вынула одну из клипс.

— Что слушаешь?

— Аудиокнигу. Бунин. «Темные аллеи».

— Никогда не понимал…

— Потому что не вчитывался. В школе поди только краткое содержание сдавал.

— Вообще не сдавал. Болел.

Крючок и руки Ханны жили независящей от разговора жизнью.

— А мне интересно. Как жили, как пережили, как остались или бежали. Я в последнее время много воспоминания читаю. Сначала книжка Белозерской попалась, жаль одна, их две на самом деле. Потом втянулась. Будто там больше жизни, чем у нас тут. Забей. Это банально все…

Володя вздохнул, но не в смысле, хватит болтать, наоборот, он был рад слушать и про неинтересного лично ему Бунина, и вообще про что угодно.

— Цветаева писала, Бунин не любил за столом пасху. Он вообще ничего не любил, только баранью кость. Ты представь, эстет, гиперчувствительный, гипервнимательный, и любит баранью косточку? Значит, мы выживем. Не все. Но все-таки.

— Ты и сама ребрышки уплетаешь, будь здоров, — улыбнулся Володя.

— Когда они есть, безусловно.

Мучительная атмосфера этой ночи как-то вдруг мгновенно разлезлась старой мешковиной. Стало получаться дышать, говорить, шутить.

— Сегодня нет, мои разве что. Картошку в мундире будешь? Еще могу на сливочном обжарить.

— Давай…

— Кстати, давно хотел спросить, — Володя вывалил обжаренный картофель в миску, — как вы с Таней познакомились? Если не секрет, конечно.

— Секрет, даже тайна. Покрытая мраком. Но тебе расскажу. Помнишь, были такие — научные конференции учащихся.

— Помню конечно. Сам-то я не был, не участвовал, не привлекался. А Танька — да. Чтобы экзамен не сдавать.

— Вот мы там и познакомились. На научной конференции, на вручении…

Победители по всяким номинациям (у Тани — биология, у Ханны — литература) должны были отправиться на неделю в столицу, но Москва решила, что там и без сопливых гололед. Так что два дня в гостинице «Ладога», диплом, энциклопедия, и гуляйте, готовьтесь к аттестату. Вокруг весна. Птички поют, почки распускаются. Школьники рефераты зачитывают.

Вот в коридоре этой самой «Ладоги» они и встретились. Зацепились языками. Не про науку, а про жизнь вообще. И немедленно обнаружили родство душ и интересов: Ханна с подругами писала бессрочный тетрадочный роман в стиле «сопли в сиропе», Таня уже (или еще, как посмотреть) игралась в фанфики.

В общем, протрещали день, вечер, половину ночи, и еще с утра до отъезда. А координатами не обменялись и потерялись на два года. Встретились по студенчеству — и, как не расставались.

Ханна макнула ломтик картошки в аджику и прожевала.

— После института у каждой — своя жизнь. Я уехала, вернулась, а остальное ты знаешь. На новый год, вы тогда только расписались, помнишь, когда тебя где-то носило…

—В Сибири меня носило, большой проект…

—Вот! И мы с ней вместе отмечали. Сначала снегурочками нарядились, гуляли. А потом так набухались! Она уже что-то предчувствовала.

— Говорила?

— Нет. Говорила, все хорошо. Тебя обсудили. Помнишь, я же обещала увести? А ощущение… Мало ли на что спьяну выпрет. Сейчас-то уж чего…

***

Двое суток в подвешенном состоянии.

Володя сходил поучаствовать в работе над пилотом, но был совсем никакой, и его прогнали. Федор утащил к себе, они выпили на двоих ноль седьмую представительского вискаря, и Володя на такси уехал домой.

Таню обтирали сухой мягкой губкой. Кожа сходила полупрозрачными лохмами, будто Таня сильно обгорела на солнце. Ни накормить, ни напоить ее не удавалось. Но она дышала. Продолжала подниматься-опускаться грудная клетка.

Очухалась ночью третьего дня.

Первым ощущением был дикий страх. Вместо зрения — белесо-мутное пятно неправильной формы, вместо голоса — ничего. Она задергалась и поняла, что глаза теперь надо открывать вот так, так издавать звуки, так двигать рукой. Жутко захотелось есть. Не протертого. Рот изнутри чесался.

Володя, сидевший на стуле у окна, встрепенулся. Показалось, что фигура его за эти дни еще удлинилась, сделалась более угловатой.

— Я очень хочу есть. У нас есть морковка?

— Сейчас посмотрю, — от растерянности глупо соврал Володя и сбежал на кухню.

Таня попробовала встать и встала. Поискала взглядом палку и поняла, что палка не нужна. Натянула мешковатое домашнее платье. Ни к чему лишний раз пугать мужа свисающими клочьями шкуры.

На пол свалился пульт от телевизора. Таня нагнулась, подобрала. Пульт был липкий. Она стала листать каналы, не вглядываясь, что там. Просто для доказательства собственного присутствия в жизни.

На одном перескоке сработало подсознание. Таня отыграла назад и поняла, что не ошиблась. По какому-то-там-ТВ гнали мульт про Черного плаща. Ровно ту серию, где Дисней пародировал культовый в начале девяностых «Твин Пикс». Музыка, антураж, даже черная повязка на глазу официантки кафе. В детстве Таня, понятно, таких нюансов разглядеть не могла. Наткнулась на прикол в интернете. Посмотрели с Володей и то, и то. Обрадовались.

И вот теперь снова утиный спецагент с верными помощниками расследовал таинственное убийство в маленьком городке «Два Клюва». Тане показалось, что в цветах экрана стало слишком много фиолетового, но она не была уверена.

Вспомнив, что ночь, Таня начала шарить, где уменьшить звук, понадеялась, что Ханна на смене, и просто отбросила ленивчик.

На кухне Володя задумчиво разглядывал пакетик фундука. Таня заглянула, но решила не мешать его медитации. Первая острая вспышка голода прошла, можно и подождать. Она на цыпочках вернулась к Диснею.

Ханна, помнится, «Два клюва» не оценила. Были у нее свои претензии к американской культуре. А Таня наоборот. Она тогда открыла для себя Сэлинджера, с его дзэном, сатори, пустотой: «Раньше, чем вы узнаете слишком много, если вообще узнаете, про Гомера, или про Шекспира, или даже про Блейка, Уитмена, не говоря уже о Джордже Вашингтоне с его вишневым деревом»^[22] … Пустота. Симор выбрал застрелиться в «Рыбке Бананке».

На экране появилась капуста, она сидела в кафе, рядом с людьми, читала газету. Для нее даже туалет был отдельный. Для мальчиков, для девочек и для капусты. Интересно, обидно ли капусте, что ее не принимают ни в мальчики, ни в девочки? Если судить по собственным эмоциям, обидно.

Трогать еще раз пульт или искать кнопку выключения на самом телике не хотелось, и Таня снова пошла на кухню.

— Нет морковки, — покаянно признался Володя. — Пюре всякие и, вот, фундук.

Таня кивнула и открыла холодильник. Что-то подсказывало, еду лучше искать глазами, и «что-то» оказалось право. Среди разнообразных «фрутонянь» внезапно обнаружилась баночка томатной пасты, видно купленной случайно.

— Наболтай мне томатного сока пожалуйста. Только с солью.

Сама она достала тыкву с яблоком. Открыла. Понюхала и тоже посолила.

— Как думаешь, сколько мне осталось?

— Чего осталось? Ты встала. Ты ходишь лучше, чем неделю, месяц назад.

Он был прав, конечно. Но надо уже расставлять точки над буквами. Шкуру эту ободрать.

— Володя, ты только не обижайся, ладно? Можно я тебя попрошу? Опиши мне меня. Словами. Вот, в душ пойдем когда. Надо же эту гадость с себя счистить.

— Давай не будем, а?

— Будем. Это очень важно. Я не хочу, не могу и не буду жить капустой. Я или умру… или все равно умру. Уйду в эту квантовую хрень и не вернусь оттуда.

— Ладно, — Володя кивнул. — будет тебе словами. Знаешь, кстати, как называют таких как я. Друзей и родственников? — Он смотрел на нее. И понимал, получится. Совсем не похожа на прежнюю Таню, но получится. Хватит слов. — Нас называют «хвосты». А мне не обидно. Поговорка есть такая: «Куда голова, туда и хвост». Это про семью. Про нас.

***

Встречаться с Валентиной Сергеевной в «Тарелке» уже напоминало традицию. Короткую пока, но отказываться от нее не хотелось. В ответ на историю литературного негра Володя рассказал о своем детстве, о матери и ее галактических масштабов влагалище. Подискутировали. Валентина Сергеевна настаивала на уточнении. В исходнике речь шла о матке. Володя отвечал, что не видит метафизического способа растянуть одно, не растягивая другое. Посмеялись. Затем он пожаловался, что вслед за книжными редакторами в категорию вымирающих динозавров попали и журналисты. Речь, понятно, о настоящей, большой журналистике, а не том, что пришло на смену. И вот он живет, занимается чем-то, достигает чего-то, но как понять, мое это, не мое, и есть ли вообще какое-нибудь «мое».

— Знаете, я ведь думал, найдется истина, дело, в котором я буду знать — я несу что-то важное. А выходит, я так себе.

Валентина Сергеевна улыбнулась хитро.

— Мысль дельная, но глупая. Я не знаю, вы не знаете, чем отзовется наша жизнь. Мы не знаем, сколько нужно жизней, чтобы отозвалось что-то важное. Можно написать пятьдесят томов гениальнейших стихов, действительно гениальнейших — и ничего. Или одну строчку, которую будут знать все. Есть такая история… Вы ведь помните, что старик Дюма был изрядным мистификатором? — Володя ответил утвердительно. — Впрочем, это не особенно и важно. Мода была такая. Тут важнее, что действительно существовал некий Жан Пеше, в конце жизни — скромный архивариус парижской полиции, который не писал статью «Алмаз и мщение» по материалам одного уголовного дела. Написал ее великий мистификатор граф Этьен де Ламот-Лангон, и бог весть, на чем он основывался. Так появилась история сапожника Пико, который сообщил друзьям, что скоро женится на девушке с хорошим приданным. Один из друзей составил на Пико донос…

— И все закончилось романом «Граф Монте Кристо»…

— Да. Но, чтобы роман появился, понадобились жизни еще нескольких известных и неизвестных людей, среди которых сын Наполеона, неудачливый издатель, а также маленький островок в виду Святой Елены… Вы останавливайте меня, Владимир Николаевич. Это из меня невоплощенное наружу просится. Из истории про «Монте Кристо» мог бы выйти отличный авантюрный роман, но никто не заинтересовался.

***

Следующую встречу назначили там же, но вечером накануне Валентина Сергеевна отписалась, что прихворала, и берет на себя смелость пригласить Владимира Николаевича на домашнее чаепитие. Тут недалеко. Адрес прилагается…

Жила литературный негр неплохо. Очень, надо сказать, неплохо. Семиэтажка с окнами на канал. Если верить Яндексу — а чего бы ему, собственно, не верить? — модерн, девятьсот десятый год, архитектор Петр Батуев. Фасад без лишних финтифлюшек, симпатичный, отнюдь не узбек-ремонт.

Володя набрал номер квартиры, и домофон без всяких «кто там?» пропиликал. В парадной обнаружился лифт, но было интереснее подняться так. Стены цвета спаржи, хорошо сохранившаяся лестница, кованые перила, наборные, с цветными вставками окна. Никакого кича, не слишком пышные, но явно ухоженные цветы на подоконниках. Володя мысленно отметил, если в подъезде Рыбникова растения доживали, то здесь — жили. Забавно. Даже Рафаэлева Мадонна в декоративном окне на площадке перед последним этажом смотрелась органично. Полка буккроссинга под ней если и выбивалась, то исключительно логически. Ну кто попрется на самый верх за книгами? Сами книги, ладно, — на обратном пути посмотрим…

Валентина Сергеевна встречала в дверях. Одета была в серый, хорошей мягкой ткани балахон, из украшений — два явно неснимаемых кольца на среднем и указательном правой руки.

Как мало надо, усмехнулся про себя Володя, чтобы вывести из комы журналиста по культуре: красивый парадняк да предвкушение приятной беседы.

Обстановка квартиры тоже была в стиле. На виду никаких бумажных завалов и залежей. Много воздуха. Мебель «ранешняя», но без монументального декора и рококошных завитков.

— Осмотрелись, — с улыбкой констатировала Валентина Сергеевна.

— Полка в подъезде ваша?

— Да, конечно. В бумаге я уже лет двадцать не читаю, но не в букинист же нести. Кто знает, кто хочет, тот и на мою верхотуру поднимется.

Володя расслабленно кивнул, глядя сверху вниз на Блоковскую рябь канала. За спиной тихо позвякивал фарфор. Валентина Сергеевна сервировала чайный столик.

Чашечки. Розетки с изумрудным вареньем. Печенье с корицей.

— А я от избытка досуга придумала еще одну версию для проекта, в который мы с вами играли. Исключительно для собственного пользования. Скажите, Эрмитаж вы, конечно, не любите?

— Даже конечно?

— Это характерный для культурных людей вашего поколения протест. Вместо прикосновения к великому, ощущение собственной мизерности. И пафос…

Володя честно перебрал свои впечатления. Действительно, после экскурсии в седьмом классе ему ни разу не приходило в голову вновь посетить… Он с удовольствием листал альбомы живописи, но это было совсем другое. В «живом» варианте слишком давило золото рам. Он не понимал, зачем наворачивать столько, если сама картина с носовой платок. Ну и что, что «Мадонна Конестабиле», зачем понты колотить…

— Есть что-то такое.

— Забыла спросить, вам сливки к чаю необходимы?

— Не более, чем Эрмитаж.

— Не согласна. Эрмитаж нам нужен, чтобы сделать фантастическое допущение и новый зал. Старушка-экскурсовод рассказывает о древней эпохе, битвах, драконах, ведет туристов мимо картин и статуй, в которых мы слегка, только слегка (!) узнаем интересующий нас антураж, даже не надо ничего имитировать, пара намеков и любой классицизм.

Старушка… нет, дама среднего возраста, так достовернее… Ничем не примечательная внешность, скучный, усталый человек. В конце рабочего дня она приходит домой… Живет не в человейниках… Вот этот дом ей подошел бы… Дома она снимает цветные линзы, парик, и мы видим, что глаза у нее ярко-голубые, а волосы белые. Она проводит по лицу рукой, и приметы возраста стираются. Она переодевается в зеленое муаровое платье, делает все, что делает молодая привлекательная женщина перед выходом в свет или на свидание. На шее — эта деталь важна — массивное старинное украшение.

Она входит в лифт, часть украшения оказывается ключом. Лифт долго едет вниз. Скрипит, лязгает. Дверь открывается в катакомбы, точнее в огромный бар, где идет бесконечная вечеринка. Быстрая панорама, одно-два узнаваемых фантастических существа, хотя нет, это лишнее. Бар мне видится… Вы «От заката до рассвета» помните? В конце оказывается, что это древняя ацтекская пирамида… Только тут — тайный город у нас под ногами. Все по отдельности не оригинально, но при правильных акцентах и компоновке… Обыденность как выразительное средство может интересно выстрелить.

— Я вам… — Володя не выдержал и рассмеялся почти в голос, — потом еще лыко в строку пришлю. У меня на рабочей машине в копилке курьезов валяется. Общий смысл: Древний город, на руинах которого Пётр I построил Петербург. Я сейчас только один аргумент оттуда помню. Автор предлагает взять зубило с молотком и вручную создать подобие колонны Исаакия, далее отшлифовать её вручную с математической точностью…

— Так это все меняет! — Валентина Сергеевна отсалютовала чашечкой.

В ответ со стороны прихожей раздалось длинное удивленно-возмущенное мя-а-а! Упитанный черно-белый кот застыл с приподнятой передней лапой ровно на линии, разделяющей пространства. Несколько секунд он изображал статую, затем еще раз мявкнул и унесся.

— Очень приятно, Тихон! — Валентина Сергеевна простерла руку. — Его три раза брали в семью, а потом отдавали обратно. Теперь думает, все, кто приходит в дом, хотят его забрать. Так и живем.

Они расслабленно поговорили о придумке с подземельем, потом Валентина Сергеевна сходила еще за чаем. Вернулась.

— Как самочувствие вашей супруги, Владимир Николаевич? Извините, сразу не спросила…

Володя почти без купюр рассказал последние новости; поделился сомнениями про таблетки; о том, как поймал себя на усталости; чуть с разгона не начал про Ханну, но прикусил язык, точнее вернулся к таблеткам. Вдруг зря? Вдруг надо было подождать день, неделю, и панацея будет найдена? В новостях все время грозятся. И что тогда? Ходить на могилу каяться?

В глубине квартиры упало и покатилось. Наверное, кот Тихон выражал свое отношение, или делил что-то с местным домовым.

— Я вам, Владимир Николаевич, другую картину могу нарисовать: когда вы будете ждать, надеяться, а помощь так и не изобретут. Вы измордуете себя за малодушие, за неспособность в каждый момент любить, как в день первого поцелуя. Знаете, что уныние — смертный грех? И это не догмат веры, а биология. Ну вот, я снова болтаю. «Виктуар, перестаньте бренчать!» —помните откуда?

— «Берем речь господина Президента…»

— Безусловно. А хотите бесплатно в Эрмитаж сходить? С женой. На будущей неделе. В один из дней, я уточню, с трех часов и до закрытия. Мы тоже придем. Познакомите… Мы с вами так тайно встречаемся, а я, знаете, уже несколько отвыкла быть любовницей, — и она рассмеялась сухим смехом.

Вдоль канала ветер нес колючую замороженную воду. Володя поднял воротник и плотнее запахнул куртку.

Впереди на гранитный парапет у входа на Коломенский мост влезала девушка позднего школьного возраста. Снизу ее подпирал, одновременно придерживая за куртку-растрепку, косолапый сверстник.

— Ты меня уронишь, я е…сь, и ты меня спасать будешь! Как герой, понял? — назидательно говорила она, тыкая его пальцем в щеку.

Володя замедлил шаг, ему было любопытно услышать ответ кавалера. И ответ пришел:

— У тебя, п…ц, корявки ледяные, ты куда варежки дела?

— Потеряла, блин.

— А ну слезай, балда!

И в том, и в другом голосе слышалась настоящая, неподдельная нежность. Володя улыбнулся, но гомеопатическое мироздание решило, что еще одна капля хорошего сегодня будет лишней.

«Ты почему ВСЕ ЕЩЕ не забрал Димины вещи!» — писала мать. Сообщение пестрело умоляющими эмодзи и частоколом восклицательных знаков.

Глава XI. Pauperi bis dat, qui cito dat^{^[23]}

— В который Эрмитаж? — Ханну предложение воодушевило.

— Вездеход. А по факту будет предложенная экскурсия. Формат — только для своих. То есть ящерицы и сопровождающие. Регистрироваться не надо, безопасность обеспечивается.

— Вообще круто. И кто же такой меценат?

Володя пожал плечами. Валентине Сергеевне он задавал те же самые вопросы. Подспудно оставались еще несколько незаданных. Могли ли «земляне» устроить такую провокацию? Хотелось надеяться, что нет. Слабо им. Вопрос «Cui bono?»^[24] — важный в принципе, не затрагивал лично, так что им легко можно пренебречь. Даже если это поведенческий эксперимент. Известно же, что ящерицы не общаются между собой.

Ночью Володе приснилось зимняя Сенатская площадь, неровное, теснящееся друг к другу каре пестро одетых бывших людей. У многих были лица Тани. Вокруг в полумгле перечеркнутые белыми ремнями серые солдатские шинели, красные лампасы кавалеристов. Миг, и все застят клубы пушечного дыма. Звука нет. И снова каре, штыки, плюмажи, пушечный залп из какого-то старого фильма. Лица Тани. Серые зэчьи телаги, пушечный залп. Пробуждение мордой в подоконник.

— И все же… Как Таня отреагирует на других ящериц? Как они будут реагировать на нее?

— Как люди, — пожала плечами Ханна. — Или передерутся, или нет. Второе — вероятнее. Нет зверя подлее обезьяны…

Таня Эрмитаж одобрила, но вяло. Тот, первый после «линьки», всплеск активности сошел на нет. Периодами наваливалось оцепенение, которое она бы не смогла объяснить Ханне или Володе. Не придумывалось подходящего сравнения.

— Таня?

— Да, я слышу.

Ее тянуло в сон… в сны. В живом искусстве она видела не глубину, а кракелюры, трещины. В телевизоре все больше преобладал фиолетовый цвет. В предложении про Эрмитаж решающими факторами для нее стали возможность поглядеться в других ящериц, и нечто, совершенно не проговариваемое речью, дзен притчи о землянике.

После линьки думать стало легче. Боли переродились в другое качество, внимание стало острее, но фрагментнее. Этим новым фрагментным вниманием она выяснила, например, что во время совместных завтраков и ужинов (обедать у них заведено не было) Ханна дает себе труд прикоснуться к ней. Но только один раз за «сессию». Таня не обижалась. Прикинула, как бы сама себя вела, развернись ситуация на сто восемьдесят градусов. Тоже бы прикасалась, чисто из принципа, или нет? Масса счастливых обладателей домашних питомцев обнимаются со змеями, целуются с тритонами и аксолотлями. Следующая мысль: «А смогу ли я, ящерица, прикоснуться к подобной себе ящерице» вызвала легкий стыд. Чисто по-человечески — не смогла бы. Пришлось бы включать в себе врача.

Ханна сидела на подоконнике и впитывала тьму за окном. Когда тьмы будет достаточно, можно продолжить писать дневник наблюдений. Или осторожно расспрашивать подругу про ее квантовые путешествия. Это не было заданием, просто личная копинг-стратегия. Свой способ примириться с миром.

Володя думал странные мысли. Он не только переслал Валентине Сергеевне обещанную статью, но и перечитал ее. Нельзя сказать, что конспирологический вирус поразил его ум, но вдруг за левым ухом тренькнул тихий звоночек.

Вот Валентина Сергеевна говорит: «Живет не в человейниках, вот этот дом ей бы подошел …». Вот автор статьи пишет: «Больше всего загадок хранит в себе подземный мир в районе Грибоедова канала. По легендам, под его дном расположены не только необычные тайные проходы и комнаты, связанные с историческими фигурами (Распутин и Пушкин), но и целый подземный город, предшественник Петербурга».

Если бы прямо сейчас удалось заснуть, ему вполне могло бы присниться, как Валентина Сергеевна снимает парик и цветные контактные линзы.

Не может быть, чтобы в Зимнем не было спуска в нижний город. Еще на Никольском кладбище есть. Исаакий — вообще малая верхняя часть древнего циклопического сооружения, точно так же, как московские советские небоскребы. Схема в интернете прилагается.

Ханне снилась «Мадонна с цветком»^[25], и зал Эрмитажа растекался разумным океаном Соляриса. Шуршала магнитофонная пленка, трещали помехи и нервический голос пилота Бертона продолжал рассказ: «Движения младенца беспорядочны, а те были… они были методичны… Они проделывались по очереди, группами и сериями… Как будто бы кто-то хотел выяснить, что этот ребенок способен делать руками, а что – торсом и ртом. Хуже всего было с лицом… Оно было, пожалуй… Оно было живым, но не человеческим…»^[26]

Наступал декабрь.

***

Утром перед выездом в Эрмитаж Таня решила, что сегодня она не будет делать упражнений. Наупражняется еще. Она лежала, глядя на спящего головой в подоконник Володю, и думала единственную постоянную в последние дни мысль: «Что делать, если я выживу?» Когда впереди только смерть, это одно. А если нет? Ну не была она и не собиралась быть подвижником-исследователем, как биологи, победившие тиф, или директор первого института крови (эту историю она помнила с вуза), погибший во время опыта по переливанию. Сдаваться на Рубинштейна она теперь не будет. Ключевые слова: не будет сдаваться. Если соберется сдаться — тогда просто. Видела в пабликах картинку с подписью: «Питер — это такой город, где легко красиво брякнуться с крыши». Гравитация и на людей, и на ящериц действует одинаково.

Таня встала, и Володя тут же открыл глаза, будто не спал, а подслушивал ее мысли.

Нет, сегодня она точно не будет делать никаких упражнений.

***

Как организовать массовое секретное мероприятие в городе Санкт-Петербург? Очень просто. Пригнать на Дворцовую площадь несколько автобусов с китайцами. И пока гости северной столицы дотошно осматривают окрестности, у хозяев города наступает гарантированная потеря зрения.

Юркие микроавтобусы подвозили и подвозили сегодняшних гостей Эрмитажа. Как только набиралась группа, появлялся вежливый экскурсовод, выяснял пожелания и уводил.

Шел мягкий, какой-то разлапистый снег. Он падал на голову, крылья и плечи бедной Лизы^[27], на крест, на змею, на китайцев, под бодрый, невесть откуда несущийся «Джингл беллз».

Внутри дожидался табунок сложенных инвалидных кресел, мужчины и женщины в серых жилетах с золотым вензелем на левой стороне груди. Володя взаимно представил Валентину Сергеевну, Ханну, Таню, но знакомство прошло скомкано. Люди выискивали взглядом ящериц и ящерицы делали то же самое.

Володю внезапно торкнуло. Про кровь Таргариенов — это, конечно, чушь, а вот невидимые кукловоды, те, кто организовал для ящериц день Эрмитажа, — самая что ни на есть реальность. Нет, глупости. Даже древний Питер вероятнее.

Мысли Ханны по восьмерке крутились вокруг мигрени и съехавшего с глузду мира.

Сегодня мигрень ее разбудила. Но три таблетки кетанова задавили гадину в зародыше. Вообще-то мигрень была у Ханны сезонная, в аккурат на белые ночи, на избыток светлого времени суток. Это она еще в Мурманске не жила, где два месяца подряд солнце в принципе не заходит.

Что до мирового безумия, так оно традиционно в преддверие череды праздников уже начинало сочиться с маркетплейсов и стихийных мини-рынков. Силиконовый грим «под ящерицу» и такой же «под человека», аксессуары и атрибутика «землян» и «рептилоидов» на соседних лотках и лотах. Жаль, на ящеричьих когтях коммерцию не сделаешь, современные модные фифы носят на пальцах такое, что любой аллигатор обзавидуется.

Володя, поручив Таню Ханне и Валентине Сергеевне, сбегал сначала за креслом, потом в гардероб. Против кресла Таня попыталась возразить, но ей в три голоса объяснили, что иногда лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Она села и поняла, что да, так лучше. Было немного жаль, что зашли не со стороны атлантов, их огромные каменные ноги всегда вызывали у Тани неизъяснимую приязнь. Она откинулась в кресле и легко, много легче, чем дома, «вышла из тела». Ее подкинуло под крышу, и сквозь крышу, сквозь снег, тучи, сначала серые, потом белые в синем и золотые от скатывающегося к вогнутому горизонту солнца.

— Таня, ты чего? — настороженно спросил Володя. — Ты здесь?

— Извини, задумалась. Ты что-то говорил?

— Спрашивал, как ощущения. Помнишь, обсуждали, что ящерицы не собираются вместе?

— Помню. Нет… пока ничего такого специфического, — рассеяно ответила она, рассматривая только вошедшую в фойе старуху, ведущую за руки двух совершенно одинаковых ящериц в той же, примерно стадии, что и сама Таня.

Господи, дети! Близнецы. Лет по восемь, вряд ли больше. С бабушкой. Родители, надо думать, не сочли возможным… Нет. Надо думать (она сделала мысленное ударение на первом слове), что родители на работе. Вкалывают, чтобы обеспечить детям все, что только можно обеспечить. Как бы избавиться от привычки сначала думать о плохом… или совсем плохом.

«Сиблинги» — на автомате подумала Ханна, тоже заметившая вошедших.

Служитель, взявший на себя заботу о троице, подкатил два сложенных кресла. Бабушка заозиралась.

— Я помогу, — вызвалась Ханна. — Повезу кого-нибудь.

— Вам не трудно? Правда?

— Нет, что вы, мне не трудно.

Ханна разложила кресло, и старуха усадила в него одну из ящерок.

— Это Ирочка. Вы не думайте, детки, они нормальные, просто говорить сейчас не получается.

Ирочка смотрела во все глаза. Ханне даже мысленно было трудно идентифицировать в этом… существе… девочку.

— Привет, я Аня, — сказала она.

В ответ между губ мелькнул темный раздвоенный язычок, и Ханна поспешила спрятаться за спинку кресла.

Фойе продолжало наполняться. Появился и представился Робертом молодой экскурсовод, честно признавшийся, что он — специалист только по Искусству Востока, про остальное, если что, будет спрашивать у электронного помощника.

— Обойдемся как-нибудь своими силами, — раздался из дальнего конца фойе усмешливый дребезжащий голос. Все присутствующие удивленно обернулись, чтобы сопроводить взглядом крупного костистого старика в электрифицированном инвалидном кресле. Ханна сразу же обратила внимание, что одет старик в такую же как у прочих служителей униформу, дополненную намотанным на шею полосатым кашне.

— Ух ты! — вполголоса восхитилась Валентина Сергеевна. — Знакомьтесь, Святослав Михайлович Нарышкин, из тех самых Нарышкиных. Единственный в мире человек, способный провести развернутую экскурсию по всем экспозициям, фондам и запасникам. В этом году ему исполняется сто лет.

Экскурсовод Роберт вознамерился выдать примерно этот же текст, но Нарышкин жестом остановил его, и экскурсия началась.

Таня думала, что ящерицы не общаются между собой потому, что им никто не объяснил еще, что дальше придется как-то жить. Не верят в это. И некому убедить. Впереди звучал хорошо поставленный голос экскурсовода, с разных сторон — тихие реплики сопровождающих. Некоторые родственники ящериц были явно знакомы между собой. «Хвосты», вспомнила она слышанное от Володи слово.

Володя катил коляску, пытаясь хоть что-то оставить для себя, а то неловко как-то. В кармане задергался телефон. Надо было заранее выключить, но закрутился и не сделал этого. Он сбросил, не глядя. Телефон завибрировал снова. Что-то срочное? Он глянул и чуть не поперхнулся. Звонила мать. Звонила!

Володя написал, что не может говорить, он в Эрмитаже. «Так выйди!» — прилетело в ответ. Он перевел трубку в режим полета, и тут же выбросил мать из головы.

Шаги и скрип шин порождали множественное эхо. Девочка Ирочка нюхала языком воздух. Несколько дней назад Таня рассказывала, как это происходит.

«Здесь жили люди», — думала Ханна, толкая вперед коляску, — это же просто с ума сойти, жить в таких бесконечных пространствах.

— С ума сойти! — продублировал ее мысли чей-то голос.

Перед входом в очередной зал сидел кот. Наглый, рыжий, подзаборный котяра с обгрызенным ухом сидел и вылизывал вытянутую гипотенузой заднюю лапу.

— Эрмик! — расплылся в улыбке экскурсовод. — Опять смылся.

— Гога, — возразил из своего кресла Нарышкин. — Посмотри внимательнее, совсем иная линия хвоста. Хотя фамильное сходство прослеживается.

Кот с достоинством опустил под себя лапу, встал и вальяжно подбежал к креслу Нарышкина, потерся о ближайшее колесо и вспрыгнул на колени патриарху. Девушка, идущая рядом с креслом, сказала, подпустив в голос просительную ноту:

— Дедушка так любит кошек, можно, Ван Гог побудет с нами до конца экскурсии.

Кот мурчал. Никакого дискомфорта в присутствии ящериц он не испытывал.

Дальше произошло, чего никто не ожидал. Мальчик-ящерица, брат Ирочки, соскочил с кресла, подбежал и погладил кота. Старуха всплеснула руками, а Нарышкин звонко, совсем не по возрасту, рассмеялся. Кот… кот на миг задумался, взмурчал и стал изо всех сил намываться о серые ящеричьи ладони.

«Кошки о говно не трутся…» — услышала Ханна чью-то тихую реплику.

Экскурсовод Роберт, сообразив, что экскурсия прямо сейчас никуда дальше не пойдет, тут же рассказал, что в Эрмитаже живут около пятидесяти хвостатых. Сюда наверх их обычно не пускают. Но вы же понимаете, кошки — это жидкость, они просачиваются. Кстати, у каждого есть собственный паспорт, собственная миска и комфортабельное лежбище.

Пока он это рассказывал, бабушка успела подкатить кресло и уговорить внука усесться. Кот по имени Ван Гог решил, что еще не закончил с новым объектом любви, и перескочил с коленей старика к ящерице, гордо поднял корноухую голову и зарокотал на одной басовитой ноте.

— Роберт — мой внук, — не без гордости сообщила Валентина Сергеевна. — Он аспирант у Нарышкина. Мой Тихон, кстати, по происхождению тоже из эрмитажевских. С детством ему не повезло, а в целом — очень культурный зверь.

Слово «зверь» неприятно кольнуло, но Таня подавила эмоцию, а обдумывание отложила на потом. Почти с самого начала экскурсии она ловила себя на том, что некоторые полотна, скульптуры, экспонаты вызывают у нее физиологический отклик. Они как будто жужжали — другого сравнения найти не получалось. Излучали. Она перестала фиксироваться на «картинке» в целом, и восприятие внешнего разбилось на множество отдельных маленьких сегментов, одновременных зон внимания. Теперь она могла уверенно сказать, что первое впечатление ее не обмануло. Ящерицы давали отклик на одно и то же. Одновременный отклик. Вот как сейчас.

Таня шепотом направила Володю туда, где ощущался эпицентр. Ван Гог. «Арльские дамы». Другое название: «Воспоминание о саде в Эттене».

А ведь действительно вибрация. Черт, не хватает знаний, понять, как это работает, и ума догадаться, дает ли что-нибудь. А может быть дело в коте?

***

Дома Таня сразу ушла спать, сказав, что ей очень надо, а Ханну внезапно размазало. Она сползла по дверце холодильника, спрятала лицо в колени, еще и ладонями голову обхватила.

— Ты чего? — кинулся к ней Володя.

— Задолбалась, — пробубнила Ханна, — посмотрела сегодня на них всех, и прямо накрыло. — Она посидела немного, потом распрямилась как пружина и влупила кулаками Володе в грудь. — Ты не психолог, как я тебе объясню? Я сама давно уже не психолог! Я прибор! Необходимое условие эксперимента! Препараты левые! Лаборанты дебилы! Подруга ящерица! — Снова ударила. — И ты еще! Ты мне кто?! Вы мне кто?!

Задохнувшись, Ханна кинулась в угол, вжалась всем телом и завыла.

Володя стоял ошарашенный. Он никак не ожидал такой реакции. Он действительно не был психологом и не понимал, что случилось. Что стало спусковым крючком. И делать-то что? «Ты еще, кто виноват, спроси», — саркастически прокомментировал внутренний голос.

— Хочешь, — сказал Володя медленно, — я начну искать нам жилье? Хозяевам не обязательно Таню показывать.

Повисла пауза. Оба тяжело дышали. Ханна еще и всхлипывала.

— Все. — Она со свистом выдохнула воздух. — Все. Все. Все. Прошло. И ты тоже херню не неси… Мне тут один урод теорию задвигал, что мы в ответе за себя любимых и должны бережно сохранять себя для будущего. А остальное по барабану. Вот скажи, что такого ценного в своем лице ты намерен вручить потомкам?

— Снова накрывает? — осторожно спросил Володя.

— Нет. Давай, потом об этом. Обдумать надо. А про переезд… Глупости не говори. Мы вчера последний мешок разобрали, электробритву твою нашли. Ты не переживай. Начну оскотиниваться, скажу заранее. Не настолько я еще из профессии выпала.

Володя кивнул. На слове «оскотиниваться» он вспомнил о звонках матери и о том, что телефон все еще стоит в режиме полета. Включать нормальный было боязно, но необходимо, и он ткнул иконку.

Телефон задергался как припадочный, сообщая о десятках пропущенных вызовов от абонента «сука», и тут же выдал актуальный звонок.

— Да-а! — Володя вложил в голос всю ненависть, на какую был способен.

Матери — как с гуся вода. Даже не заметила скорее всего.

— Ты не должен так поступать со мной…

— Че те надо!

— Ты должен меня выслушать.

— Я. Тебя. Уже. Слушаю.

— Ты не даешь мне собраться с силой, сыночка, — голос сладкий, как прогорклое варенье.

— Я сейчас трубку положу…

— Почему ты не спрашиваешь, как я живу? Мы так редко разговариваем.

Ярость вскипела с новой силой, но Володя сдержался и промолчал. Так она быстрее испражнится и заткнется.

— Немедленно, слышишь, немедленно иди по тому адресу. Я знаю, Дима тебе объяснил! Надо вытащить вещи и проверить, созрел ли плод.

— Какой плод? — Володе вдруг стало страшно.

— Ты поймешь. Пожалуйста, сына, я умоляю тебя. Дима бы сам, но его не выпускают. А если воры? Ты должен. Я столько ради тебя страдала… Столько сделала.

— Хорошо, я схожу. В выходные.

— Только в эти выходные. Я столько ради тебя…

Володя дал отбой.

— Только из любопытства, — сообщил он в освободившееся от матери пространство.

Ханна вышла из ванной комнаты, вытирая на ходу волосы.

— Но пасаран? — спросила она уже совершенно нормальным голосом. И не дожидаясь ответа, добавила, — иди нырни. Ты какой-то весь заплеванный.

***

Таня закончила обдумывать пришедшие в Эрмитаже мысли и спокойно заснула почти человеческим сном. Приснился ей Ян, выгуливающий Собаку и Щенков, каждый из которых тоже, разумеется, был с большой буквы. Потом ее прямо так, во сне, потянуло вбок и вверх, и она не стала сопротивляться, взмыла бестелесно над городом и небом, увидела карту, почти такую же, как в новогодней эпопее «Елки», поняла, что не ошиблась, воронка квантовой телепортации затягивает ее в сторону Москвы, удержалась, отодвинула от себя мир и когтем бывшего указательного пальца написала: «Эту мысль я подумаю завтра», поставила точку, исправила на восклицательный знак и добавила подпись: «Скарлетт О’Хара».

Глава XII. Qui tacet, consentire videtur^{^[28]}

— Херня какая-то! — они сидели перед ноутбуком и расследовали названный Рыбниковым и матерью адрес. — Натуральная херня!

Володя встал, потянулся всем своим длинным телом и отправился к отдушине курить.

Натуральная херня заключалась в том, что дом на Некрасова категорически не монтировался с Рыбниковым, это раз. Не того полета он был птица, чтобы иметь недвижимость в центре. Но! В Питере курьезом больше, курьезом меньше. Случались еще невыметенные рыночной экономикой люмпены — обладатели квартир в зоне исторической застройки. «Это два» заключалось в том, что дом круглосуточно охранялся и видеонаблюдался. Под третьим пунктом шла заметность. В доме наличествовали: отель, какие-то хитрые ритуальные услуги, арт-пространство, пивняк, «Салон волшебного кота», который сначала восхитил, но оказался обычным эзотерическим магазином. И это отсылало обратно к первому пункту.

Отдельной строкой шли совпадения: эзотерика, доходный дом с историей, яйцо.

Яйцо звучало в речи Рыбникова. Мать говорила «плод», но это, простите за каламбур, — те же яйца, вид сбоку. В первой же ссылке, когда они начали смотреть про дом, выпало: «В Москве есть Дом-яйцо, а в Петербурге дом с яйцеобразными помещениями». Что-то в этом было, но Володя не понимал, где искать концы.

— Мне тоже все это не нравится, — сказала Ханна. — Но сначала тебе все равно надо к Рыбникову в дурку за подробностями, к Рыбникову домой за гипотетическим ключом. После работы успеешь?

— Вместо успею. Прошлые заказы я подбил, на «пилоте» мне делать нечего сейчас.

— Тогда еще в магазин зайди. Таня проснется, я напишу, если заказы будут. И вот что еще… — Она сцапала со стола свой телефон. — Привет, Саша…

Александр подъехал очень быстро, будто ждал и был готов. Но даже если и так, Володю это не интересовало. На знакомом микроавтобусе домчали в Шушары, вместе поднялись в подъезд. Воняло в квартире страшно и мертво. В прихожей на гвозде действительно висело колечко с ключом и домофонной таблеткой.

На Пряжку также легко не вышло, пробки, да и в самой больнице возникли сложности.

Оказалось, накануне Рыбников нашел и выпил какую-то высокоградусную дрянь, побегал по коридорам, навернулся с лестницы, и ему в анамнез добавились сложный перелом ноги и микроинсульт. Поговорить с ним раньше будущей недели не представлялось возможным.

— Полдела — уже дело, — поделился народной еврейской мудростью Александр.

Володю так и подмывало задать Ханниному другу кое-какие вопросы, но благоразумие перевесило. Тот заметил, улыбнулся.

— В гости приглашай. Есть, о чем чаю попить…

Дома их встретила мрачная Ханна. Рассказала, что Таня вышла поесть, потом пожаловалась на усталость и снова легла. Но не спит. Лежит неподвижно, глаза открыты, не шевелится.

Володя тут же метнулся.

Все было так, как говорила Ханна. Он несколько раз позвал Таню по имени, протянул руку потормошить, но остановился, не прикоснувшись.

— Не хочется трогать? — голос Тани был ровный, тихий.

— Боюсь повредить.

— Не бойся. Я прочное существо. Мне не плохо и не больно. Я просто думаю так. Нужна неподвижность. Иначе… как будто энергии не хватает. Вот сейчас я бы сама себя изучала. Только не на Рубинштейна. Лучше сдохнуть.

— Сдохнуть — никогда не лучше. О чем ты думаешь?

— Как жить дальше, если получится. Как жить ящерицей.

— Таблетки…

— Нет. Таблетки совсем не действуют. Все идет, как идет. И ты тоже. Иди, займись чем-нибудь.

— Обещаешь?

Она не ответила, снова вытянулась и застыла.

С кухни доносились голоса. Александр рассуждал:

— Ну-с, давайте подведем дебит-кредит. У нас есть адрес и есть ключ. Подъезд мы выясняем домофонной таблеткой. Если докопается охрана, корочками махну и на путь истинный наставлю.

— На истинный, это на какой?

— А как Моисей евреев. На сорок лет вперед. Так. Поднимаемся на верхотуру, смотрим, что да как. Ехать лучше сейчас. Я вас отвезу, по крайней мере.

— Поехали, — согласился Володя. — Таня говорит, все нормально.

— Я нужна? — спросила Ханна.

— Нужна. По фэншую — однозначно. Начинали вместе, и все нормально было. Как разделились — через жопу.

— Давайте быстрей, — поторопил Александр.

И они стали быстрей. Быстро оделись, заперли квартиру, спустились, погрузились в микроавтобус и без единой пробки добрались. На этом лихой кавалеристский наскок иссяк. У дома Кумовича элементарно было негде припарковаться, и с Александром пришлось попрощаться, договорившись звонить в случае необходимости.

Вышли. Посмотрели на угловую парадную, решили, что Рыбников вряд ли устроил конспиративную квартиру в отеле. Дошли до конца дома по Некрасова, вернулись на угол вышли на Радищева, и только там обнаружили закрытый решеткой тоннель, ведущий во двор.

— Туда? — предложил Володя неуверенно.

— А куда еще? Других вариантов нет.

Тоннель был длинным и мрачным.

— Как думаешь, — спросила Ханна, — что нас ждет? Ты же сейчас киношник. Надо определиться с жанром. Ужасы, детектив, артхаус, комедия, драма, боевик…

— Ставлю на нуар. Не исключено, что с элементами комедии.

Они выбрались во двор клаустрофобически тесный даже по меркам дворов-колодцев, с первой попытки проникли в подъезд № 4 и стали подниматься.

— А почему комедия?

— Потому что здесь нет чердака. А Рыбников про чердак твердил. Даже не совсем в режиме бреда. Ладно. Дойдем и увидим, чего гадать-то.

Гадать действительно не пришлось. Часть верхнего этажа находилась в стадии безвременно остановленного ремонта. Драная пыльная пленка, собранная на живую дранку дверь, повисшая на одной петле. За ней — одна, две, три — выпотрошенные до голого кирпича квартиры без дверей. Еще у двух двери были на месте, и туда и туда вели протоптанные в строительном мусоре тропы.

— Нам в дальнюю, — сообщил Володя, взглянув на ключ. — У тебя нет с собой случайно одноразовых защитных костюмов? Изгваздаемся же.

Ханна только руками развела. Костюмов у нее не было. Хорошо хоть сапожки одела резиновые, кроссовки уличную слякоть не держали.

Внизу хлопнула подъездная дверь, но никаких шагов не раздалось. Если это злодеи, пришедшие по их душу, подниматься наверх злодеям было явно лень.

Володя, ступая где почище, добрался до двери, повертел в руках ключ, вставил и несколько раз повернул. Ханна (что-то ее пробило на эстетику дешевых ужастиков) представила, что сейчас раздастся ужасный скрип, но дверь просто открылась и в коридор полился тускловатый пыльный свет.

— Иди сюда…

— Ага, иду.

Внутри, разумеется, запустение. В прихожей (размером с полторы Ханниной кухни) на полу обломки мебельного вида, лампочка, прикрученная к свисающей проводке и больше ничего достойного внимания. Через приоткрытую дверь в комнату (есть еще двери, но закрытые, да и хрен с ними) виден край металлической кушетки, скомканные, заляпанные бурым тряпки, пол… тоже заляпанный. Какая-то склизкая дрянь наподобие холодца.

— Смотри, лестница, — подала голос Ханна.

Ага, значит какой-то чердак тут все-таки есть. Но мы туда не полезем. Больно надо. Мы и в комнату не пойдем. Формулировка та же.

— Нет никого…

— А ты хотела бы, чтобы кто-то был? Моя версия: что-то тут вылупилось и уползло.

— Или затаилось.

— Точно. Чужой. Эпизод «Улицы разбитых фонарей». А если серьезно, здесь похоже кого-то держали. Не бомжатник. Запаха нет. Ключ.

— И это совсем не наше дело. Пойдем отсюда нафиг. Я кино вообще никогда больше смотреть не буду.

— А я эту суку из контактов удалю и заблокирую. Плевать мне на их заморочки. Своих хватает.

Володя развернулся к двери и увидел ружье. Стрелять оно пока не собиралось, но было недвусмысленно направлено в живот.

— Все тут? — прозвучало из коридорной темноты. — Или там еще кто-то шарится?

***

Кофе был густой и черный, как кровь в темноте. Для Володи крепко, а Ханна и хозяин квартиры откровенно кайфовали. Ржавая, без затвора и спускового крючка берданка валялась поперек стола в обрамлении набитых бычками консервных банок, пустых захватанных стаканов и прочего натюрморта, если вспомнить прямое значение этого слова. Кофейные чашечки, напротив, были чуть ли не из императорского сервиза, выглядели очень круто и богато. И они, и профессиональная жаровня с песком, и шкафчик с десятком разноразмерных турок наводили на мысль, что жанр сегодняшнего кино все же артхаус.

— Вы нас напугали, — в третий раз повторила Ханна, прихлебывая. — А если бы оно выстрелило.

— Оно уже лет сто стрелять не умеет. Я эту штуку на антресолях нашел, когда тетка, царствие ей небесное, откочевала и мне наследство оставила. Еще при Бровастом. Я все думал до товарного вида довести и на печь повесить, но сначала руки не дошли, а потом артрит замучил.

Хозяина звали Крюков. В доме Кумовича он жил последние сорок лет и переезжать никуда не собирался. Жена откочевала вслед за теткой, сын — в первую чеченскую, иными наследниками Крюков не обзавелся. Складывал пенсию с тем, что платили жильцы, снимавшие дом в Кавголово. Собирались с женой там старость встречать, а одному много ли надо… Иногда по старой памяти коллекционеры за консультацией приходили. Ведь, как оно, рук нет, а мозги-то помнят. А тут год назад отель, у которого вход с угла, расширяться решил. Одну сторону по этажу выкупили, ремонт затеяли, только шиш им на кукуй, общество охраны памятников сначала стену коридорную ломать запретило, потом и вовсе арест наложили. Так теперь в бардаке и живем. Я да Яшка сосед, если жив еще. Он на отельных рассчитывал очень, мебель вывез, ремонт начал. Этот ваш Рыбников ему проводку менять подрядился, чтобы хату подороже продать. Только через месяц охранники памятников нарисовались, Яшка к детям съехал. Электрик-то приходил еще, но все по закону. Ключ у него Яшкин, доверенность. Месяц или полтора назад последний раз был.

Володя курил позаимствованную у старика сигарету. К слову, отнюдь не «Дымок».

— Ночью позавчера… — Крюков тоже закурил, — в половине третьего примерно, по радио как раз моя передача начиналась, стуки-звуки за стенкой… Ну все, думаю, бомжи. Красть-то там нечего. И бандиты вряд ли. Нынче бандиты вальяжные. Ночами пьют сладко да спят мягко. Я берданку в руки и туда. Дверь открываю, гляжу — девка. Вся грязная, из одежды — простыня. Как-чего-откуда — молчит. Холодная, как камбала, отопление там сам перекрывал осенью. Одним словом — чистая Синдерелла… Ну что. К себе отвел. В ватник завернул, колонку затопил. Пока мылась, я ей из сундука кой-чего от жены оставшегося вытряхнул. Зима. Не голой же идти. Думал, побрезгует. Нет, натянула. Помаленьку и говорить начала. Да, нет, не знаю. Память ей, похоже, отшибло. Только как зовут вспомнила. Ната, говорит, зовут. А больше ничего.

Крюков прервался на очередную порцию кофе. Володя сразу отказался, у него и так прыгало сердце.

— Бутерброд съела, яблоко. Хотел посерьезней еды сготовить, так нету ничего, я раз в неделю закупаюсь. В полицию звонить, сразу думать не думал. Поди им, доказывай, что сам не верблюд. А пока другие мысли собирал, троллейбусы пошли. Девка услышала, подхватилась, я ей только пятихатку в руку сунул, и все… Слушайте, господа-хорошие. Может она инопланетянка? Вы же сюда тоже не случайно зашли?

— Почему инопланетянка? — Ханна с сожалением отставила пустую чашечку. Морда у нее была безмятежная, как кирпич. — Мы по инопланетянам не работаем.

— Ну, не знаю… — Крюков задумался, говорить или не говорить. — Только у соседа над круглой комнатой громоотвод торчит. Мне ваш электрик рассказывал. И днем, то есть перед ночью, когда эта появилась, в громоотвод молния била. Не знаю, бывает так или нет, но у меня тут радио сгорело. И пробки по всему дому выщелкнуло. Что как не молния? — Он обернулся в дальний угол кухни и перекрестился.

Ханна машинально подняла взгляд и заинтересовалась. В углу, назначенном на роль красного, была только одна икона. Маленькая, бумажная, в самодельном жестяном окладе, местами проржавевшем насквозь.

— Память… — сказал Крюков несколько смущенно. — Или талисман, если хотите. — Оклад дед на Соловках из консервных банок мастырил. При Усатом еще…

— Ну что? — спросил Володя, когда они покинули словоохотливого кофемана.

Ханна некоторое время молчала, что-то прикидывая.

— Лопушанский… — сообщила она. — Который «Письма мертвого человека» и «Гадкие лебеди». Я сама не смотрела, но читала, что в фильме «Посетитель музея» он настоящих сумасшедших в массовке снимал. Как думаешь, похоже?

Володя передернул плечами. В массовку к психам ему не хотелось.

Лекарство от боли

Он и сам не знал, как очутился в этом вагоне, вздрагивающем и лязгающем на стыках. Еще вчера он шел со смены и думал лишь о том, что завтра выходной, может быть даже получится увидеть солнце.

Шахтер с октября по апрель всю жизнь проводит в темноте. За час до рассвета — в клеть, обратно — закат уже отгорел, ночь стоит, собаки лают. Строчка и идея неожиданно понравились. Он вытащил из кармана ватника блокнотик и записал под ближайшим фонарем. Постоял, просматривая предыдущие заметки. Грустно, что начатая летом повесть стоит. Бетька, как в сентябре уехал, так и молчит, подлец, не пишет. Правда, что ли, к выпускным готовится? Или снова в горы умотал…

За терриконами натужно взревел маневровый паровозик, пытаясь пересилить непомерную тяжесть состава. Может, плюнуть, взять обещанный отпуск, да рвануть на неделю к брату, премию прокутить. А что, моя премия, имею право.

Алешка прикинул, что авантюра может выгореть, и заторопился домой. Надо до утра убедить маму, утром сбегать в рудоуправление написать на отпуск, узнать, когда будет прицепной на Пермь; домой за чемоданом и на станцию. Поеду Бетьку усовестить. Жена весной родит, а он молчит, как пеликан.

Оставшийся путь до дома, Алешка решал загадку, почему молчат пеликаны и вспоминал последнюю встречу с Людмилой.

Выходной тогда пришелся на среду, и Алешка с утра носился как угорелый. Давно уже обещал матери купить то, сделать это, забежать в поликлинику за справкой. Там, у поликлиники, он и встретил брательникову жену. Людмила шла переваливаясь, пузо плотно натягивало пальто.

— Привет, — крикнул Алешка. Погоди, провожу тебя.

Он перепрыгнул сугроб, подхватил Людмилу под локоть и принялся обстоятельно, копируя бабушку, расспрашивать о жизни. Это была военная хитрость, все подробности он знал, но Бетька последние годы часто стрекозлил, просто так заговорить о брате не получалось.

— Брат не писал? — Людмила все поняла правильно.

— Что ты! У него ж выпускные экзамены, диплом. Зашивается с ног до головы. Раньше февраля и не ждем.

Людмила кивнула, и вдруг остановилась, закусила губу, схватилась двумя руками.

— Что?

О беременности Алешка знал только то, что она девять месяцев, а потом внезапно рождается ребенок. Иногда ребенок рождается раньше, и это плохо. Ему представилось, что Людмила может начать рожать прямо сейчас, а вокруг как назло ни одной женщины. Что делать?

— Сейчас… Пройдет… Токсикоз, кажется.

— Ты не ходи одна, а? У тебя срок…

— Ох, ну ты скажешь, — Людмила бледно рассмеялась. — Ходить и ходить еще. — Шмыгнула носом и разревелась. — Леша! Бетал меня не любит! Понимаешь?!

Он лепетал в ответ, что глупости, любит, конечно, как же иначе, но внутри себя стыдливо морщился. Вера, что Бетька лучше всех и всегда прав, день за днем давала новые и новые трещины. Особенно теперь, когда он сам уже взрослый состоятельный человек, глава и кормилец семьи, а Бетька, хоть и старше тремя годами, еще пока студент. Ничего. Повзрослеет, за ум возьмется.

Алешка с облегчением сдал шмыгающую носом Людмилу с рук на руки ее матери, выслушал, что надо передать Нине Вадимовне, отчитался, как его собственные успехи, и сбежал.

Билет в плацкарту купить удалось неожиданно просто, но пришлось торопиться, до поезда оставалось пять минут. Проходящий. Долго стоять не будет.

Он успел, протолкался мимо отъезжающих и провожающих, освободил свое место от скрученных матрацев и чужих баулов, пристроил под голову чемодан и улегся. Сутки на ногах надо было срочно заспать, он уже выработал в себе мудрую привычку шахтера — обязательно высыпаться, когда есть возможность.

Спалось не плохо, но смутно.

Приснилось, что он стоит у геодезической общаги, ждет, пока отвернется вахтерша, и можно будет проскочить турникет, отвлекается на что-то, а когда переводит глаза обратно, — общаги нет. Проходная, забор, вот они, а где само здание? И он стоит, оглядывается, и он знает, что Бетька совершенно точно там внутри! Мимо едут машины, спешат по своим делам москвичи. И никто не замечает.

— Билетики готовим!

В плацкарту втиснулся усатый проводник в форме при погонах и щегольской фуражке.

В вагоне храпели, шумно резались в карты, звякали стаканами в обязательном сопровождении «Ты меня понимаешь?!». По проходу носились дети. Из просвистывающих окон тянуло снегом и паровозным дымом.

Алешка успел выспаться, перечесть в освещенном тамбуре привезенный братом сборник «Юэфу. Из древних китайских песен», съесть под кипяток кусок собранного в дорогу пирога и еще немного поспать.

На утреннюю Москву сыпались не снежинки, а самые настоящие снежки. На фасаде Ярославского поскрипывало на ветру огромное табло календаря. Алешка посмотрел на черные цифры, и понял, почему мама так легко отпустила его в Москву, почему, провожая, была такой молчаливой. В этот день в тридцать седьмом в Хабаровске расстреляли отца. Как с этим жить, каждый в семье бывшего врага народа решал сам. Как жить, как не врать, глядя в глаза эпохе, как радоваться…

Алешка хотел остановиться, подумать, успокоиться, но человеческий поток подхватил его и понес в метро. Все прошло, точнее затаилось до следующей вспышки. Настоящее дохнуло теплым ветром из тоннеля. Он порылся в блокноте, нашел записанный в прошлый приезд алгоритм, как от вокзалов добраться до общаги.

Наверху пришлось поплутать, но совсем немного. Десяти минут не прошло, как он увидел впереди знакомую проходную. Алешка приготовился объясняться на вахте, но у турникетов никого не было. Он уже представлял, как Бетька удивится и обрадуется. Или расстроится — извини, брательник, заниматься надо, ты бы предупредил. В ответ можно будет промямлить про отпуск, родственников, присмотреться к великому и ужасному литературному институту. Все равно будет хорошо. Сегодня еще не очень, а завтра обязательно. Он уже подбирал слова. Невидимая сила притяжения тащила его по лестницам, пролетам, мимо открытых кухонь и закрытых комнат. Студентов в общаге практически не было. Кто-то еще не вернулся с каникул, кто-то уже отбыл на практику или учебу. Снег таял на плечах и стекал серебристыми ручейками.

Алешка толкнул дверь — странно же стучаться к брату, интересно, чем он там занимается, — и дверь открылась.

Брат занимался вот чем: стоя на стуле лицом к окну, он пытался набросить на потолочный крюк кусок репшнура. От стука открывшейся двери Бетька обернулся. Лицо у него было такое, что Алешка сразу понял…

— Не прощу, слышишь! — прошептал он, сжал кулаки и двинулся вперед.

Он обхватил Бетьку за бедра, не удержал, и они покатились по полу, руки, колени, чье-где — непонятно.

— Сдурел! — орал Бетька! — Чего накинулся?

Алешка не слушал. Он знал, что брат врет. Он в один единственный миг понял, как это невозможно, непереносимо променять волю и горы на работу, жену, с которой придется быть, ребенка, которого еще нет, но он будет, и с ним тоже придется… Два слова на «эн» — «неизбежно» и «навсегда». И еще два — «не хочу», «не правильно». Ужас перехватил горло похлеще любого репшнура. Ужас, без надежды на светлое впереди. В этот миг взрослый человек и шахтер Алешка был на тысячу лет старше Бетьки и на миллионы лет несчастнее — за себя, за маму и бабушку, за расстрелянного отца, успевшего несмотря ни на что понянчить на руках первенца. Новое понимание раскручивалось и раскручивалось, прорываясь наружу единым бессловесным рыком, и навстречу неслось такое же бессловесное и животное.

И они выдохлись, замерли, тяжело дыша.

Бетал потрогал щеку.

— Хорошо зарядил. Уважаю. Пойдем. Покажу, где умывальники.

Потом они сидели, пили чай, заедая материнским капустным пирогом с копченой колбасой из геодезического пайка.

— Что тебе в голову-то брякнуло, а? — хрипло спрашивал Алешка.

Они оба уже накричались друг на друга так, что на громкость сил не осталось.

Бетал поморщился. Еще раз потрогал щеку, подвигал челюстью.

— Как я тебе объясню… Накатило, понимаешь. Сидел, готовил проект. Смотрю, обвязка из-под койки торчит, подумал, а когда она мне еще пригодится? Что впереди? Дом, семья и котлованы… Глупо.

— Не то слово…

В дверь заглянула рыжая кудлатая голова.

— Эй, мужчины! Айда в Художественный! Там «Жажду» с Тихоновым дают, я угощаю! Так задолбала эта геодезия, хоть вешайся.

Братья посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Угощай, — отсмеявшись, сказал Бетал. — Повод есть. У меня скоро ребенок родится, представляешь?

***

В марте Людмила благополучно родила. Девочку назвали Олеся. Олеся будет жить с двумя своими родителями, с бабушками и другими родственниками.

Отца Алексей не помнил совсем. Не мог помнить. Он и с матерью-то познакомился по-настоящему уже шестилетним. Зависти не было. Только радость, что бывает так. Теперь бывает у всех. И у него будет когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас надо выучиться. Об этом твердят и Гинц, и Витя, и Давыдычев. Оставить шахту, поселиться в Москве. В том, что он поступит, никто из старших друзей не сомневался.

За стеной умиротворенно постукивала швейная машинка. Баба Оля подрубала пеленки. А ему всегда под этот стук замечательно спалось, училось, читалось и писалось.

За окошком вечер зимний.

Баба Оля шьет.

И стучит машинка «Зингер»…

Записал Алексей в блокноте.

В Перми, по дороге из издательства он купил племяннице веселую резиновую корову с пищалкой. Рано, конечно, но ничего, потом поиграет, когда дядя Леша — ух, какое у меня теперь новое персональное имя! — будет учиться в самом главном литературном институте страны.

Надо растормошить Бетьку и дописать про детство. Главная сцена уже есть. С нее всегда начинается сон:

Баба Оля трогает за плечо:

— Просыпайся, Алеша. Мы едем к маме.

— Едем к маме! Едем к маме! — Бетал нетерпеливо ерзает по постели.

Самый счастливый в жизни сорок третий год. Голод, холод. Война на переломе. Выстуженная теплушка.

— Мы скоро приедем? — спрашивает Бетал.

— Когда приедем, тогда приедем.

Ночь. Станция. Высокая худая женщина в черной стеганке и завязанной на затылке шали смотрит.

— Кто? — спрашивает она, когда железнодорожник ссаживает под мышки сонного, закутанного во что попало ребенка.

— Бетал.

— Кто?

— Алеша.

Высокая худая женщина проговаривает имена, как будто заново присваивает их мальчикам.

***

— Не забывай — пиши! А то, брательник, обижусь! — махал кепкой Бетал.

— На обиженных воду возят! — кричал в ответ Алексей. Зеленая июльская листва перла отовсюду. Свист паровозных клапанов, клубы пара по пояс скрывают платформу. Скрип и лязг напоминают звуки шахты, но и ум, и сердце чувствуют, теперь все по-другому.

Он много писал, огромное количество читал нечитанного. Появились други. Появилось «на всю жизнь». Теперь не шахтно-заводское, и не пермское книжное. Новое, восхитительное и тревожное одновременно чувство.

Первого апреля, «друзяшка», как он сам себя называл, удивительно говоривший по-русски сокоешник Айтин сказал:

— Третьего ничего не планируй. Будет сюрприз!

Алексей первый раз за многие годы справлял день рождения без мамы и бабушки, и к сюрпризам откровенно готов не был.

— Ты шутишь, я надеюсь?

Айтин перевернулся на койке, забросил свои длинные тонкие ноги на стену.

— Нет, хотя и первое апреля. Я через матерь твои стихи кое-кому показал. Не хмурься. Сделай рожу попроще. Больно не будет.

Третьего утром встретились на Киевском под часами. Маша и Вера кокетничали, переглядывались. Петр перекладывал из-под мышки на плечо гитару, Мишка допытывался у Айтина, что у того в рюкзаке, и хватит ли этого для праздника. Айтин ухмылялся, выделывал ногами хитрые лезгинские коленца и пояснял:

— Мы едем куда? На его, — он ткнул в Алексея пальцем, — день рождения. А он кто? Грузин. Надо жарить шашлыки.

— Я на половин грузин, — задирал голову Алексей.

— Так и мы шашлыки не в Грузии взяли. Ускоряемся!

Они пробежали по платформе и ввалились в вагон, показавшийся самым пустым. Два предыдущих дня Алексей допытывал Айтина, куда мы едем, кому показал стихи, но негодяйский горец только хитро улыбался щербатым ртом и молчал.

Встрепенулся он лишь когда кондуктор прозвенел колокольчиком и объявил: «Следующая остановка — Переделкино».

— Быстренько! Уважаемые пассажиры, к выходу на своих останках готовимся щас! Просьба не оставлять в вагоне зонтиков, поэтов и про заек!

— Куда ты нас притащил? — с угрозой спросил Алексей.

— Моя матерь знает, куда. Очень хороший человек.

— Это же Переделкино! Здесь живут! — начал Петр, но не смог подобрать нужный эпитет.

— И пьют, чтобы мама не горюй, — подхватил Миша.

— Матерь вообще не горюй! — пообещал Айтин. Посерьезнел, убрал свой смешной акцент. — Да ладно вам, ребята. Не вибрируйте хвостиками. Дед Корней хороший.

— Какой Корней? — осторожно спросила Оля.

— Иванович, — очень серьезно сообщил Айтин, понял, что его сейчас будут бить, и сдался. — Тот самый. Который: «Приключения Бибигона», «Краденное солнце», «Мой Уитмен».

— Я читала его книгу «От двух до пяти», — сказала Вера и посмотрела почему-то на одного Алексея, будто бы ожидая одобрения.

Айтин продолжал:

— Когда матерь была мелкая, Корней ее в Питере практически спас…

— Так ты ленинградец? А почему тогда горец?

— Горец я просто так. Забавно получается. А ленинградец я не. Родился во Львове, в оккупации.

Алексей подумал, что очень многого не знает о друзяшке.

— Нам сюда, — сказал Айтин и толкнул калитку.

Навстречу с веранды выглянула женщина неопределенного возраста, в которой, между тем, безошибочно опознавалась мать сокоечника.

— Добрый день, — она обвела будущих литераторов внимательным, заинтересованным взглядом, легко сошла с крыльца и поцеловала сына в щеку. — Меня обычно называют Айна. Отчества нет. Если хочется, можно говорить Анна Ивановна. Я сегодня на хозяйстве-секретарстве.

— Не держи детей на пороге, — раздался из глубины дома наигранно сварливый голос. — Холодно!

Айна улыбнулась и сделала приглашающий жест.

Произошла неизбежная в таких ситуациях неразбериха. Литинститутовцы дружно попытались спрятаться друг за друга, даже Айтин, который вроде должен был уже приспособиться.

Наконец гостей рассовали по креслам и диванам, вручили по чаю из пыхтевшего посередине стола самовара.

— А вы тоже великий писатель? — спросил у Айны Мишка и залился ярким морковным румянцем.

Корней в своем кресле хрюкнул, Айна легко рассмеялась.

— Я вообще не писатель. Я очень маленький биолог.

— И о-очень маленький лауреат о-очень большой премии, — ввернул шпильку Чуковский.

Он встал, прошелся по гостиной, поглядел, по-птичьи наклонив голову, на Айну и изрек:

— Вот умру я, пройдут годы, и люди, гуляя по этой улице мимо этого дома, будут сплетничать, что жил здесь какой-то Маршак, зато гостевала главная создательница вакцины от всех болезней. Ты когда обратно на Урал?

— Не сегодня. Сегодня мы день рождения отмечать будем. Мясо есть. Стихи читать.

— Мясо… Мясо — это вы будете есть, а я, пожалуй, литературой удовольствуюсь… Итак, кто среди здесь именинник?

Тут пришла очередь краснеть Алексею.

— Вас я прочитал, — объявил Корней с иронической торжественностью. — Я не Державин, благословить, пожалуйста, а вот в гроб сходить пока не собираюсь. Прочтите-ка мне вот это, — он водрузил на мясистый в крупных жилах нос очки, выудил один из листов, протянул было Алексею, но передумал. — Нет. Сам прочитаю:

Кофточка застенчивого цвета,

Под косынкой — золотая рожь.

Женщина тиха, как бабье лето,

Протянула запотевший ковш.

Ничего она мне не сказала,

Просто поспешила напоить.

Петь устала, говорить устала,

Только нежной не устала быть.

Корней Иванович поднял глаза.

— «Застенчивый цвет» — это очень хорошо.

Все притихли. Айтин ткнул Алексея в бок: «Я же тебе говорил?».

— Вам, Алексей… Леонидович… — Алексей окончательно смешался, по отчеству до этого его называл только редактор Гинц, — вам, главное, удержаться и не замолчать, иногда это будет трудно. Придется постараться.

Глава XIII. Una hirundo non facit ver^{^[29]}

Таня почувствовала повторяющееся неудобство. Она вышла из неподвижности, открыла глаза и сосредоточилась. Из коридора неслись ритмические звуки… Зуммер. Четырнадцать блеющих гудков, пауза, снова четырнадцать гудков. Понадобилось совершенно человеческое усилие, чтобы идентифицировать домофон. Тем более, что в этой квартире она ни разу его не слышала. Не ее дело. Никого нет дома, ясно вам?! Она села на постели, нашарила блокнот с карандашом и записала: «Кофточка застенчивого цвета», «Алексей» — как же там было? — «Леонидович», «Бетал».

Домофон запиликал снова.

Она могла затаиться, могла просто отключить надоедливый звук, но вдруг поняла, что звонят ей, надо подойти и ответить.

Она подошла, сняла трубку.

— Привет, это Ян. Можно войти?

Таня нажала кнопку. Интересно, что белая пластмасса ощущения липкости не давала. В дневном воздухе плавали какие-то сиреневые пятна, но к таким выкрутасам зрения она начала уже привыкать.

Ручка двери задергалась, грянул дверной звонок.

Таня оглядела дверь, открутила задвижку, но открыть не получилось.

— Ян, я заперта.

— Ясно. Твои скоро появятся?

— Вроде. Не знаю, если честно. Там снаружи кресла есть. Я телефон попытаюсь. Ты только сам звони.

Она вернулась в комнату. Пальцам достало ловкости, чтобы включить телефон в зарядку и вообще включить. Главное, суметь заставить сработать ответ. На пальцы активный экран не реагировал, интересно, удастся ли языком. Она расположилась около розетки и приготовилась.

Как только пошел звонок Таня попробовала свою задумку. Сначала ничего не получилось. Она занервничала, и тут язык сам метнулся вперед и впечатался в зеленый кружочек с трубкой.

— Слышь, — сказал на том конце сотовой бесконечности Ян. — А я забыл, что ты ящерица. Смешно?

— Обхохочешься. А ты мне снился, кстати. С щенками. Как они?

— Четверо нас. Столько же пристроил. Хорошо… То есть зубы крепкие, мозг маленький.

— Как наши?

— Фролова ушла в коммерцию, остальные по-старому. Я тут что прочитал у… не важно… я не скрываю, просто не запомнил. Залезь в сеть, это из каждого утюга. Пишут, если убить ящерицу, у нее из зоба можно извлечь… кристалл-минерал, что-то такое, короче, суперполезное.

Некоторое время в трубке висела пустота.

— Так ты за зобом пришел?

— Нет. Мне с Собакой и так хорошо. А ты чувствуешь зоб?

— Нет. У меня даже в почках камней нет.

Ян засмеялся.

— Но зачем-то ты ведь пришел, — констатировала Таня. — Зоб тебе не нужен, тогда что?

— Я считаю, что вам нужна собака. У меня, как ты помнишь, еще два офигенных щенка. Ты бы видела, как они ножки стульев грызут.

— Ножки стульев — это к Ханне.

— Так я и хотел. Я подумал… звери — индикатор. Собаки, кошки, все у кого высшие эмоции.

— Да? Я тоже об этом думала… Но дальше-то что?

— Не знаю. Пока только молчаливая интуиция.

Они снова помолчали, но это было живое молчание.

— Ян, а ты шумиху с квантовой телепортацией помнишь? Когда начиналось все?

— Помню.

— Со мной эта штука происходит… кажется.

— Да? И как выглядит?

— Погоди. Я расскажу. Мне одну вещь проверить хочется. Загугли, вдруг найдется.

— Давай. Сейчас на наушник переключусь только… Все, давай.

— Кофточка застенчивого цвета…

— Есть! Стопроцентное попадание!

— И что там?

— Стихотворение какого-то Алексея Решетова.

— Леонидовича?

— Да, точно, Леонидовича. Родился в Хабаровске третьего апреля тридцать седьмого. В тот же год родители репрессированы, отец расстрелян, мать — в лагеря. Писал стихи, работал в калийной шахте. Переехал в Пермь. Вышли книги…

— А про Москву нет?

— Не-а.

— Брат! Сейчас погоди, имя у него смешное. Бетька… Бетал или что-то такое.

— Ща. Вот… есть брат. И как раз про Москву.

— Бетал Леонидович. Покончил с собой пятнадцатого февраля шестидесятого года…

— О, господи, — пробормотала Таня после длинной-длинной паузы.

— Скажешь ты каким боком?

— А я их вижу иногда. Не как кино или телевизор. Полный эффект присутствия. Мысли. Воспоминания. Не от чьего-то лица. Как будто меня нет, а они есть. Я бы могла про них книгу писать, только бог таланта не дал. Слушай, проверь еще, точно покончил?

— Интернет говорит, точно. Я у брата про это стихотворение нашел. Хочешь, перешлю. Тьфу, прочитаю?

— Читай.

— Только я это…

— Читай, не разглагольствуй.

—Мой брат, твой адрес — кладбище, бурьян,

Земля сырая, мир потусторонний.

Когда тебе из наших дальних стран

снесут письмо усталые вороны?

Когда расскажут липы на ветру^[30]…

— Привет, — в чтение вклинился несколько удивленный голос Ханны. — Какими судьбами? — И в дверях стал поворачиваться ключ.

***

— Нет, нет и нет, — сказала Ханна.

Они все четверо сидели на кухне и пили глинтвейн. Таня хотела спрятаться в комнатах, но Ян попросил остаться:

— Мне, обоссаться, как страшно, но надо когда-то начинать привыкать…

И Таня осталась.

Она не все время удерживала себя в пространстве разговора, к новообретенной структуре внимания еще предстояло адаптироваться. Сейчас экспериментировала с тем, чтобы «выйти» слегка из тела и «зависнуть» под потолком. Всякий раз, обдумывая такие эксперименты, она щедро расставляла в мысленной речи кавычки. Потому что не было ни «выйти», ни «зависнуть».

Не так, как в фильме. Что за фильм, Таня не знала. Включила не с начала и до конца тоже не досмотрела:

«…Успокойся! Все будет хорошо. Жалко, что я вижу тебя, только когда мне очень плохо бывает.

— Ты меня слышишь?

— Да. Вот я и взлетела^[31]»…

А «под потолком» было хорошо.

— Так вот! Нет, нет и нет! — сказала Ханна. — Куда мне еще и собаку? Я собак боюсь вообще-то. Ну… опасаюсь.

— Собака — друг человека, она радуется, между прочим, всегда искренне.

— Нет! Володя, у тебя ведь аллергия?

— У меня? А-а… да, аллергия. Страшная.

— Я принесу щенка, и он быстро тебя излечит.

Таня пригубила пряное вино, и не почувствовала никакой пряности. Все забивали вкус и запах старой сухой пыли. Она отодвинула кружку и увидела вдруг, как из серединки сходящихся-расходящихся концентрических окружностей на кровяно-красную поверхность выбрался крупный серый жук, посидел немного, расправил крылья и взлетел.

— Не хочется алкоголя… — сказала она. — Метаболизм не принимает. Лучше холодного чего-то.

Ханна, не вставая, дотянулась до холодильника и передала тубу с морковным фрешем.

Володя допил свою кружку и потянулся к Таниной.

— Точно не будешь?

Таня понюхала воздух быстрым взмахом языка и отрицательно покачала головой. Володя отсалютовал и сделал глоток, раньше, чем второй жук успел перебраться через край.

Ян больше не пытался впаривать друзей человека, сидел и о чем-то думал. И Володя, крутил в голове свои, невысказанные мысли.

— Мент родился, — нарушила тишину Ханна. — А давай интервью запишем. Нет, Танька, серьезно. Это ж не галлюцинации, это наука.

— И никто, конечно, не сочтет ее очередным разводиловом… — Ян скривился. — Знаешь, сколько такого в сети…

— А мы не в сеть. Есть куда. И есть для кого.

— И есть другой мир, — тихо добавила Таня. — Действительно другой… Или…

— Или существует ноосфера, и ты к ней подключаешься, — внес свои пять копеек Володя. — Но, мне кажется, важно не это. Уж простите, на гипотезы и догадки повидла не намажешь. Давайте обобщать… — он почувствовал, что на нем скрестились три удивленных взгляда. — Да. Именно обобщать.

— А ты можешь?

— Легко! Мы… Имею в виду… мыслящее… человечество столкнулись с явным, массивным и очень спрессованным по времени проявлением непознаваемого. Я, как опытный читатель фантастики, предлагаю назвать это Событием.

— А то, что на Некрасова уползло из брошенной квартиры, это тоже Событие? — скептически спросила Ханна.

— А ты готова признать, что алкоголику Рыбникову удался акт божественного творения… Нет? Я продолжаю. Мы не можем влиять на Событие, но можем накапливать данные о нем. Дальше я не придумал. Могу сплагиатить с «Пикника», кто помнит — там про равнодушную чужую силу, походя и случайно изменившую наш мир.

— Ага. — Ян вернулся в привычное амплуа. — Как астероид для динозавров.

— Астероид хряпнулся быстро, а динозавры думали медленно, — отозвался Володя. Он чувствовал, что начинается обычная ироническая пикировка, но ничего не мог с этим поделать. Возможно, просто пришло время для эмоциональной разрядки.

— Да, — вдруг сказала Таня, и все удивленно уставились на нее. — Да, давай записывать. И о собаке давай подумаем. Не все же время Володе меня выгуливать. Собака привычнее.

***

Ханна теперь встречалась с Максом. Ходила на табуретные выступления. На морском вокзале, пока поэты перекрикивались с ветром и чайками, схватила насморк и двое суток температурила.

Макс таскал ее по знакомому вроде бы, но немного другому Петербургу. «Рок-остров» на Кирочной — магазин из фильма «Брат» — ее не впечатлил. Рок она любила рекреационно — забить уши, когда есть, чем заняться, а когда нет — не надо. На Короленко — китайская закусочная и бар от музея «Полторы комнаты»…

— Может в сами «Полторы…» — застенчиво предложила Ханна. С Максом она пока старалась быть застенчивой.

— Не сейчас, — Макс поскучнел. — Там сегодня не… лучше не появляться, там конкуренты лекцию дают. Могут драться полезть.

Ханна почувствовала что-то не то. Она несколько вечеров подряд организовывала запись Таниных «путешествий». Там, несмотря на сумбдурность, избыточность и неровность рассказа, постоянные и нервирующие переходы с первого на третье лицо, длинные и скучноватые экскурсы в мысли не всякий раз понятных людей, была жизнь. Здесь, сделай ты хоть три, хоть четыре, хоть пять «дэ», — имитация.

— Не можете поделить Бродского?

— В том и траблы, что его делить приходится. Его нельзя всего!

— Почему?

— Потому, что мне, например, обидно. Знаешь пословицу: «Кто первый встал, того и тапки?». Я так-то писать не хуже Бродского могу, но куда ни кинь, везде Иосиф Александрович уже потоптался. И я, вместо супер-пупер-я, получаюсь уже — некто-под-Бродского. Но ничего… Я еще выстрелю. Мы через неделю в «Бродячей собаке» читать будем. Можно сейчас туда сбегать. Там открытый микрофон.

Отказываться было глупо. Прежде ей там бывать не доводилось. Серебряный век давно прошел, но кирпичи, из которых он строился, остались. Может быть, действительно ноосфера.

Но ноосферы не было. Была патлатая девица, неровно замотанная в безразмерную тельняшку. Она едва не заглатывала микрофон в режиме «диптрот» и невразумительно бубнила:

— Была у милой коса

Честью-безгрешностью

Стали у милой глаза

Б…ские с нежностью

Ой лебеда-беда моя…

Ханна смутно помнила, что это должна быть песня и всяко не женская.

Она повернулась к Максу, спросить. И тот повернулся к ней, но вместо выслушать, взял и поцеловал ее в рот.

— Ты мне нравишься!

— Ты мне тоже, но…

— Но у тебя есть муж, любовник и дети?

— Нет. У меня есть «все сложно». Помнишь, как статус «Вконтакте»?

Позже он провожал ее до остановки. Смущенный, молчаливый. Ханне было жалко парня, но еще расширять «любовный треугольник» действительно не время. Она вздохнула и стала заговаривать парня.

Они обсудили выступавших в «собаке» фриков и пришли к выводу, что фрики бывают правильные и неправильные. Вот, два Вени — правильные.

— Которые?

— Которые «Москва-Петушки» и «Безнадега» — ее эта, в тельняшке, читать пыталась. А знаешь, кстати, что Дркин, он на самом деле — Александр?

— Нет. А ты про Виктора Ерофеева слышал?

— Кто это?.. А ты пойдешь со мной на Новый год? Будет весело. Будет аж три табуретки. — Макс снова попытался оказаться глаза в глаза.

— Я боюсь, что встречать буду дома. Я живу с друзьями. Они муж и жена…

— Так бери с собой. Вместе веселее.

— Нюанс. Жена — ящерица.

Макс опешил, но быстро взял себя в руки.

— У нас был такой. Сгорел быстро. Две недели как похоронили. Так что приходите… если ей не стремно будет с нами веселиться.

— Я спрошу, — сказала Ханна и юркнула в троллейбус.

На сидении перед ней одна средняя школьница показывала другой средней школьнице «песню Гагариной про кукушку».

«Солнце мое, взгляни на меня!» — звала Ханну бабушка, когда девочка, расшалившись, теряла берега. Ханна думала, что это их личные, домашние слова, а оказалось — Цой. И «Кукрыниксы» на поверку оказались не теми, кем она привыкла считать. А тут еще Событие.

Глава XIV. Ave, Caesar, moritūri te salutant!^{^[32]}

Ханна проснулась от чужого непонятного присутствия в комнате. Темнота была плотная, фонарь во дворе был ниже уровня окон и освещал только потолок. Она проморгалась и опознала Таню, стоявшую рядом с диваном. Вот, ящерица стала наклоняться; движения угловатые, неточные, как у марионетки в руках не очень опытного кукловода.

— Эй! — позвала Ханна. — Эй, ты чего?

Таня не отреагировала. Несколько раз мелькнул не по-человечески длинный язык, кажется, коснулся лба. Затем она замерла, выпрямилась и деревянной походкой вышла из комнаты.

Ханна судорожно втянула воздух. Ее била крупная дрожь. Хотя с чего бы, если разобраться? Ну, вошла в комнату, и что? Ну, ходит во сне, тоже… случается. Если бы ящерица была домашним питомцем… Те по ночам и не такие штуки откалывают. То есть у самой Ханны никогда не было, но видосиков — полный интернет.

Ладно, это все рацио, а хлюпанье носом и слезы куда девать?

Кажется, Таня ушла к себе и легла. Интересно, почему не проснулся Володя. Он же там должен быть, или… Снова накатила волна паники. Стоило большого усилия не кинуться проверять. «Точно-точно, — насмехался внутренний голос, — убила и съела!»

Ханна на подгибающихся ногах доковыляла до ванной и долго плескала в лицо холодную воду. Все ждала, что за спиной со скрипом повернется ручка…

Нет, в начале фильма ужасов ручка, если и поворачивается, то просто так. Например, войдет Володя. Заспанный, почесывающий яйца. Убивать нас будут ближе к финалу. Разорвут и разбросают останки. Ноги побрить что ли? А то покажут крупным планом? Брр…

Ханна вошла в кухню и задумалась, чего бы накатить, то ли валерьянки накапать, то ли правильной валерьянки налить. Звук за спиной заставил ее взвизгнуть и подскочить. Уф! Все по сценарию. В кухню вдвинулся сонный Володя. Вид у него был исключительно удивленный.

— Ты чего? — спросил он, зевая.

— Таня заходила. По-моему, у нее лунатизм. Потрогала мне лицо… языком. Я чуть не обмочилась от страха.

— Ох, черт… — Он сел к столу, запустил пальцы в волосы. — Ну, и что мы будем делать с этою бедой? Как…

— Какой об косяк, — хихикнула Ханна, — Валерьянку бушь?

Таня вошла на кухню, когда бутылка «валерьянки» опустела больше, чем наполовину.

Рассказ Ханны ее явно ошарашил и напугал. Она собиралась попросить налить рюмку и ей, но вспомнила про жуков и передумала. Надо не алкоголь пить, а понять, как справиться с новой напастью.

— Давайте будем меня запирать, — предложила она неуверенно.

— Не прокатит, — быстро ответила Ханна. Если не на замок — откроешь. Проверено практикой. А если на замок, совсем глупо может выйти.

— Можно, это… — Володя немного плыл от выпитого, — помните, в сериале… Один герой перед сном привязывается вечером к другому.

— А просто за руку к кровати не? — спросила Таня. — Даже если не проснусь, далеко не уйду. Ладно. Чего сейчас обсуждать. Экспериментировать надо.

***

Наутро было первое солнечное утро декабря. Успокоившаяся и расцветшая Ханна (самоанализ показал, что ее психике зачем-то нужна была такая встряска) затеяла влажную уборку, Таня засела в интернете, морщась от прикосновений, но упорно продолжая свои непонятные поиски. Володю наконец-то вызвали промежуточно допиливать пилот. Позвонившая Юлька, говорила, что до сдачи первой контрольной точки остались «бантики», но Володе не верилось. Три недели еще. Не бывает такого, чтобы не в последний момент.

Олег, Кирюха и «мозг» тоже не верили. «Глаз» флегматично подтверждал, что заявленное снято. На выходе будут не «Канны», конечно, ну так мы и не закладывались.

— А с вас, Владимир Николаевич, — Юлька вся сочилась ехидством, мятной жвачки не хватило перебить ночную «валерьянку», — название. Мы тут весь мозг сломали. Без вас, Владимир Николаевич, жопа.

— Винета, — не задумываясь брякнул Володя.

— Че это? — Кирюха подпрыгнул вместе со стулом. Олег смотрел взглядом опытного санитара Бэдлама, «мозг» — с плохо скрываемым неодобрением.

— Можно еще «Жар-птица». — Это название всплыло в беседах с Валентиной Сергеевной, но сообщать такие подробности команде Володя не собирался.

— The Fire-Bird? — задумалась Юлька.

— Арматур батыр, — развеселился Кирюха. — Терминатор по-татарски. А Баба Яга — Кошмар Апа. Какая мощь! Какое звучание! Эх, хочу кыстыбай. Погуглите кто-нибудь, где тут кыстыбаи с доставкой.

Ты что, татарин? — хмуро спросил Олег.

— После Орды у нас каждый — или татарин, или монголин.

— Или дибилин! Хватит прикалываться! Володь, что за слово было?

— Винета. У меня в ноуте подробности есть. Если коротко, то прямо под Васькой скрывается древняя балтийская Атлантида. Нам она, кстати, как родная ложится, ничего перепиливать не надо. Вхреначить дополнительную легенду, и все.

Идея вызвала одобрение, и работа закипела. Только «мозг» кольнула Володю острым, непонятным взглядом. Будь он потрезвее, имело бы смысл насторожиться. Но он не насторожился, хотя представил, как она приходит домой, снимает цветные контактные линзы, парик и… далее по тексту.

***

Пробники, записанные с Ханной, Таня подробно переслушала, выписывая имена, места, события, и теперь серфила в сети, сверяя свои «квантовые путешествия» с исторической реальностью. Дело осложнялось тем, что выяснить личность Кыча не представлялось возможным. Если он вообще был. В один момент Ханне показалось, что она нашла, но не совпадали ни публичная биография, ни внешность. И все же она выписала себе: «Эллис, настоящее имя Лев Львович Кобылинский (1879–1947) — русский поэт, теоретик символизма, переводчик, историк литературы, христианский философ. Формируясь под влиянием Соловьева, Брюсова, Бальмонта, в начале 1900-х стал одним из активнейших деятелей символизма, считая его высшей формой творчества». Молчаливая интуиция считала, что это имя еще пригодится.

Заглянула Ханна. Увидела, как Таню дергает каждое прикосновение к клавишам, спросила, в чем дело.

— Липкое… — пробормотала Таня. Думала она совсем о другом.

Ханна потрогала клавиши, нахмурилась.

— Ты понимаешь, что тебе это кажется? — сказала она, — но хочешь я протру.

— Не поможет. Проверяла уже. Наверное, действительно кажется.

Ханна отстала, задумавшись, что после ночных событий ее отношение к Тане изменилось, но изменилось совсем не так, как можно было предполагать. Внезапно появилось желание быть рядом, заботиться. Невроз, конечно, но безобидный, если держать себя в руках. Она внутренне поулыбалась на предмет держать в руках при неврозе, но решила отложить, может само рассосется, задумчиво вернулась к приборке и не заметила, что Таня напряженно застыла перед экраном. Точнее, заметила, но интерпретировала неверно. «Как она мало ест, — подумала Ханна, — а все эти ее изменения требую кальция, витаминов, чего там еще…».

«Это стихотворение, — думала Таня, — я точно знаю это стихотворение через память и знание Кыча, я даже знаю, кому оно посвящено». Она кликнула, раскрывая текст:

На диван уселись дети,

ночь и стужа за окном,

и над ними, на портрете

мама спит последним сном.

Полумрак, но вдруг сквозь щелку

луч за дверью проблестел,

словно зажигают елку,

или Ангел пролетел…^[33]

Это была не первая такая зацепка, но увы, никакой практической пользы пока не наклевывалось. Она еще посидела, копаясь в ворохе открытых окон, сделала еще десяток выписок. Очень не хватало систематического гуманитарного образования.

Потом Таня на автомате съела предложенный Ханной обед и ушла лежать. Если пытаться думать сидя, тело чудовищно затекало. Хорошо бы, если это тоже пройдет.

Ночью предстоял пробный выезд на радио в рамках задуманного Ханной эксперимента. Это все надо будет обдумать в первую очередь. Во-вторую — ночное хождение. В-третью — как заставить говорить других ящериц.

Оставшаяся на кухне Ханна пересилила желание заглянуть в Танины записи, забралась на подоконник и стала листать предновогодний «Озон» в поисках интересных приколов. Лайкнула прилетевшую от Макса заснеженную сову, хотела послать что-то в ответ, но не придумала, что именно. Кликнула красную как жопа павиана ссылку: «!!!УЧЕНЫЕ ПРЕДСКАЗЫВАЮТ КОНЕЦ СВЕТА!!!». Прочитала, что такой-то доктор тех и этих наук провел исследования и точно выяснил: как только количество выживших ящериц превысит определенное число, всему наступит кобзда. Приводились выкладки и цифры.

Ханна скептически покивала головой. Настоящая статистика однозначно утверждала, что люди-ящерицы никогда не нападают на людей-людей. Она вспомнила Володино слово «Событие», подумала, если даже замочить всех, подвергшихся изменению, Событие это не отменит. Появятся новые ящерицы. Новые Рыбниковы продолжат изготавливать живые копии сумасшедших баб. Что у нас еще в активе? Другой мир, с которым непонятно что делать, и можно ли что-то сделать с ним. И нужно ли.

Ханна посмотрела на часы. Доходило пять. Сумерки за окном быстро сгущались, но небо оставалось чистым. Сегодня так-то особенный день, но ни Таня, ни Володя об этом не знают. Не должны во всяком случае. Знает начальство, знает Александр, но для них все иначе. Ханна могла бы сказать, что сегодня она начинает собственную большую игру, но от фразы так разило дешевым пафосом, что она затолкала ее в дальний уголок сознания и постаралась забыть. Так можно. Прокатило же у Цезаря. Человечество помнит цитату про перейденный Рубикон, как иносказание принятия необратимого решения, но не в качестве решения о начале гражданской войны. Предъявить сегодня людям-людям, что у ящериц может быть свой голос — это примерно то же самое.

***

Подпольное интернет-радио базировалось в глубине Васильевского острова. Это был глухой, с узкими, как глаза корейца, окнами полуподвал, разделенный пополам звукоизолированной стеклянной перегородкой — стандартная, в общем, компоновка. Нестандартными были метровой толщины стены и слегка переделанная дверь от бомбоубежища. Натуральная. Со штурвалом.

Фальшивое такси (нормальные в едином порыве не возили ящериц никогда и никуда) доставило их прямо до порога за полчаса до старта эфира. Внутри пусто. Ханна с усилием откатила дверь, зажгла свет, пропустила внутрь Таню. Только сейчас ей подумалось, сколько народу задействовано в сегодняшней эскападе. Большинством из них играют втемную. Может так играют и ею. Отказаться? Пересидеть ночь, не включая микрофон. Это ничего не будет стоить. Никто не обидится. Подобные обломы в городе стольки-то-там революций происходят чуть ли не ежедневно. Надо выкинуть всю муть из головы, воспользоваться древним аутотренингом: делай что должен и свершится, чему суждено.

— Опять кто-то курил, — проворчала она. — Тебя, кстати, от табака не воротит?

— Нет, — подумав, сказала Таня. — Не чувствую теперь. Ну… расскажи мне о жизни подпольного радио.

— Чего рассказать? Анекдоты или по-взрослому?

— Расскажи анекдот.

— Это легко. Когда настраивались только, еще ни одного эфира не было, сидит народ, технику тестирует, вдруг в дверь начинают ломиться — а дверь ты видела — то ли кувалдой, то ли кирпичом снаружи долбят. Ну, прижопились, замка-то еще не было, а из оружия на всех — нож канцелярский и штанга от микрофона. И тут, понятно, дверь с жу-утким скрипом открывается. Входят два перца, прямиком из девяностых, и кейс на стол — бух! Хочется соврать, что хором говорят, но нет, один говорит, такой: «Это от спонсоров». Уходят и дверь за собой с жу-утким скрипом закрывают. А в кейсе деньги. Немного, но, в принципе, дофига. Вот, тратим потихоньку. Главный прикол, кураторы, так и не доискались, кто это был…

— А по-взрослому?

— Социометрический проект конторы. Вещание в режиме «а давайте посмотрим, что будет», телефон горячей линии. Естественно, прикрытие. Естественно, контроль и прочие прелести. Да, кстати! Никакого сотрудничества с теми, на Рубинштейна. И, забыла сказать, сейчас диджей прискачет. О! Вот и он.

Диджей оказался деловитым пухлячком лет двадцати пяти в квадратных очках. Таня заподозрила, что под такой классической внешностью скрывается хорошо закамуфлированный терминатор, но подтвердить или опровергнуть догадку не смогла. Он помахал пухлыми пальцами, рухнул за пульт и отгородился от окружающего массивными наушниками.

— Поехали, — сказала Ханна. — Гоша, давай подводку, первый трек, музыку и сразу второй. Они с Таней еще на берегу договорились, что записи пойдут без комментариев и разборов. Чистый невод, что поймается, то и пусть. Теперь оставалось ждать результата.

Горячая линия молчала минут тридцать. Они успели попить чаю. Ханна со слойками, Таня с мягкой яблочной пастилой.

— А что звонков всегда так мало? — спросила она. — Я думала вас в клочья рвут.

— Так рвут, — ответил вдруг Гоша. — Просто пену всю другие ребята отсекают. Так, внимание, звонок в эфир. Ханна, включаю.

Под потолком щелкнуло, и из невидимых колонок зазвучали гудки.

Ханна крутанула к себе гибкую плеть микрофона. Пальцы зависли над клавиатурой ноутбука.

— Доброй ночи. Чем мы можем вам помочь?

На том конце был мальчик. Лет, судя по голосу, не больше четырнадцати. Он мычал и заикался после каждого слова, но Ханна уверенно направляла.

— …нет, не я. Мама. Папа кричал сначала, теперь…

В общем, банальная история, когда один из супругов «не находит в себе сил продолжать», потому что нельзя жить не по любви. Ханне немедленно вспомнился фашист Ваня-Леня-Вася. Таня тоже что-то такое вспомнила из прошлой врачебной практики.

Разговор закончился. Ханна быстро заполнила что-то в ноуте и обернулась.

— Как думаете, если мать умрет, что будет?

— Этот козел вернется за движимым и недвижимым, типа, чтоб ребенок сиротой не остался, — хмыкнул Гоша. — Передавай в поддержку, и едем дальше.

— Уже.

— Эй, подруга, — теперь он обращался к Тане, — ты готова? Загорится лампочка — говори. Ханна…

— Добрый ночер, с вами снова я. Напоминаю, что вы можете называть меня любым понравившимся именем или не называть вовсе. Здесь, на Радио Будущего вы можете поделиться своим мнением, задать вопросы, поплакаться или рассказать собственную историю.

Ханна развалилась в кресле. Сейчас она снова была той, прежней Ханной, как в выпускном классе, в студенческой дружбе <…>.

— Мы вместе с вами порассуждаем, кто виноват? И, главное, что делать? Итак! Сегодня у нас в гостях первая ящерица, решившаяся ступить в публичную зону, рассказать свою историю, ответить на ваши вопросы. А теперь подождем, пока вы отойдете от шока, и послушаем немного музыки. — Ханна отключила микрофон и вытерла вспотевший лоб. — Ну, понеслась косая в баню…

— Ну ты диджей! — восхитилась Таня.

— А то! Следи за табло. Сейчас и ты будешь.

— И что, много слушают?

— Без понятия. Не моя печаль-забота. Три! Два! Один! Сейчас наша гостья уже в прямом эфире готова ответить на ваши вопросы, которые вы можете задать по телефону или в нашем чате… — Ханна тронула Таню за плечо и кивком указала на большой настенный монитор, где уже клубилось разумное, доброе, вечное:

Умри тварь! Захлопни хвост!

Мы тебя найдем!

Землю – землянам!

А вы правда умеете говорить?

— Правда. — Таня пододвинула к себе микрофон. — Здравствуйте. Меня зовут Таня, мне двадцать девять лет, я замужем, по профессии — врач, хирург. Да. Все мы умеем говорить. Все время умели. Просто сначала был шок, ожидание смерти. Первые измененные умирали через полгода или раньше. Теперь это не так. Мой срок уже двести четырнадцать дней, и я точно знаю, что не одна такая.

Вали в зоопарк, сука!

На мясо!

Вон с нашей планеты!

Ханна подняла руку, привлекая внимание, и заговорила:

— Скажи, вот ты наверняка сталкивалась с разными высказываниями про инопланетную агрессию, тайных рептилоидов и прочее в этом духе. Чувствуешь ли ты в себе что-то инопланетное или сверхъестественное?

— Нет. Ничего инопланетного точно. Никакой программы «убей землян» тоже. Волшебных умений не появилось, хвост не отрос, если кому-то интересно. Стало трудней подбирать еду, но, думаю, не труднее, чем жестким вегетарианцам или диабетикам.

— Вопрос в прямом эфире!

— Здравствуйте… Вы не могли бы… сказать… КОГДА ТЫ СДОХНЕШЬ, ТВАРЬ! — и хохот в трубке.

— Вангую. Ваши не поведутся… — уныло сообщил Гоша. — Сплошная пена. Ты готова продолжать? Включаю!

— Отвечаю, — Таня совершенно вдруг успокоилась. — Двести дней назад я была уверена, что сдохну к концу этого сентября. Сейчас знаю о своей смерти не больше, чем любой человек.

— И все-же, есть что-то необычное? — вклинилась Ханна.

— Да, конечно. Самое необычное из ощущений: некоторые излучения УКВ кажутся липкими, если передатчик или приемник близко. Зрение сместилось. Как будто синего и фиолетового стало больше. Говорят, у художника Гогена, после неудачной операции так было. И сны, конечно. Есть гипотеза, что сны связаны с открытым полвека назад явлением квантовой телепортации, но я не физик. Сны — главное. Я очень хочу узнать, только мне снится реальность, находящая подтверждения, или кто-то еще видит такое. Откликнитесь пожалуйста. Это очень важно.

— И мы продолжим после небольшого перерыва. Уф! Мы так долго ждали встречи с братьями по разуму, гадали, есть они или нет. Сегодня, нет, прямо сейчас, мы утвердительно отвечаем на этот вопрос.

Ого! Ничего себе!

Лоботомию пробовали?

Эта реклама? Ухаха!

УМРИ, ТВАРЬ! ТЫ, МРАЗЬ, ПРЕТАЩИЛА ЯЩЕРИЦУ????!!;

Фэйк!

Можно узнать, почему ваша «подруга» так чисто говорит? Нестыковочка!

«Земляне», утырки! Дайте с человеком поговорить!

Ты на кого бочку катишь, плесень!

— Если вам есть, что сказать, но вы стесняетесь или боитесь, заходите в приват. А сейчас прозвучит композиция группы «Земляне». Надеюсь. сегодняшние «земляне» тоже смогут ее оценить.

Таня перевела дух. Кружилась голова. Мышцы болели, как будто она пробежала марафон по лесам и оврагам. Ханна что-то еще говорила, но главное они уже сделали, можно не вслушиваться.

Наконец лампочки у микрофонов погасли, большой экран отключился, точнее Гоша переключил его на себя. У Ханны завибрировал мобильник. Звонил Володя, и она перевела на громкую связь.

— Привет, — кажется, он был пьян, — Я вас слушал…

Зазвенело разбитое стекло. На пол с дребезгом свалился рябой дворницкий лом.

— Открывай, сука! Подстилка! Хвост! Открывай по-хорошему!

Гоша вскочил, своротив со стола какую-то примочку. Глаза у него были дикие. Ханна, успевшая выбраться из кресла, метнулась обратно, нажала вделанную в стол кнопку, потом еще и еще раз. Что-то явно шло не по плану.

— Что там у вас?! — ничего не понимающий Володя пытался заглянуть в трубку, но в аудиорежиме телефон такого не умел. — Где вы?! Адрес! Адрес мне скажи!

Звенело бьющееся стекло. С улицы неслись матюги и хриплые вопли про хвостов и мясо, перемежаемые матом, свистом и ударами железа о железо.

— Жопа! Кнопка охраны не отвечает!

— Выходи! Выходи по-хорошему, гнида!

— Микрофоны! Микрофоны включи!

— В полицию! В полицию звони! Адрес!

— Какая полиция, как она приедет?! — Там же мосты развели…

Таня забилась в самый угол. Она не понимала, страшно ли ей, но рефлексы тела вынуждали бежать и прятаться в щель, в темноту. Если бы она знала, как, она бы попыталась выключить свет, а будь здесь другая мебель, спряталась бы под стол. Это не было стыдно, какой, нахер, стыд, когда тебя пытается убить толпа разъяренных павианов?

О решетку окна со звоном разбилась бутылка, и по стене студии потекло жирное красно-черное пламя. Еще одна бутылка и еще.

«Они нас сожгут», — отстраненно думала Таня.

Гоша пытался бить по пламени из огнетушителя, но насколько того огнетушителя хватит, точнее, что кончится первым, порошок или молотов-коктейли у «землян»?

— Убирайтесь, — орала Ханна, — Я полицию вызвала!

Оскорбления. Смех.

— Да не лезь ты к окнам, дура!

Ханну отшвырнули в тот же угол, где скорчилась Таня.

— Ты в порядке?

— Нет. Им надо уйти. Очень болит…

— Ящерицу отдайте, не тронем…

Ханна потом не могла бы ответить, если б кто-то спросил, зачем она повернула штурвал двери. Поиграть в Матросова? Поубивать сволочей? Пустить воздух, которого совсем не осталось.

— Сдурела! Куда! — Пока в огнетушителе оставался порошок, Гоша мог только кричать.

Дверь медленно, совсем не по-киношному ехала Ханне в грудь. За ней вместо ожидаемого амбала с перекошенной звериной харей застыл в недоумении кто-то не выше Ханны и заметно уже ее в кости. Он пучил глаза сквозь прорезь балаклавы, но не яростно, а скорее недоуменно: «ух, чего мы такого натворили!»

— Ну! — Ханна двинулась вперед. — Вот она я, ящерица.

Этого Таня не видела. Она ускользала, уже почти ускользнула.

***

К ночи работа окончательно перешла в фазу трепа. Да и он, откровенно говоря, выдыхался. Кирюха пытался объезжать пойманного утром конька, но тот был вял.

— Как думаете, люди, три мушкетера, если бы они попали в русские сказки… Д’Артаньян точно не любил бы одну.

— Ну?

— Курочка Ряба.

— Почему?

— Не пожарена!

— Не! — заявил вдруг «глаз». — «Три медведя». Именно, ему придется быть там Машенькой.

Дождались ухода Федора, обычно не одобрявшего «это дело», и повытаскивали заначенные с утра напитки. Налили. Чокнулись. Выпили. Снова налили. И немедленно выпили еще. Володя посмотрел на часы, сунул в ухо наушник и настроился на волну «Радио Будущего».

Сейчас он отдыхал. Не надо было торопиться домой, не надо штурмовать поднадоевший уже сценарий. Он и так придумал крутое рабочее название для пилота, дальше пусть сами. А про трех медведей — хорошо. Не толерантно, но забавно. Надо будет запомнить. Он представил себе молодого Боярского в амплуа медвежьей гостьи и фыркнул в кулак.

Дождавшись заранее известной большой паузы, Володя позвонил Ханне, а дальше начался швах. Выцарапав адрес, он крутанул на самый дорогой тариф, справедливо полагая, что так быстрее, и, действительно, через четыре минуты уже садился в машину. Теперь оставалось доехать, хотя чем он поможет, такой весь из себя Д’Артаньян. Разве что медведи отвлекутся, пока делают из него девочку.

По алкоголю его развезло на эмоцию. Зубы стучали. Глотка пересохла.

В салоне ауди было тепло, играла негромкая музыка. Машина бодро катила в сторону ЗСД. Володя взял себя в руки, поздоровался и попросил ехать насколько это возможно быстрее. Водитель улыбнулся в зеркало заднего вида и указал рукой на спинку штурманского кресла, где болтался ламинированный прямоугольник.

«Доброго времени суток. Я ваш водитель Михаил. Я — глухой. Ради вашего комфорта в салоне играет музыка. Если вы хотите сменить трек или включить любимую радиостанцию, пульт находится в кармане сидения. Спасибо за понимание».

Слова про радиостанцию были очень в тему. Володя снова сунул в ухо наушник и ткнул по вкладке «Радио Будущего». В эфире стоял треск, доносились неясные крики.

Водитель косился на Володю. Глухие много лучше слышащих считывают мимику, но сейчас это вряд ли чем-то могло помочь…

***

Таня не открывала глаз и не шевелилась. Дышала. Это было первое, что обнаружил Володя, ворвавшись в закопченный, воняющий химией и горелым пластиком подвал.

На улице комплект скорая-полиция-пожарные немо вращал синей тревожной иллюминацией. Люди в брезенте сворачивали шланги, в фуражках — опрашивали Ханну и незнакомого молодого человека в сине-бело-голубом — ничего не делали. Никто не умер, не сгорел, не застрелен, а ящерица не в счет.

Между всей этой деятельностью суетливо бегал невысокий мужик в изгвазданном копотью дорогом пальто. «Этот ваш сраный пульт! Эта ваша сраная ГБР! — орал он в трубку. — Я вас засужу! Я такое с вами сделаю!»

Несколько неизбежных даже ночью зевак снимали на мобильники.

Увидев Володю, Ханна отмахнулась от полицейского и подбежала.

— С Таней все норм. Она просто… — Ханна сделала лицом и глазами жест вверх и вбок. — Наше «такси» скоро подъедет, и валим отсюда.

Лекарство от боли

Она вечно смущалась от этой его любви. С самого, московского еще, знакомства, с самого начала смущалась. А он только в этой любви и видел себя теперь. Петроград цвел, и они, сняв наконец приличные апартаменты, гуляли днями напролет цветущим Александровским садом, набережными.

Однажды долго искали хоть один бьющий фонтан, но после февральских событий городское хозяйство работало скверно. Так бы и не нашли, но Машенька — она удивительно легко сходилась с людьми, собаками, кошками — махнула извозчику и объяснила, чего бы им хотелось.

Бородач на козлах хмыкнул и заломил цену. Кыч не торговался, подал Машеньке руку, и они поехали: Фонтанкой, Малым Казачьим, Аптекарским переулком. Для студентки и недавней еще москвички все здесь было новым, а Кыч сразу догадался, куда их везут.

К фонтану «Путти» — сколько помнилось, ровеснику самого Кыча, — бонна водила его гулять большую часть детства. Студентом, снимая антресоли на Шпалерной, он перестал бывать в тех местах, и вот вернулся.

Фонтан работал. Вода прозрачной струйкой стекала по гроздьям винограда и пухлому чугунному колену вечного карапуза. Выросшие за тридцать с лишним лет липы склонялись к восьмигранному бассейну, шевеля яркими прорехами. Машенька пропрыгала на одной ноге недлинную погоню за солнечным зайчиком и развернулась, поджидая Кыча. Тот расплатился с ванькой, немедленно вложившим денежку под бесформенный головной убор, который Даль называл «мужская головная покрышка из твердого припаса». Кыч зябко повел плечами. Он был одет куда основательней спутницы, но после тифа мерз даже в жаркий полдень.

Наигравшись с водой, Машенька потребовала показать ей какую-нибудь достопримечательную достопримечательность, и Кыч повел ее в сторону Гороховой смотреть дом-кольцо.

— Стой, кто идет! — гаркнули сзади, и Кыч мгновенно развернулся, бросив руку под полу френча. Оружия он не носил, даже в самые тревожные времена браунинг валялся в столе не чищенный и не заряженный, но обозначить готовность к обороне и нападению в себе выработал до четкого жеста. Обычно этого хватало, а сегодня и не понадобилось, поскольку на них надвигался Геннадий. По теплому времени одет он был в безворотую синюю блузу, перед самой войной вошедшую в моду у вольных художников, мягкие брюки и теннисный туфли на босу ногу.

— Генка! — Машенька шутейно замахнулась кулачком, — можно ли так пугать?!

— Можно ли так гулять, — парировал тот, — когда мир стоит на пороге великих событий? Грядет время, и наша коммуна прогремит почище Парижской.

— Так ты предлагаешь встать с тобой плечом к плечу? — блеснул очками Кыч.

— Да! Именно плечом к плечу! И, никуда не сворачивая, отправиться к вам, кутить! Я плачу за все!

Тогда она была еще просто Машенька. Трагически возвышенная, Блоковская «Она» появилась много позже, через черную октябрьскую революцию и страшный восемнадцатый год, когда они потеряли не рождённого ребенка. За этим была бесконечная зима и весна, не принесшая Кычу облегчения.

Были дни, когда ему казалось, что Она… нет, теперь снова Машенька, его Машенька, оставила прошлое в прошлом… но горе отнесло Кыча далеко на периферию ее мира. Он был муж. Она — жена. И безвоздушное пространство между. И гулять она ходила теперь без Кыча. Задерживалась по дороге со службы в коммунальном наркомате.

В тот раз даже не задержалась. Отпросилась и пошла по Выборгской стороне куда глядят глаза, пока окончательно не заплутала. Нет, не то чтобы окончательно, как говаривал муж: мимо реки не промахнешься. Но когда впереди замаячила Невская Губа, Машенька поняла, что возвращаться до Литейного теперь о-го-го сколько. Чтобы не плутать больше, она выбралась на берег Невки. Так выходило дальше, но надежнее.

Она пошла, и шла бездумно, пока не наткнулась на очень странное здание. Если бы не размеры, его можно было бы назвать пряничным домиком. То есть пряничность сохранялась, но это был не домик. Домина!

У нее забилось сердце. Вернее, сердце обнаружилось. До этого Машенька подозревала, что его больше нет.

Язык, на котором здесь говорили, был ей незнаком. Что она поняла без слов — это храм. Можно было свободно прийти, и уйти, когда почувствуешь в этом нужду. Хочешь молчать — молчи. Есть что сказать, говори. Тебя поймут. И, действительно, поняли. Почти все монахи хоть немного говорили по-русски. Храм назывался Дацан Гунзэчойнэй. По-вашему — Источник учения Всесострадающего.

Машенька покатала слова на языке, и ей понравилось. Она даже задумалась, не привести ли сюда Кыча, но решила, нет. Кыч не гибкий. Кыч не поймет. «Он не поймет, и я умру». А это было нельзя. Значит нужна новая связь.

Собираясь однажды, она по наитию положила в сумку главное свое детское сокровище, куклу Куксю, и прямо на пороге подарила ее чумазой девочке с большими раскосыми глазами.

Черным вечером, когда матросы и латыши пришли жечь и грабить ее новый дом, она припозднилась, перепечатывая три новых декрета. Потом потеряла и долго вылавливала из лужи калошу, потом пыталась объяснить приставучему калеке-инвалиду, что у нее самой ничего нет.

Дацан уже горел. Здоровенный детина в бескозырке лениво и монотонно бил окованным прикладом винтовки по голове смешного каменного дракончика перед главным входом. Второй дракончик уже разбитый на части валялся тут же.

У нее снова все отобрали. Сначала ребенка. Теперь дом. Идти некуда. Отец с Юрой и Алешей в Крыму у Врангеля, но туда не пробраться. И до мужа теперь тоже космическое, невозможное расстояние.

В Петрограде слишком много мостов. Это особенно понимаешь, если бежишь. Машенька больше не могла бежать. Она больше не могла пытаться. Сейчас она успокоится, перелезет через перила, и все. Теперь точно все.

— Милая девушка, вы хотите вот так взять и прыгнуть? Вы понимаете, что тем самым скорее всего убьете меня? Мне придется прыгать следом, а при такой погоде это очень вредно.

Машенька повернулась. Человек встал так, чтобы заслонить ее от ветра и снега. Сначала виделся только темный силуэт, но глаза привыкли, и она поняла, что человек не совсем незнакомый. Как же его зовут? Она помнила, что Кыч относился к нему иронически, называл отпетым бабником, но настоящим романтиком. Что-то еще пушкинское… Александр… Гринев… Нет, Гриневский! Александр Грин. На полке, среди того, что Кыч так и не пустил на растопку, был томик из «Карманной библиотеки». «Происшествие в улице пса». Издание пятнадцатого года.

— Извините, — пробормотала она.

— Ничего. Вы правда собрались прыгать? Я однажды был матросом, уверенно могу сказать, здесь высоко.

Он производил впечатление участливого человека, но, конечно, не по правде. Наверняка уже писал историю девушки на мосту. Ее трагической жизни и несчастной любви. И название будет соответствующее. Какая-нибудь «Дорога никуда».

— Хотела. — Она стояла, опустив плечи.

После того, как уже заносила ногу, врать глупо.

Грин был совсем не такой, как в Диске. Она почувствовала, что может избыть ему словами свою новую боль, и рассказала все. Грин слушал, наклонял голову, как черная птица — грач или галка.

— Я никогда не ходил за Большую Невку, — сказал он раздумчиво. — Жаль, что теперь и незачем. Но… Хотите я предложу вам замечательную альтернативу прыжку в холодную мертвую воду? Если вы думаете, что ваша жизнь здесь кончена…

Машенька вздохнула и удивленно подняла глаза. Чтобы поймать взгляд Грина пришлось очень высоко задирать голову.

— Далеко на юге есть замечательный город Зурбаган. До него сложновато добраться, но всегда можно попробовать. Я бы уехал сам, я, собственно, так и собирался, но появились вы, и карма мне говорит: «не сейчас». Идемте куда-нибудь, я даже знаю куда. Здесь слишком ветрено. — Грин подхватил ее под локоть и почти силком потащил через мост.

Дальнейшее казалось бредом. Не было, не могло быть здесь и сейчас никаких дореволюционных, нет, довоенных даже, кондитерских, но вот, они сидят и пьют настоящий чай с настоящими ромовыми бисквитами.

— Вот эта бумага, — говорит Грин, — подписана товарищем Семашко. Для вас это литерный билет до города Туапсе и пропуск к Сергею Юрьевичу Соколову, он там сейчас очень большой человек. Передадите ему… — Грин мелко рассмеялся, — привет от Долговязого. И не бойтесь, что Сергей Юрьевич будет ругаться, он всегда на что-нибудь ругается. Такой человек.

В общем, если решитесь, на любой железнодорожной станции смело идите к начальнику и требуйте. Тут прямо написано, что «все правительственные учреждения и железнодорожные организации приглашаются оказывать всякое содействие в возможно срочном прибытии к месту службы».

— Какой службы?

— Не знаю. Соколов придумает. Он мне обещал. И добавьте, я обещанное тоже выполню. Допишу историю про красные паруса. Не забудьте. Это в ваших интересах.

Грин сделал движение рукой. Машеньке показалось, что он вынул из воздуха гроздь винограда, но нет, это было фруктовое пирожное, ничуть, впрочем, не менее фантастичное. — Не берите вещей. Никому не сообщайте. Однажды еще свидимся… в Зурбагане.

***

Грин был прав. В такое путешествие можно броситься только отчаянно. Она и бросилась, без денег, без вещей. Не оставив никакой вести мужу.

Машенька не разлюбила Кыча, но шрам, пролегший поперек их общей жизни, кровоточил не заживая.

Мандат, и правда, действовал. Ей уступали угол, ее поили чаем и спиртом, подкармливали, чем бог послал. Однажды даже выдали железнодорожный паек.

В Туапсе товарища Соколова не оказалось. Он то ли мотался по побережью, собирая воедино черноморскую здравницу молодой Советской Республики, то ли уже отправился в научную экспедицию в окрестности Гагры. Мало того, что там еще постреливают… «да, что я говорю, вы сами почитайте!»

И она читала заложенную чаячьим пером книжку воспоминаний декабриста Бестужева-Марлинского: «В этом ущелье лихорадка свирепствует до того, что полтора комплекта в год умирает из гарнизона, а остальные не иначе выходят как с смертоносными обструкциями или водянкой. Одним словом, Гагра значит смертный приговор».

— Зачем он туда? — спрашивала Машенька и выслушивала обстоятельный ответ, что доктор месяц тому на митинге разъяснил товарищам, что наша главная задача — скорейшим образом одержать победу над лихорадочными болезнями и инфекциями.

Ее определили на постой в половину дачи — тонкостенного беленого строения; несколько таких было выстроено для работников курортного управления, но все они большую часть времени пустовали. Первый сосед появился только на третий день. Молодой изможденный человек, вероятно, Машенькин ровесник.

Он прибыл на запряженной мышастой масти осликом разболтанной тележке и имел при себе бумагу, где товарищу Марии предписывалось оказывать товарищу Кириллу необходимый санитарно-курортный уход.

— Я же не умею, — растерялась Машенька, на что «товарищ Кирилл» бледно рассмеялся и сообщил, что уколы он будет делать себе сам, а началам сестринской помощи обучит буквально за день.

Кирилл работал с Соколовым третий год, еще с Урала, но вот, не уберегся, и теперь учитель уехал в экспедицию практически один, взяв только проводника.

— Страшно так, представляешь, — они с Машенькой сразу перешли на «ты», — поднялись мы в селение, маленькое совсем, три-четыре дома, а там пусто. Только бараны блеют. В одном дворе, в другом. В третьем что-то живое из дома послышалось. Заходим, а там… Со свету-то не видно ничего, только мертвечиной из угла несет. И голос оттуда: «Помогите». Соколов меня оттолкнул, сам подбежал. Там девочка на топчане. Он трогает, а рука мертвая, склизкая. А голос снова. Там еще дальше, в углу, женщина, мать, видимо. Лицо желтое. У горцев от малярии оно совсем желтым становится. «Сыну помогите», — говорит. Дочь умерла. Муж не встает уже, распух весь. Сама еле ковыляет. «Зачем баранов во дворе запираете?» — спрашивает Соколов. «От трясучки помогает. Не успели. Поздно в горы ушли», — отвечает.

Сына мы еще спасти пытались. Не вышло. Похоронили всех. Много кого похоронили. А сейчас Сергей Юрьевич к убыхам отправился. Не болеют убыхи, вот. Знаешь, как обидно, что я тут валяюсь!

Следующие три дня Машенька под руководством Кирилла училась выполнять простую медицинскую работу, бегала купаться в бухту и готовила нехитрую снедь из выданного им на двоих наркомовского пайка.

На четвертый за ними прислали маленький автомобиль и отвезли в клинику. Кирилл сразу же убежал «выписываться», а ее проводили в кабинет и представили невысокому кругленькому, совсем нестарому человеку в пышных усах на выразительном лице. Он действительно заругался на «привет от Долговязого», но делал это с лукавой усмешкой во взгляде.

— Не сомневался, что Александр что-то подобное отчебучит, — сказал он наконец. — Вы, как я понял, не возражаете вступить вместе с нами в решительную борьбу с малярией?

Машенька не возражала.

— Поначалу, голубушка, бросим вас на бумажный фронт. А там и медицину с биологией подтянете. — Он встал, прошелся по кабинету и остановился у небольшого круглого аквариума, где нарезали круги и зигзаги несколько невзрачных рыбок. — И вот этих маленьких друзей вашим заботам поручим. Они, чтоб вы знали, прибыли к нам из самой Южной Америки. Зовутся гамбузиями. Отлично размножаются и еще лучше поедают комариных личинок. Садки посмотрим, и приступите. А сейчас мы с вами пройдемся, и вы расскажете мне вашу удивительную историю. Александр никогда не делает ничего в простоте, а еще он обещал мне кое-что.

— Книгу про красные паруса?

— Алые! Усатый черт вечно хочет все огрубить! Вот, посмотрите на море, представьте парус на закате. Разве можно сказать про него, что он просто красный? Алый! Только и исключительно алый. А здесь на берегу везде кипарисы… — Соколов показал рукой на недлинный рядок зеленых пушистых пирамидок. — Мы везде посадим кипарисы. Они водохлебы. Они выпьют все здешние болота. Обещайте, что вы останетесь с нами! Нам очень нужны грамотные люди.

Машенька пообещала и осталась. В двадцать восьмом по совокупности работ получила кандидатскую степень, но не по биологии или медицине, а по химии на обширном материале кавказских минеральных вод. У нее и Кирилла Дмитриевича Васильева родилась дочь, сын, и, когда уже не надеялись, еще одна дочь.

Машенька шутила, что она знает, где брать имена для детей, но муж и почитай что второй отец убедили, что с романтиками надо связываться с большой осторожностью. А лучше не связываться вовсе.

***

Сидя в тени кипариса в маленькой кофейне на полдороге от пляжа до санатория «Кавказская Ривьера», Айна рассеянно смотрела на третье в своей жизни море.

— Анна Ивановна? Это вы? — рядом со столиком стоял смуглый молодой человек с выгоревшей прической и недавно отращенными, не очень еще убедительными усами.

— Это я, — ответила Айна.

— А это я, — улыбнулся молодой человек. — Мама боялась вам навредить, вы понимаете…

— Да. Понимаю. Загреметь в дочери политического эмигранта… могло иметь последствия.

— Но нам она все рассказала. Все, что помнила о Петрограде, о…

— Давайте мы будем и дальше называть его Кычом. Он так хотел.

— Хорошо. Я… Мы… Мои сестры тоже очень хотят с вами познакомиться, но мы решили, что сначала я…

— Все в порядке, Саша. Не волнуйтесь так.

— А у вас есть дети?

— Сын. Он будущий переводчик. А вы все биологи?

— Биохимики. Так бывает, когда мама химик, а папа врач.

Айна думала, что в некотором странном смысле и этот мальчик Александр, и его сестры приходятся ей… сестрами и братом. Но говорить об этом не хотелось. Она знала, что больше не будет открывать письма от Александра, не прочтет — и раньше ничего не читала, а теперь и подавно — ни единой строчки Грина, но это никого не касается.

— Я еще хотел попросить… — сын Машеньки покраснел под своим вечным южным загаром. — Мы… Я и моя жена… Вы знаете, мы ждем ребенка…

— Девочку. — Айна улыбнулась, наслаждаясь произведенным эффектом. — Собственно, у меня есть для нее подарок. — Она раскрыла пляжную сумку и вынула укутанную фланелевой пеленкой куклу. — Это Кукся. Она принадлежала маме вашей мамы и однажды спасла мне жизнь.

Александр стоял молча, и Айна радовалась, что мальчик так и не попросил у нее имя для своей еще не родившейся дочери.

Ярко оранжевое солнце падало в Черное море, и парус рыбацкой фелюги, идущей бакштаг от берега, был не красным, а действительно алым.

Глава XV. Cognosce te ipsum^{^[34]}

Таня очнулась около шести утра, позвала Ханну, которую все еще не отпустил адреналин, и они записали по свежей памяти новые видения гипотетического прошлого, позавтракали — Володя уже убежал на работу, аврал продолжался — и отбились обратно спать.

В полдень Ханну разбудило солнце, несколько дней кряду остававшееся в доступе на обычно хмуром зимнем небосводе. Она встала, поплескалась в душе, позволила себе двойную дозу кофе и открыла почту. Пены было как обычно, ее Ханна игнорировала также, как зрение лягушки не воспринимает комара, находящегося за пределами дальности выстрела языком. Но были и другие письма, которые теперь предстояло прочесть, или хотя бы просмотреть бегло.

Эфир все-таки дал результат. Случай Тани не был единичным. Даже с поправкой на неизбежный процент фальсификата, ящерицы действительно видели сны о чужом прошлом. Ящерицам было трудно прикасаться к оргтехнике. В описаниях повторялось слово «липкий», хотя Таня в эфире ничего об этом не говорила.

Одни письма были фрагментарны или бессвязны, другие избыточно подробны. К некоторым прилагались аудиофайлы.

«Две недели назад, — писал один «хвост», — отец попросил проверить, были ли у красных «живые шахматы». Сам он к компу не подходит с тех пор, как заразился. Я нашел, что такая игра была. 20 июля 1924 года в Петрограде, на площади Урицкого состоялась игра между гроссмейстерами Ильей Рабиновичем и Петром Романовским. Подробности совпадают. Сам отец никакие азартные игры не воспринимает. Считает их злом. Аудио здесь…».

«Вы не могли бы приехать к нам? Моей сестре двенадцать лет. Она не ящерица, но не может ходить с самого рождения. Последние четыре года сестра постоянно рассказывает нам странные истории и записывает их в дневник. Интернет у нее с родительским контролем. Она не могла нигде узнать то, что рассказывает, и это страшно. Месяц назад она рассказала, как девочка по имени Лесли занималась сексом с очень большим мужчиной в поезде. Спрашивала такие подробности, что мы все краснели. Психологу, который с ней занимается, рассказала, что она — Ариадна и скоро выйдет замуж за польского летчика по имени Роман, если его не убьют».

«Отец недавно заболел и совсем перестал спать. Боится, что закроет глаза, мы все исчезнем. Во сне он видел, как его дед погиб на войне, и стало темно…».

«Мама стала говорить на другом языке. Что это за язык мы не знаем. Она тоже».

«Маме все время снится, что она торгует вещами на рынке. Говорит, что помнит, как торговала ими двадцать лет назад, только вещи другие».

«Меня зовут Марина. Срок 112 дней. 7 раз видела сон про жизнь Павла Агафонова. Закончил школу на Петроградской стороне в 1951 году. Попросила родственников проверить. Нашли фотографию (прилагается) выпускного класса. Я узнала всех по именам. Совпали. Что мне делать?»

Было еще несколько почти дословно совпавших сообщений: «мы думали, что фейерверк, а это были ракеты; проснулись в темноте от страха». Как бы в подтверждение, за окном бухнуло и расцвела розовая актиния. До Нового Года оставался обратный отсчет. Ханна вздрогнула и оторвалась от почты. Оказывается, было уже почти пять. Надо срочно одеться, подмазаться и бежать. Максу она написала еще утром, испытывая легкий стыд за собственную психологическую меркантильность.

— Ты куда? — спросила Таня.

За последние дни была выяснена закономерность: она обязательно просыпается и встает на закате. Еще одно бесполезное знание.

— Погуляю.

Ханна запахнула шубу, отсалютовала и помчалась к лифту. То, что она задумала, было немного «крейзи», был риск отпугнуть мальчика, но нафиг тогда он, такой пугливый, нужен. Она жива, и это здорово. И вообще, это Питер, детка, здесь все такие. Это просто переспать. Почувствовать себя желанной на ровном месте.

Пока все шло по плану.

Она поймала «поэта на табуретке» на выходе с работы.

— Привет, — Макс помахал разноцветной варежкой, — чего не маякнула, я тебя не ждал.

— Пошли.

— О, как грозно. А куда?

— Два рубля за три часа. Есть версии?

Макс присвистнул. Кстати, делал он это виртуозно, будто соловья съел.

— И чем обязан?

— Заткнись, а то передумаю.

— Заткнулся! Застегнулся на все пуговицы! Вот счастье-то. У меня как раз месячные кончились.

Ханна посмотрела так, что Макс действительно замолк… Секунд на десять.

— Извини. Классический бред волнения.

Ханна решила подарить ему на Новый Год сумку с надписью: «Что я несу». Внутренний наблюдатель сделал выводы о том, что Макс гетеросексуален, стрессоустойчив и не маньяк, потому что маньяк расстроился бы, что его тащат на потрахушки, а у него с собой ни кляпа, ни ножовки.

По дороге над ними и в окрестных дворах с треском рассыпались в небе еще несколько фейерверков. Ханна снова вспомнила про ракеты, и сделалось неуютно.

У нужной парадной постояли. На выходе из дома она совершила преднамеренное преступление. Стибрила из отдушины общую пачку сигарет. И теперь совершила второе — закурила вне дома.

Мироздание отомстило. Через несколько минут Ханна чуть не сдохла от хохота, обнаружив что трусы у избранника все в маленьких желтых Пикачу.

— Я ж не знал, — оправдывался Макс, — а то надел бы что-нибудь… эээ… другое.

***

— Что?

Юлька, Олег, Кирюха, киношники, Федор — все смотрели на Володю весьма выразительно и молчали.

— Что? — снова спросил он. — Объясните! Я убил чьего-то любимого хомячка? Рассказал врагам военную тайну? Задолбали уже! Объясните по-человечески!

— По-человечески не получится, — хмуро сказал Федор. — То, что ты не следишь за повесткой, мы уже поняли. Так что смотри сам. Семь часов назад по всем каналам.

И он запустил трансляцию.

На экране появилась студия, то есть активный фон для показа сопроводительного контента, где сейчас вращался сидящий на мече стилизованный дракончик (Володя подумал, что будь картинка горизонтальной, ассоциацию с тушкой и вертелом не перебить ничем) и два знакомых человека за столом: председатель жюри конкурса Арно Беллинг и Дж. Р. Р. Мартин собственной персоной. Подвоха Володя не понимал, пока оператор не сделал наезд и не показал крупно лицо писателя, точнее фрагмент серой чешуйчатой кожи на левой щеке.

В этот момент Мартин заговорил.

«Друзья, для начала я хочу объяснить свой внешний вид, чтобы избежать ненужных пересудов и бессмысленного хайпа. У меня нет никакого синдрома ящерицы. То, что вы видите, — обычный силиконовый грим. Он понадобился мне, чтобы еще раз привлечь внимание к…».

— Глянь, — Кирюха сунул Володе под нос свой мобильник. — Китайцы четвертый час торгуют такими нашлепками. Полмиллиона заказов уже.

Володя отмахнулся. Мартин был ему интереснее.

«Когда я начинал придумывать историю, ставшую книгой, а затем и сериалом, пророчества, знаки и слоган «зима близко!» были достаточно стандартным сюжетным ходом. Вы найдете такой в любом крупном религиозном тексте и половине приключенческой литературы. Я уже не говорю о куче концов света, которые нам обещали в последние десятилетия. Мы привыкли и не обращаем внимания. Теперь мы привыкли к синдрому ящерицы и иным темным чудесам современности. Мы пресытились бульварными сенсациями и не замечаем, что масса наблюдаемого необъяснимого растет по экспоненте. Зима действительно может быть близко. Я боюсь, куда ближе, чем нам бы хотелось. Давайте задумаемся вот о чем: шесть тысяч лет назад человечество уже достигало той же планки, что и тысячу лет назад. Это объективный факт. Вопрос, почему мы пять тысячелетий тому не полетели в космос, ответа не имеет. Темные века наступили после того, как героев Эллады сменили римские фрики. Более близкие примеры можете привести сами».

— Он там дальше долго говорит о философии, — Федор подтянул планшет и промотал трансляцию ближе к концу. — А вот это касается непосредственно нас:

«…хочу извиниться перед некоторыми участниками, приславшими хорошие работы на первый этап. Мы не заявляли об этом вслух, но отдавали предпочтение тем, чьи родные или близкие пострадали от синдрома ящерицы…».

— Дальше визг и пена. Трансляцию забанили, но полное видео уже разлетелось по сети. Даже Кирюха, вон, скачал. Короче, скандал идет глобальный. Главные крикуны требуют применить кансел калча к всему проекту, евро- и пиндоблоггеры бьются в истерике, у нас пока потише, но тоже встает волна говна. Отдельный вопль про хайп-фэйк-нейросеть нас напрямую не касается. Главный вопрос — че делать бум?

Федор дотянулся до Олега и жестом попросил сигарету. Володя выхватил из протянутой пачки и себе тоже.

Надо было как-то собраться с мыслями, а пока их нет, включить болталку. Опыт показывал, что умное нередко приходит во время простого говорения.

— Лучшим выходом, конечно, — он затянулся и выпустил ноздрями дым, — для нас был бы конец света, поскольку, сгорела хата, нехай горит забор. А если серьезно, надо ждать и серфить сеть. Вон, Кирюху посадить за комп, а остальным — песни петь земля валяться.

— В принципе да, — согласился Федор, — то, что мы потеряли, мы уже потеряли. Отмечаем Новый Год и живем дальше. У тебя Таня, кстати, как? А то…

— Утром была в норме.

— А я тут про конец света уже нашел и репостнул в канале, — радостно вклинился Кирюха. — Можете наслаждаться. — И он вывел на экран:

«Национальные Архивы Соединенного Королевства рассекретили и опубликовали речь, с которой Ее Величество Королева Елизавета II должна была выступить в случае начала Третьей мировой войны. Документ, датированный 1983 годом и отданный на хранение в Национальный архив, был создан для проведения учений в правительстве Великобритании. Текст был написан в виде обращения королевы по радио, якобы звучащего в полдень 4 марта 1983 года накануне ядерного конфликта. Как предполагает Associated Press, сама королева обращение, скорее всего, не видела. В сообщении, призванном подготовить граждан страны к испытаниям войны, Елизавета II апеллирует к патриотизму и семейным ценностям.

В финальной части выступления Елизавета II должна была призвать подданных быть милосердными, «давать убежище одиноким и беззащитным», и тогда, по ее словам, «воля страны к победе будет несокрушимой».

Речь Ее Величества является частью 320-страничного сценария командно-штабных учений Wintex-Cimex-83, подготовленного руководством разведки, Минобороны и МВД, и напоминает об угрозе ядерного Армагеддона, висевшей над Великобританией 30 лет назад. В этих все более тревожных условиях прошли учения Wintex-Cimex 83, во время которых отрабатывались действия руководства страны в случае начала глобального ядерного конфликта. Детализация была такова, что прогнозировались даже газетные заголовки».

— Ну и нахрена нам это в канале? — мрачно спросил Федор. Он отобрал у Олега пачку и теперь прикуривал новую сигарету.

— А мне про те дни отец рассказывал, — Олег хотел вернуть отобранное, но не дотянулся. — Тоже были учения, и один хрен из гражданской обороны включил на весь город в пять утра: «Внимание, воздушная тревога». Все повскакивали, типа, че делать, а дед — он ракетчиком служил, — говорит: «Да ниче, в окошко смотреть, баллистические ракеты, когда на цель заходят, это красиво, типа фейерверка», и лег дальше спать. Как раз тогда. В восемьдесят третьем.

— А прикиньте, — Юльку, похоже, тема торкнула до глубины души, — Новый год, все петарды запускают, а тут…

В комнате сделалось как-то не по-хорошему тихо.

— А если к нашим баранам? — подал реплику «глаз», о котором все забыли. — Если продолжаем — однозначно играем на стороне ящериц?

— И нам кобзда, — подытожила Юлька.

— Точно. Именно, это слово…

— Так. — Федор встал. — На сегодня разбегаемся. Решили ждать, будем ждать и посмотрим, как отхлынет.

***

Выйдя на улицу, Юлька поняла, что не знает куда податься. Попробовать снова набиться в гости к Володе — не вариант. Это, во-первых, ждать. Что-то они с Федором еще обсуждать остались. Во-вторых, по нему сегодняшняя плюха ударила сильнее всего, а тут еще и она… Съездить изнасиловать бывшего… буэ-э. Домой не хочется, в кафе тоже. Она решила довериться ногам, а если они никуда не выведут, вызвать такси, дома выпить припасенную бутылку русского народного снотворного и по возможности долго не просыпаться после. Она пошла куда глядят глаза, но легче от прогулки не стало, наоборот, возникло ощущение какого-то неудобства между лопатками, будто бы взгляд в спину. Оглядываться она не стала, свернула на ближайшем повороте, и вот так, боковым зрением, действительно увидела знакомое лицо. Еще с полсотни шагов потребовалось чтобы понять, кто это. Она резко развернулась, заставив шарахнуться случайного прохожего, и нос к носу столкнулась с «агентом КГБ», сегодня абсолютно не похожим на демона из «Зачарованных». Ну, какой нормальный демон в здравом уме наденет на голову островерхую вязанную шапочку с бомбошкой?

— Пиф-паф, ой-ей-ей, — расплылся в улыбке «агент», — сдавайся, ты убита!

Юлька подняла глаза, сфокусировала.

— Ты кто? — спросила она, притворившись, что не помнит.

— Степан. Если хочешь, могу снова удостоверение показать.

— А-а… Удостоверение помню. И зачем же ты следишь за мной, Степан?

— Как тебе сказать… Хобби у меня такое. Нас, агентов, хлебом не корми, дай последить за кем-нибудь.

— А серьезно?

— А вот этого, хочешь верь, хочешь не верь, я тебе не скажу. Государственная тайна. Рабочая легенда — ты мне понравилась как женщина.

— Ух ты! И что, правда понравилась?

— Понравилась.

— Это на здоровье, — сказала Юлька и полезла за телефоном. — Только дальше я на такси. Так что пока.

— А можно я с тобой поеду, чтоб второе такси не брать?

— У меня так-то парень есть.

— Не, нету. Говорю же, хобби.

— Есть. Он… в командировке.

— Как же зовут командировочного?

— Авдотий.

Юлька хихикнула, а Степан подумал немного и выдал:

— Договорились. Сегодня я побуду Авдотий.

Собственно, Юлька была девушка раскованная. Ей случалось пользоваться сервисами быстрых знакомств, и из бара вечером она вполне могла уйти не в одиночестве. Но, чтобы вот так… С другой стороны, агента КГБ у нее еще никогда не было.

Она без возражений подвинулась, когда Степан полез следом за ней в машину. Только ехидно спросила:

— Ты меня потом убьешь? Или завербуешь?

Степан помотал головой.

— Я даже не буду просить тебя передать коллегам, чтобы выползали из конкурса по-тихому. И вечер не хочется портить, и без меня это им скажут. Ты какое шампанское любишь: водку или коньяк?

***

Нет, она не пойдет к нему домой. Нет, она еще не готова знакомится с родителями. Что? С теткой? Тем более не готова. И про новый год пока не решила. Целых три табуретки — это заманчиво, но обещать что-то рано.

Ханна позволила Максу проводить ее до арки, чмокнула в щеку и решительно отослала. Теперь ей хотелось немного побыть одной. Постоять во дворе, задрав голову глядя на тихо кружащийся снег. На улице такого почти не увидишь, там снег сдувает обязательным ветром. У нее даже была теория, что дворы-колодцы специально придумали, чтобы любоваться снегом.

Увы, одиночества не получилось. Во дворе обнаружился Ян. И он был пьян, как фортепьян, нет, куда там фортепьяну, как весь большой духовой оркестр с роялем в придачу. Он раскачивался во все стороны. Он припадал на колени и снова поднимался. Он один за другим лепил снежки и швырялся ими в стену дома. Судя по всему, метил в окна, но не попадал. Даже до стены половина снарядов не долетала.

— Привет. Это что за цирк с конями? — спросила Ханна.

— Я забыл подъезд.

— А телефон?

— Телефон потерял, — Ян постарался выпрямиться и сфокусироваться на Ханне, покрутил пальцем в воздухе, задумался. — Ты помнишь, где… ну, это… где ты живешь?

Ханна не стала отпираться. Все равно девать его такого красивого было больше некуда, околеет еще в сугробе. Опять же, если пришел, значит, имеет что-то сказать. Она порадовалась, что не пустила Макса провожать до подъезда, такая коллизия была бы явно лишней, подхватила Яна под локоток и потащила внутрь.

Дома все было так, как она оставила. Таня из комнаты еще не выходила. Володя отсутствовал.

Ян кое-как содрал с ног обледенелые боты, выпал из куртки и по стеночке убрался на кухню. Там что-то загремело, но вроде не разбилось. Ханна разделась и последовала за ним. Ее начинало разбирать любопытство. И, кстати, чем это он там гремит?

Гостя она застала изучающим внутренности навесного шкафчика.

— А выпить у тебя нет? — жалобно спросил он.

— Кофе есть. Водки тебе хватит. — Ханна включила чайник, сыпанула во френч-пресс шесть ложек кофе, подумала и добавила еще три.

— Ну! Что у тебя стряслось. Собака пропала? Щенки мебель сгрызли?

— До основанья… ик… а затем… Не-ет. У меня не случилось ничто. Ничего. Не случилось. Да. У всех случи-т-ся! Таблетки… можете не пить. Все! Доказано, после шиис-тидесяти дней они не работают. Кто успел — молодец! А остальных! В конс… в концлагерь! Эт пока тайна! Я на одном секретном сайте прочитал. У меня в телефоне… — он неуклюже охлопал себя по карманам. — Где у меня телефон?

— Ты его потерял.

— Ну и ладно! Там пишут: всех, кто после шии-сят, будут переводить в места компактного проживания. Оборудованные!

Ханна молча разлила кофе по кружкам. Ну, что сказать? С одной стороны, пьяный бред мог быть именно пьяным бредом. В том, что Ян склонен к паранойе и теориям заговора, она уже имела возможность убедиться. С другой… Это вполне могло оказаться правдой. Первым побуждением было немедленно набрать Александра. Он-то безусловно в теме, но если Родина прикажет… или уже приказала, дружеские чувства вряд ли сыграют хоть какую-то роль. На этой мысли ей самой остро захотелось водки, но того, что осталось в бутылке, хватит только раздразнить аппетит. Кстати, об аппетите.

Она сходила, вынула из холодильника пару готовых обедов, открыла и сунула в микроволновку.

— Так. Твоя собака сегодня точно переживет, если ты переночуешь у нас. Пей кофе, ешь, сейчас я тебе сухие штаны найду, заболеть только не хватало.

Попытка спрятать за деловитой суетой нарастающую тревогу была жалкой, но ничего другого не оставалось. Вот кому сейчас действительно надо позвонить, так это Володе. «Позвонить и сказать: не приходи, — прокомментировал внутренний голос, — у меня парень появился». К тревоге добавилось сложное чувство неловкости-облегчения-стыда. Если про «компактное проживание» правда, ее жизнь сама-собой вернется в нормальное русло. «Типа, я не виновата. Обстоятельства».

Она уже потянулась за телефоном, когда в дверях повернулся ключ. Володя, судя по лицу, тоже был в невеселых думах. Факт наличия в доме пьяного Яна его нисколько не заинтересовал.

Ханна без слов разогрела еще еды, некоторое время наблюдала, как Володя молча ест.

— У нас случилось что-то еще?

— Еще?

В следующие полчаса они обменялись новостями и отволокли вырубившегося Яна спать. Володя попытался погладить Ханну по спине, но отстранилась. Так и разошлись по комнатам. Говорить о том, как жить дальше, ни он, ни она готовы не были.

Глава XVI. Vixi et quem dederat cursum fortuna pertgi^{^[35]}

В четыре утра Володю подкинуло от звонка с неизвестного номера. Он схватил телефон и метнулся в коридор, кляня себя, что не выключил звук. Из динамика неслись странные клокочущие и булькающие звуки. Потребовалось определенное усилие мозга, чтобы опознать рыдания, зато спрашивать, кто звонит, уже не было нужды.

— Какого хера! — заорал он шепотом. — Ночь на дворе!

К матери тут же вернулась способность к членораздельной речи.

— Как ты можешь спать, когда там Дима?! Ему плохо! Он гибнет! Он молчит и мне не отвечает!

Стоя босыми ногами на холодном кухонном полу, Володя с тоскливой ненавистью глядел в окно. Дом спал, только светились розовым окна цветоводов, оставлявших на ночь включенной специальную гирлянду. Мать бубнила в трубку, что он бесчувственный человек, что хочет ее убить. Фраза про «в ответе за тех, кого приручили» вызвала просто хохот.

Из дальнейшей слащавой истерической чуши он выудил, что Рыбников при смерти и сошел с ума, поскольку не просто не отвечает, а сбрасывает звонок с любого телефона, как только слышит ее голос. «Умно», подумал Володя, сбросил звонок и отключил звуки уведомлений, оставив только будильник.

Утром (делать-то все равно нечего) надо будет наведаться на Пряжку хотя бы для того, чтобы отдать Рыбникову оба комплекта ключей.

Володя тихо вернулся в комнату и увидел, что Таня сидит на постели.

— Ты прости меня, — сказала она.

— За что?

— Прости и все. Я была тебе плохой женой. Тебе со мной было трудно. — Таня поискала слова. — Полежи со мной пожалуйста? Просто рядом. Сколько можно как попало спать.

— Лягу. Покурю схожу и лягу. А ты не наговаривай на себя.

— Ханна днем пачку стащила.

— Ничего. У меня заначка есть…

В ту ночь ему приснился неожиданный, необычно яркий сон.

Вероятно, это была Индия, не факт, что настоящая, скорее Индия из телевизора. Сам Володя в теплые страны не выбирался, предпочитая Карелию, так что сравнивать не мог. Жара, пальмы, бесконечный песчаный пляж. Таня в шортах и свободной футболке идет немного впереди. Вот она останавливается, сбрасывает одежду, оглядывается. Володя смотрит на нее и видит, что она снова изменилась. Деформированное тело ящерицы не вернуло человеческой стати, но будто бы разгладилось, стало гармоничным, естественным. Чешуя уступила место тоже вроде чешуе, но настолько мелкой и плотной, что казалась обычной кожей, слегка отливающей перламутром. Лицо… Здесь изменения почти не поддавались описанию. Оно стало… утонченным. Изысканным. Не гротеск, а скульптура, или даже ювелирное украшение.

— Мы пришли, — сказала эта новая Таня.

— Куда?

Она не ответила. Подошла. Тонкими удлиненными пальцами погладила по волосам.

— В море. Там меня давно ждут.

— А как же я? — растерянно спросил он. — Зачем? Не надо, а? Не надо уходить…

— Я все равно не смогу остаться. Мне очень жаль. — Она отстраняется и медленно идет к воде.

Володя остается на месте. Он знает, что ему нельзя заходить в воду. Все, что он может, это отвернуться. Он отворачивается и обнаруживает, что там, где кончается пляж и начинается зелень, стоят и смотрят вслед Тане звери. Слоны, орангутанги, рептилии всех расцветок и видов, змеи, тигры, птицы. Особенно много именно птиц.

— Как же я без тебя? — повторил Володя. Глаза зачесались. Он почувствовал слезы на щеках, но не проснулся, на запястье легла маленькая смуглая рука. Он посмотрел сверху вниз.

Девочка-подросток в оранжевой хламиде — кажется, такая одежда называется кашья — серьезно глядела на него.

— Не удерживай ее пожалуйста. Она идет домой. Здесь ей плохо.

— А там?

— Я не знаю. Мне тоже нельзя туда. Там живут Наги. Очень давно они подарили людям детей, стали жить с нами, учить. Когда пришло черное время, старые Наги вернулись в море, а детям велели быть с людьми. Обратно в море можно, только если… — она задумалась, подбирая слова, — только если зима совсем близко. Это по-вашему. У нас говорят кали-юга. В конце Наги собирают все силы. Иначе не победить.

Девочка отпустила руку Володи и побежала вперед по пляжу. Володя удивился, что ее босые ноги совсем не оставляют на песке следов. И проснулся.

Ночь все еще длилась.

Рабочий рефлекс заставил вбить кали-югу в поисковик и быстро просмотреть результат, выбирая только значимое. «Век демона Кали», «железный век», «век раздора». Дурной век, в который от первоначальной добродетели остаётся лишь одна четверть, да и та к концу Кали-юги полностью разрушается. Уменьшается продолжительность жизни людей — в Кали-югу люди живут максимум до 100 лет. Наступает общая экономическая и духовная деградация, люди проявляют самые ужасные и отвратительные качества. Слабеют их мужество, ум и сила. Поведением людей начинают управлять злоба, зависть и честолюбие. Люди становятся лживыми и соблюдают лишь видимость жертв, даров и обетов.

«Понятно, почему Наги уходят», — подумал Володя и уснул, чтобы к утру напрочь забыть и этот сон, и слезы на подушке.

***

До дурки он доехал за полчаса до полудня. Посчитал, что так и вперед и назад избежит пробок. Прошел знакомой уже дорогой и перед самой дверью был пойман за рукав молодой, излишне субтильной, а может просто отощавшей женщиной. На первый взгляд совершенно незнакомой.

— Ты муж Тани, Иголочки, — заговорила она быстро. — В прошлый раз тебя видела. Расскажи ей, что я выписываюсь. Расскажи, увидела сон, и все стало хорошо. Я нашла его! То есть найду. Рома ушел, потому что стал превращаться в ящерицу, а ему нельзя. Нам всем нельзя, мы просто не знали. Он спрятался в горах, но я позову его обратно, меня соседка по палате научила. Надо поехать в «Красный треугольник»^[36] и найти стену, где пишут демоны. Людям тоже можно там писать. Но надо принести жертву. Я принесу, это не трудно. Я попрошу, чтобы Рома вернулся, и спасу его. Мы будем вместе ходить к психиатру, и он поправится.

Володя пообещал все передать Тане, записал номер телефона, и был отпущен заниматься своими делами, которых оказалось даже меньше, чем он ожидал. Сестра в регистратуре что-то бодро отстучала на невидимой из-за стойки клавиатуре и сообщила, что пациент Рыбников выписался час назад. Да, точно. Пришла девушка, принесла документы от врача, и они ушли.

— Какая девушка, куда ушли? — спросил Володя, понимая, что вопрос не имеет смысла.

— Откуда я знаю? Жена, наверное, раз документы отдали.

***

На работу Юлька приехала на такси вместе со Степаном. У них был вполне приятный вечер, плавно перетекший в утро, тоже, к слову, приятное. Шутка про «не брать второе такси» опять удалась. Юлька подозревала, что «агент КГБ» увяжется за ней и внутрь, но он всего-то проводил до дверей, вручив напоследок запечатанный конверт.

— Я не знаю, что там внутри и ты не знаешь. Вот и не будем портить наши оперативные отношения чужими письмами. Это — Федору. Пусть он и читает.

Юлька поднялась в офис и застала там одинокого и мрачного Федора. Тот злобно зыркнул на переводчицу и продолжил прерванный моцион из угла в угол.

— В мессенджере давно была? — спросил он.

Юлька вынула телефон, заглянула и обнаружила разосланное сообщение о внеплановом выходном.

— Упс! — она пожала плечами. — Тут тебе письмо, кстати. Агент КГБ передал. Типа, лично в руки.

Федор выхватил конверт, распечатал, пробежал глазами и небрежно кинул на стол.

— Чего там? — поинтересовалась Юлька.

— Ничего, чего я не знаю с вечера.

— Упс… — еще раз сказала Юлька. Очевидно, что в выборе между личным и служебным, Степан выбрал личное.

— Чего упс? Нам сделали очень хорошее предложение, от которого мы уже не смогли отказаться. Володькин проект задним числом перевели на его ИП, подчистили все, что можно, отвязали от нас и отправили на конкурс. Про остальное сказали, что не нашего ума дело.

— А Володя что?

— А Володя едет отдыхать на Кавказ. С женой, и пока бессрочно. Отпуск, заметь, оплачиваемый, так что это тоже не наше дело.

Федор порылся на столе, куда только что бросил письмо, и выудил глянцевую брошюрку. На обложке девушка в кокошнике, кавказский человек в бурке и симпатичный губастенький чернокожий в гусарском доломане сдвигали глиняные кружки и улыбались в камеру. Над ними реяла переливчатая надпись: «Пятигорск — город здоровья».

— А жена его тут с какого боку?

— Говорят, кавказские минеральные воды благотворно действуют на ящериц, а остальное…

— None of our business, of course!^[37] — закончила за него Юлька.

***

Когда Володя добрался до «Тарелки», Валентина Сергеевна уже была там. Сидела, пила кофе и лениво листала Булгаковскую «Жизнь господина де Мольера».

— Представляете, Владимир Николаевич, первое пополнение моего маленького буккроссинга, — улыбнулась она. — Сохраню как реликвию. А ваша жизнь, судя по выражению лица, отвечает китайской поговорке?

— Если вы имеете в виду «чтоб вам жить в эпоху великих перемен», так это, сколько я помню, идет по разряду проклятий… Но, в целом, да. Утром я зачем-то полез искать в сеть, что такое кали-юга и обнаружил все приметы нашего времени. Час назад меня без меня женили, и, что касается конкурса, и в плане свободы принятия решений. В ночь на европейское Рождество мы с женой летим в Пятигорск. Нас ждет очень много минеральной воды и маленький санаторий закрытого типа.

— А отказаться?

— Можно, разумеется, никаких санкций. Только в этом случае все будет еще хуже…

И Володя рассказал, как на выходе из психушки его перехватили Александр и еще один человек — что-то вроде агента Смита из «Матрицы» (помните, вы с ним общались?). Говорил только «Смит», Александр…

— Я вообще его роль не понял, то ли его взяли, чтобы я не задавал дурацких вопросов, то ли он там очень большой начальник.

Валентина Сергеевна смотрела сочувственно. Володя только сейчас обратил внимание, что глаза у нее ярко-сапфировые, как у потомка рода Таргариенов. Он понял, что дальше историю можно не рассказывать. Она знает и про Пятигорск, и про невидимую возню вокруг участников конкурса. Может быть, даже про ящериц: откуда они взялись, и что будет дальше.

Она пролистала книгу, как картежник листает знакомую колоду, и зачитала:

— «Вся жизнь — это печаль, несправедливости и несчастья, которые окружают нас со всех сторон». — Помолчала. — Возможно, нам теперь ничего не остается, кроме малоизученного искусства библиотерапии. Вы не думайте сейчас, Володя. Вот, возьмите книгу. Чего ей в реликвиях пылиться…

***

Как они не уговаривали Ханну, загрипповавшую перед Новым Годом, остаться, она поехала провожать их в Пулково. Чернильные сумерки сгустились уже до полной темноты, только фонари давали острые игольчатые солнышки, пробегавшие по стеклам от лобового к заднему.

— Ты извини, — говорил Володя, — так внезапно все. Мы вернемся и сразу перевезем вещи. Теперь есть куда, без всякой аренды.

— Далеко будет ездить.

— Может, и не будет. Я теперь… в свободном пролете. Наперед не загадываю.

Ханна косо усмехнулась и тут же закашлялось.

— То есть все? — спросила она тихо.

— Как-то само сложится.

***

В салоне самолета их проводили в самый хвост. Невидимые благодетели нарочно подгадали так, чтобы люди лишний раз не пялились на ящерицу. Наверняка среди пассажиров был соглядатай. Володя пробежался взглядом по лицам и махнул рукой. Какая, в конце концов, разница.

— Посмотрим что-нибудь в пути? — спросил он Таню.

Та кивнула. Володя промотал список фильмов, предлагаемых авиакомпанией. Ему было не столько важно что-то смотреть самому, сколько увидеть ее выбор. И он угадал раньше, чем выбор был сделан.

— Только не произноси вслух название! — быстро сказал он. — У театралов — плохая примета. Они говорят: «Шотландская пьеса». Говорят, эта пьеса проклята. Что Шекспир использовал настоящие ведьминские заклинания. Ведьмы обиделись и прокляли. Актеры никогда не называют и не цитируют, только на репетиции или спектакле. Интересно, кстати, откуда здесь спектакль театра Руставели?

Самолет набирал высоту. На экране планшета разворачивалась трагедия. Из-за театрального освещения и грима Володе вдруг отчетливо показалось, что спектакль играют ящерицы. Он понимал, что так быть не может, но ощущение не проходило.

— Где ты была, сестрица?

— Мор насылала на свиней.

— А ты, сестра?

Вспомнилось библейское: «Я не сторож брату моему». Нет, разумеется, не сторож. У человечества вообще проблема со сторожами, и как апофеоз: «Кто будет сторожить сторожей?» Кажется, это сказал Гувер, хотя и он мог стырить где-то удачную фразу.

— Будь счастлив ты, гламисский тан Макбет!

— Будь счастлив ты, кавдорский тан Макбет!

— Будь счастлив, будущий король Макбет!

Будет ли счастлива Ханна в своем новом увлечении поэтической тусовкой. Хотя, почему новом? Стихи она точно писала. Они тогда спорили про Толкиена, и что-то она воспроизводила тематическое, что-то вроде: «И отвечал листве гранит: Наш Изенгард всегда стоит!». И еще: «Стирая камни в порошок, змеились корни». «Змеились», да. Они уже тогда реагировали нервно на все пресмыкающееся. А сейчас, такое чувство, змеится весь мир. Рыбы и гады, вот вы все кто. Только не по биологии, а в натуре.

— Будь счастлив ты, гламисский тан Макбет!

— Будь счастлив ты, кавдорский тан Макбет!

— Будь счастлив, будущий король Макбет!

И темные ящеричьи языки промелькивают между сухими губами.

— Ты не боишься? — спросил Володя.

— Не больше, чем ты.

Таня повернулась к нему, и сухая лапка языка коснулась щеки. Не отдернуться получилось легко и естественно. Может быть, он в каждом лице теперь будет видеть ящерицу. Весь мир поменяет облик. Рыбы и гады. Только рыбы и гады. Людей… Как там говорила Ханна? Места компактного проживания… «Я смею всё, что можно человеку, кто смеет больше, тот не человек!»

***

Минеральные Воды Володе не показались. Он их просто не разглядел, переживал за Таню. Полет явно не пошел ей на пользу. Она была вялая, как кукла. Хорошо хоть ноги сама переставляла.

Город вымер по зимнему времени. Туристы откочевали в более теплые края, местные жители погрузились в себя, заперлись, может быть впали в сезонный анабиоз.

На улице подмораживало. Пятигорский автобус двигался медленно, с трудом продавливая фарами туман.

Мимо проплыла грубо сложенная каменная стена с надписью: «А у нас Лермонтова убили». Дальше и выше светилось неоном: «У Машука». Слово «гостиница» с не подсвеченной последней буквой намекало на местный колорит. Здесь была пересадка, и, к счастью, микроавтобус уже стоял. Володя подвел Таню и откатил тугую дверь. Изнутри на них уставились несколько внимательных ящеричьих взглядов. Сопровождающая — высокая горбоносая женщина — сверила имена, и дорога продолжилась.

Санаторий, куда их привезли, названия не имел. Всего персонала — несколько одинакового вида женщин в черном, да подтянутый молодой человек за стойкой. Ящериц он воспринимал спокойно, не забыл упомянуть про Лермонтова, но сразу становилось понятно, парень нездешний. Что-то важное, роднившее с этими горами, отсутствовало.

К минеральным и радоновым водам, а еще более — к вонючим сероводородным грязям Володя относился скептически, но Тане неожиданно стало легче и ходить, и вообще жить. Она начала отваживаться на горные прогулки, обзавелась собственной бюветницей.

Вечерами, если позволяла погода, они вдвоем сидели над кручей и смотрели на огни Пятигорска… где убили Лермонтова. Местная присказка въедалась в подкорку не хуже целебной размазни.

Раз в два дня приезжал знакомый микроавтобус, и они ехали по горному серпантину в такой же безымянный, как и сам санаторий, ресторанчик. Там их радушно встречал молодой улыбчивый кавказец, всякий раз представляющийся новым именем. Он подсаживался за каждый столик и подолгу беседовал.

— Почему вы не боитесь нас? — спросила Таня. — Помогаете. Спрашиваете, чем помочь.

— А как еще? Меня не учили по-другому. — он сверкнул белозубой улыбкой и принялся расхваливать сегодняшнее меню.

— Многие считают нас чужими.

— Чужие — это голливудская страшилка про сгорбленных чудиков и плохих солдат. А считать надо начинать с себя. У меня друг такой, как ты. А я с ним с детства. Он чужой? Так подумаю, мне вслед плевать будут.

Ханна звонила или писала каждый день. Просто поболтать. Никаких значимых новостей не было. Новый Год не обернулся концом света, Ян раздал щенков, и тоскует вместе с Собакой.

На рождество она прислала ссылку на видео с большой поэтической тусовки.

Питер изо всех сил продолжал праздновать каникулы. Взрывались фейерверки, кипела жизнь, поэты читали всякую хрень с высокой табуретки, увитой разноцветной мишурой. Володя особенно не вглядывался и не вслушивался. Он мимоходом порадовался за Ханну, которую уверенно обнимал молодой человек, по виду — явный заводила всяких тусовочных движей, порадовался за чужое веселье, долетавшее сюда слабыми отголосками. Сознание выхватило шуточное четверостишие, которое могло то ли порадовать, то ли разозлить Яна:

— Чебурек собаке друг,

Это знают все вокруг,

Ясно всем, как дважды-два,

Нет добрее существа.

И тут же на табуретку полезла девушка, представленная невнятно, но энергично. Утвердилась и начала вещать:

— Успенский и Андреев правы. Мультивселенная материальна. Она внутри нас. Если бы Гарри Поттера не было? Если бы Уильям наш Шекспир назвал своих героев не Ромео и Джульетта? Мир бы покатился в другую сторону! А представьте, нет Шекспира, но есть Стоппард. Там «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Представляете, мертвы, и все!

Глаза ораторши блистали. Табуретка раскачивалась. Мультивселенная кружилась в камере смартфона. В кадр попала целующаяся Ханна и кусок черного петербургского неба.

Ехать на экскурсию по Лермонтовским местам Таня и Володя не сговариваясь отказались. Ее тянуло лечь и взлететь. Ощущение иное, чем в прошлые разы. Сбитая наводка? Предупреждение — как там говорила поэтическая девица? — мультивселенной? Какая разница? Был страшный старый фильм про войну: «Иди и смотри». Два коротких слова, соединенные союзом. Таня безотчетно повторяла их снова и снова. Как мантру, как заклинание ведьм из старой шотландской пьесы.

Лекарство от боли

В октябре неожиданно установилась теплая и очень светлая погода. На Урале такое редко, но все же случается. Золотая осень, прямо по Исааку Левитану, и сын вывозил Айну на прогулку каждый день. Недалеко, всего-то в привокзальный «сад камней», но и это уже за счастье. Пройдет немного времени, и он вернется к семье. Тогда уже не разгуляешься. Жизнь колясочника, будь ты хоть десять раз персональный пенсионер и почетный доктор, вещь скудная и скучная. Два выезда в неделю. Один — в институт вакцин и сывороток, там она сама может покататься по асфальтированным дорожкам между елок и сосен, другой — на кафедру, где ей будут почтительно внимать люди, понимающие в микробиологии раз в десять больше нее.

Сколько раз она хотела отказаться.

Вернувшись в после смерти Кыча в третью уже на ее памяти Россию, она узнала, что весь ее дальнейший путь предопределен. Точнее, узнала раньше. Гмина Кросценко-над-Дунайцем, Краков, куда она отправилась вместе с Рудольфом, не приняли ее и не удержали. В сорок восьмом Вайгль помог ей с маленьким сыном вернуться в Советскую Россию, конкретно в Загорск. Но в военную микробиологию ей пути не было ни при каких обстоятельствах, и ее по эстафете послали дальше, на Урал в лабораторию самого Пшеничнова, о котором Рудольф высказывался исключительно в превосходной степени.

Четыре десятка лет прошло. Много.

И сына держать при себе… хочется, конечно, но совсем несправедливо. Он не виноват, что у нее не сложилось с невесткой. Та почему-то решила, что провинциалка-свекровь не впишется в ее замечательную столичную жизнь.

Айна не обижалась на «провинциалку», не рвалась в столицу, там слишком много старых воспоминаний. Сын приезжает два раза в год, остается на неделю или две и отправляется обратно. Внучки теперь не показываются. У них это называется «переходный возраст».

Айна посмотрела в окно и внезапно поняла, что нынешний приезд сына последний. И это правильно. Сколько можно жить? В паспорте у нее годом рождения числился тысяча девятьсот восьмой. Это условность. Кыч считал, что она старше.

— Послушай, Ай, — сказала она, когда сын вернулся из магазина, — сегодня мы сделаем пикник. Сходи к грузинам, купи готового мяса и, если найдешь, сухого вина. Здесь недалеко есть замечательное место.

— Что-то случилось? — спросил Айтин. Капризы матери его не напрягали, просто он предпочитал знать.

— Совершенно ничего. Не думай об этом…

Солнце катилась к закату, но припекало еще по-августовски. Они прошли через «сад камней», миновали университетский городок и углубились в промзону. Айтин думал, что место для пикника странное, но мать уверенно командовала, как и куда идти.

Наконец, в промежутке между двух бетонных заборов показалась река. Спокойная и тоже сплошь золотая, как осень. Дальше — широкий пандус и небольшой причал, видимо имеющий отношение к башням элеватора по правую руку. Слева — сетка-рабица, украшенная табличкой «Запретная зона».

«СССР — родина заборов и запретов», — вспомнил Айтин, читанного недавно в списках Кунина.

— Опять болтают про ядерное противостояние. — Айна не щурясь смотрела на заходящее солнце. — даже студенты, представляешь?

— Было уже. Я на первом курсе учился, помнишь?

— По моим наблюдениям, эта истерика повторяется каждые десять лет. Нынешняя — не ко времени.

— Очень застольная тема, — усмехнулся Айтин. Он установил рядом с материнским креслом легкий алюминиевый столик, выложил на тарелочку мясо, полил соусом. Откупорил вино. Вспомнил о помидорах и черемше.

— У Корнея помнишь?

Сын кивнул. Он не очень любил вспоминать то прошлое, но сегодня такой хороший день, что можно.

Сзади на пандусе зазвучал бодрый смех и трехголосое щебетание.

Вот она, современная молодость. Племя, так сказать, незнакомое.

— Не пей вина, Гертруда! — закричал один из подростков. — Вино — это яд!

Айтин обернулся. Два парня и девушка шли, балансируя, по верхнему обрезу высокой, четырех или даже пятиметровой стены. С трехлитровой банкой пива в авоське и маленькими неудобными рюкзачками.

— Яд, — согласилась Айна, — и довольно приличный. Где взял?

Сын не ответил. Он смотрел, как незнакомое племя, никуда так и не сверзившись, отгибает сетку-рабицу и лезет за запретный периметр. «Девчонку-то они зачем с собой тащат?» — думал он. Вопроса, зачем они вообще лезут, не возникало.

— А девчонка у них заводила, спорим? — Айна улыбнулась сухими морщинистыми губами. — Нет, не спорь, проспоришь. Молодой еще. Кстати, подростки туда уже лет десять лазают. Мне студенты рассказывали. Говорят, там бункер. Лабиринт.

Слова тут же нашли подтверждение. Раздался длинный пронзительный скрип и отнюдь не скрипучий девичий голос:

— Юрка, если у тебя опять фонарик сдохнет, я с тобой больше не дружу!

Солнце висело, зацепившись за решетку моста. Двое рыбаков, оседлавших бетонную стенку, сидели, не шевелясь, минут уже, наверное, десять. Айтин попытался разглядеть поплавки, но в золоте воды это не получилось. Единственное движение обнаружилось много выше, в небе. Там из желтого воздуха соткались три, а потом еще две медленные падающие звезды. Он хотел поделиться с матерью, но та и сама уже смотрела.

— Подвези меня к самой воде, — попросила она.

***

Майя и Денис остановились в лесу.

Лес был, конечно, так себе. Обугленные, лишенные веток сосновые стволы и низенькая, по пояс, максимум, по грудь, свежая поросль. Тоже чахлая, но живая. Кислотные дожди почему-то не выпали, год или два дождь шел самый обычный, радиометр трещал, конечно, но опасного уровня не показывал.

Их безнадежный поход длился уже третью неделю.

Старик говорил, что здесь ловить больше нечего, надо идти за Уральские горы и поворачивать на север. Свердловск и Челябинск скорее всего накрылись, а на севере есть шанс. Он рисовал на карте точки, где могут быть защищенные хранилища, могут быть люди. Если считать скорость пять кэмэ в час, идти еще минимум столько же, а максимум — все не имеет смысла.

— Как думаешь, у нас тележку не украдут? — пошутила Майя. — Ой, смотри, — она указала на прогалину впереди. — Отличное место для пикника.

Они наперегонки бросились вперед.

Прогалина оказалась заброшенной стройплощадкой. Серый бетонный фундамент, кучи песка и щебня, сваи, панели.

— Вон там будет хорошо, — сказал Денис. — Сейчас понюхаю, жди. — Он дошел до облюбованного места и поводил по сторонам гильзой прибора. — Иди сюда, чисто. Даже палатку можно поставить.

Они деловито разбили палатку, собрали обломки досок для костра, разогрели и вскрыли тушенку. Майя вытащила из рюкзака банку венгерского черешневого компота.

— Ты экономила компот? — спросил Денис.

— Ага, последняя. Помнишь, сегодня день рождения Юрки?

— Точно?

— Я посчитала. Давай за него.

Они свернули крышку и сделали по глотку, экономно оставив ягоды на потом.

— Пусть земля ему, — пробормотал Денис.

— Пусть к черту отправляется. Он обещал!

Помолчали, глядя как доски превращаются в угли.

— Надо тележку прикатить. — Денис хотел добавить что-то, но не стал. Посопел, повернулся и ушел.

Майя тоже собиралась сказать и тоже не сказала. Она улеглась на свою куртку и стала глядеть на небо. Звезд было много меньше, чем в детстве, но три последних года они не появлялись вообще. Юрка знал все созвездия. «Черт, Юрка! Ненавижу!».

Старик говорил, что если удастся добраться до «хранилища судного дня», появится будущее. Там не только запасы, там семена, тринадцать тысяч видов семян, там культуры, туда пойдут лучшие из выживших, ученые, инженеры, врачи. Все, у кого есть инструкция.

У старика инструкция была. До последнего дня он помогал молодым людям готовиться к походу. Умер в апреле.

Юрка тоже умер в апреле. Тогда, в самый первый год. То есть уже четыре назад.

Вдалеке послышался скрип тележных колес, похожий на голоса чаек или других птиц, названия которым можно вспомнить или придумать заново.

***

Таня почувствовала, что ее больше ничего не держит. Можно было не возвращаться. Было светло. Там, откуда она ушла, Володя смотрел на планшете пресс-конференцию какого-то молодого смуглого мужчины.

«…явления возникают, когда соседние метавселенные, отличающиеся на квант углового времени, прорастают друг в друга. Катаклизмы происходят на всех уровнях от макро- до микромира. Синдром ящерицы…

— Как думаешь, это правда? — спросил Володя не оборачиваясь.

У нее бы хватило и любви, и силы ответить, задержаться здесь, в горах, пить невкусную минеральную воду, принимать полезные процедуры, гулять с Володей и смотреть, как облака цепляются за вершину Машука. Возможно, хватило бы силы и терпения дождаться, пока бабочка окончательно взломает куколку, стать ящеричьим мессией для тех, у кого силы и терпения не хватит, но это все — обычный человеческий эгоизм. Кали-юга заканчивается. Айна говорила, что нужны все силы. Поэтому она ничего не ответила Володе. Еще раз мысленно попросила прощения, и все.

Ее больше не было.

Октябрь 2025 – январь 2026.

^[1] Иди со мной.

^[2] Анатолий Тимофеевич Фоменко — советский и российский математик. Профессор, заведующий кафедрой МГУ. Наиболее широкую известность получил как автор «Новой хронологии» — концепции о том, что существующая хронология исторических событий неверна и требует коренного пересмотра.

^[3] Сказка рассказывается о тебе, изменено только имя (Гораций).

^[4] «Звезда Соломона» — фантастическая повесть Александра Куприна, впервые опубликованная в 1917 году под названием «Каждое желание».

^[5] Иосиф Бродский, «Колыбельная Трескового Мыса» (1975).

^[6] От яйца и вплоть до яблок, т. е. от начала и до конца.

^[7] Речь идет о романе «Красная звезда», изданном под псевдонимом А.А. Богданов.

^[8] Не трогай меня!

^[9] Иосиф Бродский, «Осенний вечер в скромном городке…» (1972).

^[10] Равное равному воздается.

^[11] «Котауси и Мауси», стихотворения. Издательство «Детская литература», 1972 г.

^[12] Плыть необходимо, жить не так необходимо.

^[13] Одноглазый Полифем — ученическое прозвище В.В. Маяковского. Известно, что поэт, после смерти отца от заражения крови, панически боялся игл.

^[14] Моити Ямагути (Мойчи Ямагучи) — японский поэт, переводчик и литературовед. В 1911 году провёл в Петербурге лекцию про японское стихосложение. В 1913 году издал в Петербурге на русском языке книгу «Импрессионизм как господствующее направление японской поэзии». Вел кружок японских стихов и переводил подстрочники для Бальмонта.

^[15] «Бойся собаки!» Надпись на входе римского дома; употребляется как общее предостережение: будь осторожен, внимателен.

^[16] Книги имеют свою судьбу.

^[17] А. и Б. Стругацкие, «Пикник на обочине».

^[18] Херберт Збигнев, «Дождь».

^[19] Поступай так, чтобы быть счастливым, а не казаться (Сенека).

^[20] Имеется в виду песня «Джин и тоник» группы «Зимовье зверей».

^[21] Или победить, или умереть.

^[22] Джером Д. Сэлинджер, «Зуи».

^[23] Бедному вдвойне оказывает благодеяние тот, кто дает быстро (Публий Сир).

^[24] Ищи кому выгодно (Кассиан Лонгин).

^[25] Ранняя картина Леонардо да Винчи.

^[26] Цитата из фильма Андрея Тарковского «Солярис». Авторы киноадаптации А. Тарковский, Ф, Горенштейн.

^[27] Есть версия, что фигура ангела, венчающая Александрийскую колонну, является скульптурным портретом поэтессы Елизаветы Кульман, умершей в возрасте семнадцати лет.

^[28] Кто молчит, соглашается.

^[29] Одна ласточка не делает весны.

^[30] Стихотворение Алексея Решетова.

^[31] Андрей Тарковский, «Зеркало».

^[32] Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

^[33] Эллис, стихотворение «В рай», посвящение Марине Цветаевой.

^[34] Познай самого себя.

^[35] Я прожила жизнь и прошла путь, назначенный мне судьбой (Вергилий).

^[36] Одна из главных заброшек Санкт-Петербурга. Предприятие и памятник промышленной архитектуры, занимающий обширную территорию между Старо-Петергофским проспектом, Обводным каналом, улицами Розенштейна и Ивана Черных.

^[37] Не наше дело, разумеется (англ).

Литературная премия "Лицей"

Катерина Гашева

Глава I. Vade mecum^{^[1]}

Глава II. Mutato nomine, de te fabula narratur^{^[3]}

Лекарство от боли

Глава III. Ab ovo usque ad mala^{^[6]}

Лекарство от боли

Глава IV. Noli me tangere!^{^[8]}

Глава V. Par pari refertur^{^[10]}

Глава VI. Navigare necesse est, vivere non est necesse^{^[12]}

Лекарство от боли

Глава VII. Cave canem!^{^[15]}

Лекарство от боли

Глава VIII. Habent sua fata libelli^{^[16]}

Глава IX. Id agas, ut sis felix, non ut videaris^{^[19]}

Глава X. Aut vincere, aut mori^{^[21]}

Глава XI. Pauperi bis dat, qui cito dat^{^[23]}

Глава XII. Qui tacet, consentire videtur^{^[28]}

Лекарство от боли

Глава XIII. Una hirundo non facit ver^{^[29]}

Глава XIV. Ave, Caesar, moritūri te salutant!^{^[32]}

Лекарство от боли

Глава XV. Cognosce te ipsum^{^[34]}

Глава XVI. Vixi et quem dederat cursum fortuna pertgi^{^[35]}

Лекарство от боли

Литературная премия "Лицей"

Катерина Гашева

Глава I. Vade mecum[1]

Глава II. Mutato nomine, de te fabula narratur[3]

Лекарство от боли

Глава III. Ab ovo usque ad mala[6]

Лекарство от боли

Глава IV. Noli me tangere![8]

Глава V. Par pari refertur[10]

Глава VI. Navigare necesse est, vivere non est necesse[12]

Лекарство от боли

Глава VII. Cave canem![15]

Лекарство от боли

Глава VIII. Habent sua fata libelli[16]

Глава IX. Id agas, ut sis felix, non ut videaris[19]

Глава X. Aut vincere, aut mori[21]

Глава XI. Pauperi bis dat, qui cito dat[23]

Глава XII. Qui tacet, consentire videtur[28]

Лекарство от боли

Глава XIII. Una hirundo non facit ver[29]

Глава XIV. Ave, Caesar, moritūri te salutant![32]

Лекарство от боли

Глава XV. Cognosce te ipsum[34]

Глава XVI. Vixi et quem dederat cursum fortuna pertgi[35]

Лекарство от боли

Глава I. Vade mecum^{^[1]}

Глава II. Mutato nomine, de te fabula narratur^{^[3]}

Глава III. Ab ovo usque ad mala^{^[6]}

Глава IV. Noli me tangere!^{^[8]}

Глава V. Par pari refertur^{^[10]}

Глава VI. Navigare necesse est, vivere non est necesse^{^[12]}

Глава VII. Cave canem!^{^[15]}

Глава VIII. Habent sua fata libelli^{^[16]}

Глава IX. Id agas, ut sis felix, non ut videaris^{^[19]}

Глава X. Aut vincere, aut mori^{^[21]}

Глава XI. Pauperi bis dat, qui cito dat^{^[23]}

Глава XII. Qui tacet, consentire videtur^{^[28]}

Глава XIII. Una hirundo non facit ver^{^[29]}

Глава XIV. Ave, Caesar, moritūri te salutant!^{^[32]}

Глава XV. Cognosce te ipsum^{^[34]}

Глава XVI. Vixi et quem dederat cursum fortuna pertgi^{^[35]}