Лера Макарова

Родилась в Саранске. Окончила Литературный институт им. Горького, семинар писателя А.Е. Рекемчука.
Публиковалась в журналах «Урал», «Волга», «Юность», «Наш Современник» и др.
В 2024 году сборник прозы «Светотень» вошёл в длинный список Литературной премии «Ясная поляна».

«И́нтима» (сборник рассказов) 18+

Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

Фрагмент. Книга готовится к выходу в «Редакции Елены Шубиной»

И́НТИМА

Я вышел на остановке. В привычном магазине набрал пакет продуктов. Мама долго не открывала дверь, и я прикинул все варианты. Ты вообще проветриваешь помещения, спросил ее, было душно. Почему ты такой раздраженный, удивилась она. Ей, видите ли, холодно, поэтому редко открывает окна. Во влажную погоду стены домов, говорит, становятся проницаемы, как стенки сосудов. Внутренняя ткань сосудов, сказал ей врач, — и́нтима — должна быть упругой.

Сидел рядом с ней на диване. Приподнимал ее ноги, чтобы улучшить ее кровообращение. Она разучилась скрывать боль и смотрела на меня без улыбки. Затем помог ей вымыть и высушить волосы. Может, пострижешься?.. Опять «нет». Хотя болезнь все-таки сделала ее более мягкой и уступчивой. 

Расчеши мне волосы, попросила она. Ничего, что не высохли. Боялась, что я уеду и не расчешу. Я взял расческу с частыми зубцами и с таким непониманием себя, как будто не держал в руках ничего, кроме пистолета. Но его-то как раз никогда не держал, только в детстве. Только не сделай ей больно, сказал себе. Старательно распутывал пряди, чтобы они не остались у меня в руках. Думал о работе, а она бормотала о чем-то своем.

Ее голова безвольно опрокинулась назад. Я увидел, какой бледной стала радужка ее глаз. Вот и все, подумал даже. Но она моргнула и продолжила говорить. А потом замолчала. 

Мама, что случилось?

Сказала, что ей стало легче. Как если бы та самая скорлупа, помнишь, чуть надтреснула. Я тоже почувствовал облегчение. Она была в хорошем настроении, и это передалось мне. Я мыл посуду и загадал: если на обратном пути в автобусе будет моя девушка, значит, все у нас будет хорошо.

Мне нравилось мыть посуду. Бытовые дела помогали остыть после работы. Но мама могла разрушить все одним своим словом. Ты не обустраиваешься. Или — часики тикают и у мужчин. Помню, как захотелось ударить ее за эти слова. 

Зимой она часто кроила что-то или сидела за швейной машинкой. Я приходил — а она сидит на полу, в своих лоскутах. Сначала думал — упала, встать не может? Боялся. Потом привык. Она говорила, что ощущения такие: череп надтреснут, и из него вот-вот кто-нибудь вылупится. Брось ты это шитье, говорил я. Один шум! Думаю, у нее не было заказов, это вранье, и она просто хотела занять руки чем-нибудь привычным. 

Теперь у нее не было сил ни на кройку, ни на шитье.

У подъезда я встретил ее соседку, и мы поговорили немного. Я поддерживал с ней связь, чтобы в случае чего она вызвала скорую и сообщила мне. Но, наверное, она просто мне нравилась, милая старушка. В конце разговора она, смущаясь и заискивая, попросила сто рублей. На соль, сказала она.

Дверцы автобуса гармошкой разъехались в стороны. Первой вышла женщина с детской коляской, перестроила ее механизм, и коляска, выпустив полозья, стала санками. Мальчик в санках показал мне язык.

Осторожно, ступени — надпись на потолке автобуса, перед люком. Всегда улыбаюсь ей, надписи. Стою под надписью и около места кондуктора. Для маломальского уюта к поручням около места кондуктора прибита фанера, вряд ли она спасает от сквозняка. К фанере же прибит металлический кузовок: там хранится масленка.

Моя девушка сидит на этом месте и что-то смотрит. Я наклоняюсь, чтобы увидеть то же, что видит она. На экране ее телефона рыба с ногами танцует канкан. Не будь рыбешкой, будь китом, — высвечивается и мигает одна и та же надпись. Депозит 200 %. 

Прерванный на полуслове сериал возобновляется: мужчина и женщина беззвучно ругаются, она размахивает руками, он не выдерживает, подходит к ней, берет за шею и крепко целует. Пара секунд — и женщина в сериале растаяла. 

Когда я увидел свою девушку в первый раз, сидящую на этом месте, подумал — нарвется. Сейчас ее живо расшевелит грузная женщина с мешковатой кондукторской сумкой. Хотел спросить, как она себя чувствует, — голова закружилась от духоты?.. Ничего не спросил. Она протянула валидатор. Я молча приложил карточку. Она выдала мне билет. Он до сих пор, кажется, лежит во внутреннем кармане осенней куртки, которую я носил в начале зимы.

Несколько месяцев назад я плохо знал этот маршрут, потому что редко бывал у мамы. Ехал и все высматривал, что мы проезжаем. Если никто не готовился сойти, девушка привставала и поднимала руку: знак для водителя не останавливаться.

Мы проезжали частный сектор с домами вразброд, многие из них продавались. Другие стояли черными костяками после пожаров. На один из домов, на козырек, вешали гирлянду: рабочие, обмотавшись веревками, свисали с крыши.

В новогодние праздники моей девушки не было. В голубом балахоне, расшитом снежинками, ходила по автобусу пожилая кондукторша, в часы пик особенно прижимаясь к пассажирам своей крупной грудью. На потолке болтались елочные шары. Теперь игрушки сняли уже.

В полупустом автобусе тихо: никто, кроме двух глухонемых женщин на задней площадке, не разговаривал. Их общение было похоже на попытку сымитировать чириканье птиц, но кистями рук. Когда одна из них увидела, что я смотрю, она замолчала. Вторая подхватила тишину. Почему-то вдруг я почувствовал себя раненым. Это не злокачественная опухоль, подумал я. Люди с этим живут, много с чем живут. 

На следующей остановке одна из глухонемых женщин сошла. Они до последнего держали зрительный контакт и помахали друг другу, в этом было что-то трогательное.

Девушка как бы очнулась и вопросительно посмотрела на меня. Я протянул ей свою карточку. Ваша карта в стоп-листе, — впервые услышал ее голос. Наличные есть?.. Наличных, ста рублей в кармане, почему-то не оказалось. На следующей остановке вместо того, чтобы привстать и поднять руку, она осталась сидеть. Автобус остановился, гармошкой разъехались двери. Улыбаясь, как дурак, я сошел со ступеней на землю.

ОХОТА НА КАЛЬМАРОВ

Алексей записал голосовое: в десять будет на берегу. Решите подтянуться — звоните, скажу, что надеть.

Сказал надеть все темное. Штаны лучше теплые, куртку непромокаемую. Если есть шапка — огонь, нет — капюшон тоже сгодится. На ноги — сланцы, а не кроссовки. Еще раз повторил, что приедет к десяти. Не налегайте на чай, лучше сходите, пардон, в кустики: там негде будет сходить. 

Я пожалела, что час назад выпила кофе и книжку откладываю на самом интересном месте. Боюсь, что когда вернусь, уже не смогу ее дочитать.

Мы познакомились пару дней назад здесь же, на берегу, возле гостиницы. Рыбаки промышляли за променадом, где тропа становилась дикой и начинались скалы. На карте то место обозначалось как причал: простая бетонная площадка, на которой вечерами тесно от припаркованных машин, от лодок. 

Почему-то Алексей не припарковался у причала, а выбрал место у гостиницы, и должен был лишние десять метров тащить на себе лодку. Это могло значить, что не такой он матерый, как те ребята.

Может быть, это в нем мне и понравилось.

Рыбаки уходили в море и возвращались уже минут через двадцать, на берегу еще не успевали замерзнуть. Мне казалось, что они просто зачерпывают кальмаров сетью — как снег зимой. 

Несколько вечеров я наблюдала за ними с причала. Сперва, как они готовились: приходили и уходили, приходили и уходили, брали что-то из раскрытых багажников, несли на лодки, раскладывали под сидениями, крепили моторы. Светили себе под ноги налобными фонариками или делали что-то в темноте на ощупь, по привычке. Уплывали как бы инкогнито, без света. Маслянистая чернота быстро съедала лодки. 

А возвращались с включенными на полную мощь прожекторами и лихо подплывали к берегу. Их женщины вытаскивали из лодок по одному или по два ведра из-под терраки. Кальмары в них лежали уже упакованные в целлофан и неподвижные. От ведер исходил ужас. Их быстро уносили в багажники.

Потом рыбаки долго возились, тщательно проверяя снаряжение. Начинал накрапывать дождь, они надевали дождевики. Брали новые ведра и снова отправлялись к огням кораблей, стоящих на рейде.

— Много наловили? — спросила я рыбака, проходящего мимо.

— Да так, штучки три, — ответил он, — худенькие — и полтерраки нет.

— Они что, на свет слетаются? А как вы их ловите — сетью?

Он взглянул на меня иначе:

— Я просто одолжил лодку, — и быстро пошел по причалу.

***

В одиннадцатом часу Алексей прислал голосовое. 

Лена, ну я подъехал. Собирайтесь потихоньку, не спешите. Я пока накачаюсь, там разберемся.

С минуту я постояла на пороге гостиницы, чтобы глаза привыкли к темноте. И пошла по крупной гальке к его микроавтобусу. На бетонном блоке увидела два спасательных жилета, два спиннинга, сетку-якорь и что-то еще. Алексей качал насосом лодку. Он крепко пожал мою руку и предложил перейти на «ты», объяснив, что на «вы» в море не ходят.

Я рассматривала его. Если бы мы столкнулась в городе, то вряд ли бы я его узнала. Глубокие, уверенные морщины на лбу, располагающая улыбка. В прошлый раз он показался мне старым, а теперь — не таким уж и старым. 

— Как тебе больше нравится, — спросил он, — Елена или Лена? — Он поднял на меня глаза. — Если бы у меня была дочь, я бы, наверное, назвал ее Ленкой. Но жена точно была бы против. Так, давай-ка бери вот это, — он показал на вещи на бетонном блоке, — и перетаскивай. Ты знаешь, на какое место. Погоди! Вот, фонарик нацепи.

Мы познакомились, когда я шла с причала. Той ночью я продрогла и собиралась выпить горячего молока и лечь спать. Вдруг в этом неподходящем месте я увидела его: он так же, как и сейчас, подготавливал лодку.

 — У вас есть второй спасательный жилет? — спросила я тогда.

 — Конечно, нет! — удивился он. — Я же один. 

Он пытался рассмотреть, с кем разговаривает в потемках.

— Я не навязываюсь, — улыбнулась я.

— У меня есть второй, — добавил он. — Обычно я хожу с отцом. Это сегодня один — судьба, наверное.

Мы договорились, что если он снова пойдет один, то возьмет второй жилет и позвонит мне.

Я быстро перетащила снаряжение к воде. Алексей донес лодку. Ну и силища, подумала я, и мне стало немного не по себе.

— Ты хорошо плаваешь? — спросил он.

— Не очень, — решила, что про мой третий юношеский разряд ему знать необязательно.

— Боишься без жилета?

Я вопросительно взглянула на него. Он предложил постелить жилеты на сиденья — так будет теплее. 

— Ну хорошо, как скажете.

— Как скажешь, — поправил он, закатывая штаны до колен. 

Я тоже стала подворачивать брюки. 

— Отлично, — оценил меня взглядом. — Готова?

— Да, — я кивнула.

Что он вообще мог увидеть там, в потемках, когда мы встретились на берегу? Я была в капюшоне, натянутом до глаз, и с высоко поднятым воротником. Можно было только догадываться, есть ли человек за этими одеждами.

 — Леночка, — позвал он.

Я вздрогнула.

 — Заходи в воду. Я буду толкать сзади, а ты за нос тяни.

Я захожу в воду, но от азарта не чувствую температуру моря. Тяни, говорит. Я резко дергаю, он толкает — и меня опрокидывает в море, я падаю. Вода ледяная и едко-соленая. 

Он смеется и посылает переодеваться: пятнадцать минут погоды не сыграют. Выхожу из воды, как мокрая крыса, иду по берегу, прилипая к нему. Холодно и стыдно.

В фойе гостиницы сталкиваюсь с мальчиком-коллегой, ну как с мальчиком: ему уже тридцать пять.

— Лена, как ты? — спрашивает он, а потом другим тоном: — Как твой мужчина? 

— Он не мой мужчина, — огрызаюсь я. — Все хорошо, Борис.

Наверное, он увидел из окна номера, как я собираюсь в море. Значит, видел и то, как я свалилась в воду, и вышел позлорадствовать.

В номере я стянула с себя одежду и кинула ее на пол. Нашла вторые штаны, но они были гораздо тоньше первых; придумала надеть под них шорты. Это сохранит в тепле органы, о которых так беспокоятся женщины старше тридцати. Даже мои ровесницы уже замораживают яйцеклетки.

Все футболки были выстираны и сушились на балконе. Я с досадой осталась в той, что была на мне. Закатала мокрый край, завязала узлом на талии, сверху надела сухую кофту и ту же водонепроницаемую ветровку, в которой упала. Немного подумала и вытащила из кармана нож. Взяла пару носков, жевательную резинку и побежала вниз.

Алексей сидел на лодке, опустив голову, и смотрел себе под ноги. Треть лодки была уже на воде.

— Теперь схема другая, Ленок, — сказал он мне. — Запрыгивай в лодку. Давай-давай, залезай. Я сам справлюсь. 

Он снял сланцы, поставил рядом со мной под сиденье, зашел в воду и с усилием толкнул лодку. Шустро прыгнул в нее. Сразу же взялся за весла, отгреб и тогда включил мотор. Запахло бензином. Лодка чуть дернулась — как будто испугалась. А потом плавно, но быстро лодка пошла. У меня застучало сердце. Было непривычно, что вода так близко и растекается вокруг нас. 

Я смотрела, как удаляется отель. 

— Ясное небо, да? — сказал Алексей. — Ночь будет светлой, глянь на луну.

Постепенно отель исчез из виду, и у меня промелькнула мысль, что, может быть, мы его больше не увидим. Вспомнила одиноко светящееся окно домика на сопке. Я увидела его, когда гуляла поздним вечером вглубь материка. Оно висело в полной глухой черноте, как будто в воздухе.

— Боишься? — спросил Алексей.

— Нет, — сказала, глядя ему в глаза. 

— А я боюсь, — он громко рассмеялся.

Мы уходили дальше от бухты. Сопки вдали были черными и такими же извилисто-упругими, как волны. Ветер усиливался, я надела капюшон и достала из кармана носки. Алексей так и сидел с босыми ногами. Я вспомнила, что его сланцы лежат под моим сиденьем. Спросила, не стоит ли их достать, но он ответил, что не чувствует холода. Да и в сланцах будет ли тепло, они же пустые.

Мы приближались к первому кораблю — огромной железной махине.

На палубе никого не было. Сама по себе вертелась какая-то вертушка на рубке. Вокруг кружило множество чаек. Они то и дело ныряли в воду, ловя мелкую рыбу, весело и сыто щебетали. Я даже не подозревала, что вблизи кораблей такая оживленная и радостная жизнь. С берега они выглядели мертвыми истуканами. 

Мы медленно огибали корабль.

 — Три с половиной километра, — обратил внимание Алексей. — Навигатор показал. До следующего корабля — еще полтора. Там, наверное, и останемся. Или пойдем дальше? — он посмотрел на меня.

— Как скажешь.

— Значит, пойдем.

Мы вышли в открытое море. Корабли, свет их прожекторов и жизнь вокруг них остались позади. 

В его руках оказалось мотовило, которое он передал мне, чтобы я разматывала. Сам же он занялся лебедкой. Когда якорь был брошен, я заторопилась, но все равно не успела, и быстрая веревка обожгла мне руку.

Незаметно для него я слизнула кровь с ладони и продолжила разматывать, а потом веревка кончилась. 

Лодка успокоилась и теперь просто дрейфовала. 

Он искал что-то на дне и не мог найти. Весь свет, что был с нами — это свет налобных фонариков; и какой же он жалкий. Свой телефон я не взяла: во-первых, он стоил больше ста тысяч, а во-вторых… 

— Знаешь, что нужно сделать, если делаешь что-то в темноте и плохо видишь?

Я покачала головой.

— Закрыть глаза, — сказал он, — и продолжать это делать.

Он запитал прожектор от трансформатора и разместил у руля. Начал готовить снасти: сначала закрепил металлические грузики на лесках, а затем через каждые тридцать сантиметров прицепил по кальмарнице — получилась гирлянда в несколько штук.

Я молча наблюдала.

— На свет слетаются анчоусы, — объяснял он, — а на них и кальмар.

На кальмара слетаются люди, подумала я, а на людей — тьма.

Я притворилась, что не умею пользоваться спиннингом. На, попробуй, — сказал он и вручил мне одну из удочек. Я открыла катушку и изо всех сил забросила леску как можно дальше. Стала следить за тем, как катушка разматывается: тугое натяжение лески означало, что грузик опускается все глубже, к самому дну. Казалось, леска никогда не ослабнет. 

— Сколько же там, — поразилась я. 

— Метров восемьдесят. Иногда ухожу к поворотному бую, на судовой ход — там еще глубже. Смотри.

Леска наконец опала, и я быстро защелкнула катушку.

— Кто тебя учил? — прищурился он.

— Никто, — солгала я.

— Ну-ну, — он расположился на сидении напротив. — Ты оставила кому-нибудь мои контакты перед тем, как пойти в море?

— Конечно, жениху и коллегам, которые в отеле.

— Умница, — послал мне воздушный поцелуй с обратного края лодки. 

Я помахала ему. 

Мы сидели по разным сторонам и какое-то время молчали, каждый был в своих мыслях. Затем он начал задавать вопросы: сначала один, потом другой. 

Мы подсекали вхолостую — никто не клевал. Втайне я радовалась этому. На самом деле мне не то чтобы хотелось ловить кальмаров. Я испытывала к ним какое-то особое отношение, не такое, как к обычной рыбе. Они казались мне более живыми, что ли, более чувствительными. А рыба, кажется, готова вытерпеть все.

— А ведь я не сказал жене, что сегодня иду, — он засмеялся, — и твоих контактов ей не оставил. 

Я ничего не сказала.

— Ты первая женщина, — он прищурился, — девушка… с которой я в море. Раньше до этого никогда не доходило. И приятно, что ты — Лена. Так звали мою первую девушку. Можно сказать, первую любовь. Знаешь, как я ее любил — искры из глаз, до посинения, до безумия. Как увижу — прямо руки трясутся.

Я молчала. 

— Моя жена — хорошая женщина. Я ей никогда не изменял. Она работает в детском центре для сложных подростков. Но позови меня Лена — я бы не раздумывал. 

— А ты, — он посмотрел на меня, — что тебя вообще волнует в жизни? 

Я рассказала, что в последнее время меня волновала только работа, а эта командировка, хоть и работа, для меня как глоток свежего воздуха. Иногда я думаю, что не хочу возвращаться обратно. 

— Могу здесь отвезти тебя на любой пляж, — сказал он. — Хочешь на дикий, хочешь — в Триозерье?

— Я не хочу в Триозерье. Зачем мне пляж? Я бы велела: идем в океан — но я оставила нож в отеле.

Он усмехнулся.

— Ничего смешного, — сказала я. — А еще мой коллега видел, что мы собираемся. Если меня не будет к завтраку, то нас будут искать — и, возможно, спасут. 

Он смотрел на меня, пытаясь понять, говорю я всерьез или придуряюсь. 

— …А я не хочу, чтобы нас спасали. Я просто хочу, чтобы мы шли вперед, пока есть бензин.

Он молчал.

— Ты же понимаешь, — теперь уже я рассмеялась, — что я шучу.

— Конечно, кто в уме такое скажет. С морем шутки плохи, и с холодным оружием тоже. — Он задумался, как бы решая, сказать или нет: — Я так человека чуть не угробил.

— Ее?

Он кивнул.

— Она вышла замуж — и на меня как нашло что. Хотя я был к тому времени женат. Я пошел к ней домой — а дальше все как в тумане. Ударил ее — а она схватилась за нож.

— Она точно не на том свете? 

Я пожелала, что спросила.

— Нет, теперь она живет в Китае. Здесь, конечно, судачат разное. Поэтому я не люблю причал, из-за людей.

— Почему вы с женой не уехали?

— А почему я, — он злился, — должен уезжать со своего места, а не они? Если кому-то не нравится — пусть уезжают, их здесь никто не держит. 

Он посмотрел на меня.

— И тебя тоже никто не держит, нужно — прыгай и плыви. 

Меньше всего хотелось поругаться в открытом море, тем более что в этом море он был опытен, а я — нет, и он явно был хозяином положения. 

— Ты не ходишь с отцом, да? — догадалась я.

— Не хожу. Я всегда хожу один. Второй жилет… я купил его вчера. 

— Понятно. 

Наверное, нас обоих спасло только то, что погода начала портиться. Море как-то по-особенному забеспокоилось. Мы кое-как собрались и повернули обратно. Когда подошли к первому кораблю, начался дождь — не накрапыванием, а сразу стеной. Алексей выругался. 

Лодка неслась на предельной скорости. Вода лилась сверху, захлестывала с боков и подбрасывала так, что я едва не падала за борт. Кругом была только вода. Внезапно я потеряла равновесие, и мой налобный фонарик, сорвавшись с головы, исчез в волнах.

— На пол! — скомандовал он. — И жилеты стащи на пол. 

Дно было залито водой. Я разложила жилеты и села сверху, подобрав колени к груди. Я промокла до нитки и дрожала, а Алексею все было нипочем. 

Только когда мы прошли оба корабля, он расслабился и сел рядом. Придвинулся ближе и загородил меня от ветра — сразу стало теплее. Я почувствовала, что его рука на моей талии, и зашевелилась, будто мне неудобно сидеть, аккуратно скинула его руку. 

Мы подходили к берегу, и я порадовалась людям на пляже возле отеля. Их костер догорал. Они пели хором, курили и стряхивали пепел в створки гребешков, как в пепельницы. Тут же, рядом валялись скорлупки выпотрошенных морских ежей. Кажется, на суше дождя не было.

Увидев нас, люди радостно замахали, как старым знакомым. 

Я сняла сланцы и носки и прыгнула в воду. Начала тянуть лодку за нос. Моя помощь была незначительна, Алексей справился сам.

— Погода испортила нам всю охоту, — сказал он, — но сейчас только половина третьего. 

Я сказала, что сильно замерзла — он и сам это видел — и не останусь поболтать с ним, побегу под горячий душ. 

Он расплывался в улыбке:

— А я буду сидеть на берегу. Возвращаться домой не вариант. Я сказал жене, что работаю в ночь.

— Могу принести чай. В фойе отеля есть кулер с водой и пакетики.

— У меня в багажнике термос. 

— Может, тогда полотенце, плед?

 — На такой случай у меня есть запасная одежда.

— Хорошо. Ну что, пока?

На прощание он приобнял меня. Я похлопала его по спине и бросила взгляд на окна Бориса — в них горел свет. Завтра утром наверняка будут сплетничать. 

Сделав шагов десять по гальке, я обернулась:

— Алексей!..

И помахала ему. 

Двери в гостиницу были заперты. В боковом окне горел слабый свет включенного компьютера. На диванчике спала администратор. Я постучала, затем постучала сильнее. Она проснулась и, недовольно протирая глаза, пошла открывать. Ночью спать нужно, проворчала она, — а не искать приключения. Это вроде бы гостиница, сказала я, — а не студенческое общежитие. 

Она же, эта недовольная женщина, встречала меня утром, когда я с пляжной сумкой на плече выходила из отеля. Меня мучил нездоровый жар. Хотелось сразу же, с утра, искупаться в море. 

— Вам пакет оставили, — сказала она, когда я открыла входную дверь и собиралась шагнуть на улицу. — Какой-то мужчина, — продолжила она с усмешкой.

— Что там? — спросила я, держа дверь открытой.

— Не знаю, — она криво улыбнулась.

Знает ведь, подсмотрела. 

— Заберете сейчас? 

Я тоже знала, что там.

— Спасибо, после.

Я долго плавала. Пожалуй, вода была холоднее, чем в прошлые дни, и злее — бирюзовая до горизонта. На меня смотрели с берега, никто не рисковал составить компанию. 

Когда я вышла из воды, один мальчишка, лет двадцати, сказал:

— Вы, наверное, морж? 

— Наверное, — я дернула плечом.

Растерлась полотенцем досуха и сидела на берегу, уставившись на желтеющие, в осенней листве сопки. Возвращаться в отель совсем не хотелось. Я решила прогуляться по променаду. В будний день там было немноголюдно. 

Пожилые туристы распотрошили батон и по кусочку кидали голубям и двум бакланам. Птицы были злые, готовы были убиться за крошку хлеба. Туристы смотрели, кто кого больнее клюнет. Как ни защищались голуби, расправляя крылья и обнажая для зрителей уязвимые подкрылья, бакланы все равно отобрали у них хлеб. Мужчина и женщина пошли дальше по променаду. 

Впереди стояла закусочная на колесах. Там готовили вок с креветками, но, скорее всего, не с местными.

Сапы складывали, как блинчики, обратно на прицеп. 

Я прошлась по променаду туда-сюда и вернулась в отель. 

В номере я развернула пакет с кальмаром. Невольно вздохнула, когда увидела его — он был бледно-розового цвета и уже выпотрошен. Не кальмар, а просто тушка. 

Я подумала, что раз он все равно уже мертвый, нужно его съесть. Завтрак я пропустила, а в моем семейном полулюксе была плита и кое-какая посуда. Я отварила кальмара, нарезала его тонкими ломтиками. В холодильнике оставался лимон с тех пор, как коллеги пили текилу. Нет, нужно узнать его настоящий вкус. Мясо оказалось очень нежным. Я съела почти всего кальмара за раз. А потом побежала в туалет — меня стошнило.

Черный пакет, в котором был кальмар, валялся под раковиной. Я швырнула его в мусорное ведро. Нашла второй прозрачный — и его туда же. Оставшуюся часть тушки выбросила в унитаз и смыла. Услышав шум пылесоса, я выбежала с ведром в коридор. Горничная смотрела на меня с недоумением. Я попросила забрать мусор прямо сейчас.

В номере все равно оставался едва уловимый запах кальмара. Тогда я открыла окна настежь и всюду, всюду распылила освежитель с ароматом морского бриза.

КУМРОЧ

Все уедут, а буровики останутся до белых мух.

Она повела рукой, чтобы я подошел ближе.

— Ты же водой заведуешь, — сказала. — Вот и будешь за рассольниками следить. Пять канов по нижней риске, чем мешать — там…

Я осмотрелся и увидел, что на стене висят деревянные весла. Взял одно и вышел на улицу, где другие мужчины разжигали очаги и ставили на них кастрюли. 

Туман сошел и обнажил бурые холмы, на них наш лагерь в бельевых веревках. Мы прилетели сюда в самом начале августа. Сегодня, как отобедаем, улетим обратно. На поле-взлетной-полосе, мне сказали, росла шаманская трава, но мы ее вытоптали за месяц. Теперь пускай растет себе дальше.

Я налегаю на весло, подгоняя от дна прилипшую перловку. 

— Раскочегарился как, — вдруг хвалит меня Чабыкин. 

Он тащит обсадную трубу под казан для плова. Вообще-то он как бы мой начальник по разведке, не кок. Рядом снова появляется Мария, строго улыбается мне, я улыбаюсь ей. 

Кажется, я здесь прижился, может быть, даже слишком. Привык жить без интернета. Учусь паять по ночам. Единственное окно своего вагончика заклеил картонкой. Оно на восток. В половину седьмого вездеходы везут наверх буровиков, а нам еще рано. Передвинуть вагончик мне не разрешили, вдруг за домками котенок росомахи — останешься без руки. 

Рассольники кипят. Немного терпения, лавровый лист и соль по вкусу. Когда праздничный обед готов, встаю перед канами, чтобы разливать в тарелки. Все потихонечку собираются на поляне. Мест за длинным столом не хватает: кто усаживается на ступени, кто просто на голую землю. Едим в угрюмом молчании, в тесноте, да не в обиде. Не припомню, чтобы мы собирались все вместе.

Самый жирный кусок горбыля из плова бросаю подбежавшей собаке, старой черной шарпеихе. Это собака коряка Васи, он оставил ее нам, чтобы отпугивала медведей. Но медведи тут все местные, мы их даже подкармливали, вернее, они сами находили мусорные баки. Я вспоминаю кое-что и отыскиваю глазами Марию, подхожу к ней.

— Не выкидывайте в узелках, — говорю, понимая, что зря. — Помоечники потом целлофаном гадят. 

Она рассмеялась.

***

Вертушка все не прилетала. Значит, за перевалом плохая погода, а это на несколько часов.

Все сгрудили свои вещи у шаманского поля и ждут неподалеку. 

От нечего делать я вызвался почистить сковороды: тайком дал шарпеихе съесть пригоревшую и налипшую на них рыбу, потом задраил сковороды песком, потом — золой с очагов, в конце замылил раствором с фейри. Думал о том, что ни один медведь не позарился бы на шарпеиху — такая страшная и смешная морда.

Теперь стою около поля, у школьной парты, на которой лежит вахтенная книга, ищу в ней свое имя, чтобы заранее расписаться: благополучно отбыл. Рядом лежат сигареты. Кто-то из геологов проспорил, что бросит курить.

Слышу Степаныча, он наставляет кого-то из буровиков что, как только вернутся с вахты, пусть закинутся кальция карбонатом, а то зубы выпадут. Буровики хмурятся. Сам же Степаныч очень довольный. 

— У него на участке две буровые, — он продолжает про что-то другое, — и одна из них два на пятнадцать. — Буровики переглядываются. — На участке в восемнадцать соток.

— Не может быть, — не верит один из них. — Как так посивучить? 

— Ну как тут посивучишь… Время и место надо знать. При пандемии забрал себе. Потому что за простой тоже платить надо. И вот… Его жена нас всех и обловила. Дали в руки спиннинг, называется. Сказали: бросай вот так. Первый раз бросила — в речку не попала. 

Он раскатисто смеется. 

Да, много мы тогда наловили. Выпотрошили, засолили, с собой на базу привезли и заморозили. Плов сегодня из тех горбылей был. 

Курить почему-то расхотелось.

Свои неиспользованные фальшфейеры оставляю следующим разведчикам. Интересно, приедет ли за нами та же самая Урал-вахтовка?..

— А паяльник вернул кому положено? — спрашивает Чабыкин, когда я проверяю застежки рюкзака.

Думает, что если старше, то может меня опекать. Хочется врезать ему. Просто не отвечаю.

— Глухой? — он напирает, я молчу.

— Сыграем в бадминтон, — говорит, — пока ракетки далеко не убрал? 

— Что-то не хочется. 

— Хочется-хочется, пойдем. 

Он достает ракетки, без воланчиков, и мы уходим вверх по склону. На нас издалека смотрит Степаныч.

Мы идем по осыпи, и я вспоминаю, как Чабыкин вспарывал брюхо микижи. Это изобилие какое-то, вываливающееся ее нутро. Я только успевал думать: Микижа, спасибо тебе за кров, спасибо, что всех нас в своем брюхе приютила. Для них рыба, Вася сказал, — это начало всего сущего, и велел так приговаривать. Вслух такое говорить я, конечно, не мог. Наверное, как вернемся в город, снова пойдем рыбачить и цедить икру через эти ракетки. 

Пытаюсь идти в ногу с Чабыкиным, он идет быстро, так и до вершины можно дошарашить. Вверху склона фирновый ручей, дальше безымянные речушки с семью гидропостами. Все, чем я здесь — как она сказала? — заведовал. Еще дальше, на горизонте, дремлющий вулкан. За ним прорезывается ясная полоска неба. Хорошо, что меня ведут, сам бы я не пошел — вроде как нет надобности — и не увидел бы этой красоты. 

Чабыкин останавливается. 

— Хочу оставить это здесь, — говорит он и с разлету дает мне в нижнюю челюсть. 

Чувствую, как кровь сворачивается во рту — это вкус смертной обиды и тоски.

— Только не плачь, — говорит он совсем другим тоном. Удивлен, что не даю ему сдачи. — Будь мужиком, — говорит, а сам пятится. — Просто не по Сеньке шапка, ну, ты знаешь. 

Я действительно знаю. Он уходит, торопится и падает на осыпи, встает и бежит дальше. Я плачу. Салага, сказал бы Степаныч. Очарованный странник. 

Не хочу сразу возвращаться на базу и поднимаюсь выше. 

Два козла вы, так говорил Степаныч про нас. Потому что оба худые и земля под нами не едет. Или говорил — зайцы вы поджарые. Травы им мало на травертиновых землях, вот и поджарые. Бах!.. бах!.. каждую ночь, не замечая наших растяжек, зайцы врезались в вагончики. Сначала я не мог уснуть. Потом освоился и даже придумал паять по ночам — и все равно, получается, не спал. Отыскал налобный фонарик. Иногда выходил посреди ночи на улицу, чтобы посветить и убедиться: и тундра — с одного склона, и тайга — с другого… все живое и прислушивается к тебе. 

Я сплевываю кровь. Ощущение, что на мою метку тут же клюнет огневка. Но вокруг нет ни души. Вернее, души притаились. А я хочу встретиться с каким-нибудь теплым и живым, как и сам, существом. Но я знаю: если ты идешь охотником, то тебя обойдут стороной.

Чем выше, тем холоднее и безнадежнее термобелье. Говорят, в этом году мерзлота как встала в январе, так и схватила мертвой хваткой. Когда мы приехали в Козыревск и ждали вертушку — а она все не прилетала — и гуляли по поселку, знакомились с местными, кто-то из них сказал: «А у меня водопровод только оттаял». 

А еще, конечно, чем выше, тем сильнее ветер. Я достаю из кармана кепку, она не ахти какая, на рыбьем меху, но с ушками. Опускаю их — и не так задувает. Не чувствую ни боли, ни холода, ни чего-то другого. Ничего и нет — извилистый хребет Кумроча на всем белом свете.

За нами, скорее всего, приедет та же самая Урал-вахтовка. Желтая, как подводная лодка. Водитель заберется в кузов и будет размещать рюкзаки и сумки застежками книзу, чтобы ревущий по пути ветер не растаскал их содержимое. Я сяду в кабину, где на приборной панели иконки, а сверху выветрившаяся елочка ароматизатора — все, как в обычных тачках, кроме клиренса и высоты колес.

Чувствую неприподъемную усталость. Скорее бы погрузиться в теплую кабину и забыться. Опускаюсь на валун и смотрю на округу. Я пытаюсь представить, как эти места будут выглядеть через несколько лет, через сотни лет. Когда-нибудь через лаву и поля выдолбят дорогу прямо к океану. Там, где шестая речка впадает в него, строят ГОК. 

Мне кажется, я слышу океан. В городе не рискнул в него окунуться. Но на обратном пути, все теперь на обратном пути… 

Спускаюсь обратно и вижу, что вертушка уже на поле, лопасти вовсю шарашат. Пространство рядом расчищено: рюкзаки с остальной поклажей убраны на борт. Люди рассыпались по базе и как будто ищут кого-то. Над ангаром подняли красный флаг.

Когда меня замечают, раздаются десятки свистков. Несколько человек бегут мне навстречу.

— Мы думали, тебя уже задрали, как зайца!

— Явился не запылился!

— Боже мой, где ты пропадал!

В глазах Марии, кажется, ужас. 

— Ты что, забыл? — почти кричит Чабыкин. — Парами ходить, дурак!

Кто-то толкает меня в спину к вертолету. Вижу, как все шустро и без лишних церемоний запрыгивают внутрь. Захожу последним, чтобы сесть у окна. Шасси сразу же отрываются от земли. 

Шарпеиха бежит за нами и лает, ее отбрасывает потоком воздуха назад. Ольховые стланики превращаются в зеленую шерсть на теле огромного зверя. Тихое солнце освещает нашу базу на его боку. Куст скважин, поле, ангар, вагончики, около одного из них буровики играют в нарды — счастливые, подумал я. Увидел синий платок Марии. Она шла от поля к базе и больше не оглядывалась.

КРАСНАЯ ПАХРА

Иногда отец уходит из семьи, уходит в дом. Там у него болгарка, собственные мысли, рассыпной чай и чай в пакетиках. В доме нет крыши, нет отопления, нет кровати… — ничего там нет, одни стропила и стропила; но когда он собирает свою колымагу, все говорят — в дом. 

Дом строится в соседней деревне. До него идти всего полчаса, но никому не хочется тратить целых полчаса, чтобы узнать, там отец или нет. Обычно он звонит мне в субботу — приезжай посидеть с сестрой. За час я преодолеваю город на метро, выхожу на Теплом стане, где холодно и неуютно, и сажусь в автобус до Красной Пахры — это еще около часа. 

Из автобуса смотрю на маленькие Ракитки, утыканные туями, где-то за ними большой и протяженный участок Николо-Хованского кладбища. Проехали. Горы речного песка. Экскаваторы, эти горы пересыпающие. Морды грузовых навстречу — суровая Скания и Вольво с хитрым прищуром. 

Когда мельтешение заканчивается, открываются незастроенные поля. Внезапная откровенность, широта и полет. Окажется вдруг — весна. 

Зайдет и сядет спереди какая-нибудь женщина, достанет из сумочки бумажный платок и начнет промакивать шею. Леопардовый отворот ее плаща. Цепкие духи. Увяжутся — принесешь их с собой в квартиру, рыжий кот выбежит на звонок и отпрянет. 

— Смотался, — встречает сестра.

— Что сказал? 

— Как всегда, что в дом. 

Вика ловко берет кота под мышку и уносит на кухню, тот не сопротивляется, давно превратившись в мягкий оползень. 

На обеденном столе бутылки из-под нашатыря и банка крахмала.

— Это моя лаборатория, — смущенно говорит Вика. — Пока никого нет. 

— Это не опасно?

— Ни капельки. Это всего лишь вода и крахмал, вместе смешиваешь — и получается неньютоновская жидкость. 

Почему в моей школе нас этому не учили, или учили — а я уже забыла такие элементарные вещи?..

— Мы чай попьем… — говорит сестра, — и можно я пойду на улицу? 

Когда это проходят — неньютоновские жидкости?..

— Только не убирай, пожалуйста, — просит она. — Смотри на меня в окно, но сама не выходи. 

Я стою, прижавшись лбом к стеклу, и не понимаю, почему она не хочет, чтобы я вышла: на улице она уже бежит, размахивая розовым пенопластовым самолетом, а навстречу ей срываются с детской площадки девочки постарше.

Этот самолетик я ей подарила. Осенью она гуляла с ним с утра до вечера, частенько прогуливая школу. Ее мама считала, что у нее тахикардия, прописывала ей постельный режим, который, как только все уходили на работу, сменялся уличным. Может, и тахикардия. Хотя мне кажется, это ее чутье вовремя сказать: ой, как сердце бьется, мам!

Когда пульс слушал отец, он заключал, что никакого сердцебиения нет. Отправлял погулять. С нами, своими детьми, он не знал, о чем говорить. Разговор давался легче, если усаживал всех вокруг себя, включал ноутбук, отыскивал в облачном хранилище фотоальбомы и показывал, как они в этот, в прошлый, в позапрошлый раз отдыхали. 

***

Вика вернулась уставшая и счастливая. Мы еще раз попили чай, и она позвала меня смотреть закат. Но розовизна уже сошла. Все было синим, голубым, сиреневым. В частном секторе вился дымок — субботние бани. Запах свежести, и дыма, и земли смешивался с запахом горячего асфальта: на перекрестке стелили новый. 

Мы шли в наш парк, кажется, он называется Парк Победы. Там растут дубы. Осенью, улавливая каждый шаг, дубы обстреливали проходящих переспелыми желудями, и мы нарочно бегали, топали сильнее, чтобы вызвать яростный град. Вика попрыгала под дубом и вздохнула: ничего.

Десятый час, отец вряд ли вернется. Ужинаем лапшой быстрого приготовления. Завариваем запретный кофе. Горькое какое, — морщится сестра, но пьет. Горький какой, — поправляю я, — правильно говорить «мой». 

— Мой не мой, какая разница. Теперь точно не вернется. Значит, ты будешь — на моей, а я на диване спать, в гостиной, только Кузю себе заберу. Ты ведь не против, что кот будет со мной?

Отец позвонил через несколько часов, когда мы играли в дженгу, еще и не думая раскладывать диван. 

— Да, она уже спит, — говорю. — А ты приедешь?.. Я не смеюсь, правда спрашиваю. Так можно всю жизнь… Так можно, говорю, и всю жизнь прошпаклевать. Но ведь ночью не шпаклюют. Темно потому что. Я знаю, что у тебя много дел. Целый дом! Это я тоже знаю, пап. 

— Что сказал? — спрашивает сестра.

— Что скоро приедет. Ложись со мной, будем вместе.

Вместе тесно. Вике и одной становится тесно, она из всего вырастает. А еще холодно — весна, отопление отключили. 

Я долго не могла уснуть, обнимая теплую Вику: охапку ландышей — в полудреме казалось; или что еду на лыжах вокруг деревни — значит, проваливаюсь в сугроб сна, чуть не отморозив пальцы на ногах этой зимой… Вечер совсем гас, грозные сухие борщевики красиво значились на фоне неба, а отец все не звал домой — как же мы тогда замерзли, ни за что не отогреться. Не дрейфьте, — подгоняет он, — еще один кружочек.

Или летом — гидрокостюм делал прорубь подмосковной речки уже не такой прорубью, а тебя самого — неопреновой амфибией, сплошным ощущением августа: пахнет медом, вода начинает цвести, тягучая, как кисель, и с каждым гребком все теплее. Вот еще одна причина, — говорит отец со дна Пахры, — почему я не взял тебя в Сочи: ты плывешь и плывешь, ни на кого не оглядываясь.

Я проснулась от того, что кто-то прыгнул на ноги. Помялся, прошел вверх по одеялу до наших лиц, понюхал — дышат? — и убежал: скучно. 

— Спишь? — проснулась сестра.

— Нет, а ты?

Она обняла меня, но сразу отодвинулась и рассмеялась.

— Мне твои волосы в нос лезут. Они у тебя…

— Какие?

— Густые, пушистые. А у меня — как у плохо прошитой куклы, как у китайской.

— Поэтому я смотрела на тебя из окна?

Она помолчала и сказала:

— Понимаешь, я всем здесь приелась. А ты — редкий человек, городской. Конечно, все побегут к тебе. Все будут любить тебя. Только тебя, одну.

***

— Иди отсюда, — слышно, как отец в коридоре ругает кота. 

Швыряет на комод связку ключей — от машины, квартиры, дома. В детской от этого звука Вика вздрагивает. Поспешно натягивает колготки. 

— Вика, — шепчет она. Предугадала:

— Вика! — кричит отец. — Пойди сюда, это что такое вообще?

Вместо Вики выхожу я. Потягиваюсь после сна и вижу, как отец ударяет по стакану, тот падает и расплескивает неньютоновскую жидкость по столу. Банка крахмала заваливается на бок, крахмал высыпается.

— Это… — вбегает Вика и задыхается. — Это моя!

— Что твоя? Ты тут колхоз устроила! Быстро все убрала — и собирайтесь. Завтрак я сам приготовлю.

— Куда собираться? А мама? 

— Маму твою только ждать. 

Вика уходит в детскую и, зарывшись в одеяло, чтобы отец не услышал, плачет. Я достаю из шкафа первое попавшееся, кладу рядом на кровать. Хочу сказать ей: то, как он с ней разговаривает — это его карма. А то, как она реагирует — ее. Но молчу и крепче прижимаю ее к себе. 

***

На плите турка с кофе — помню, как и в моем детстве, или это было во сне, отец варил кофе, держа за черную ручку металлический садочек. Скворчит яйцо — так готовил его дедушка по материнской линии. Внутри желток должен остаться жидким, дело это филигранное, у отца часто не хватает чутья или он отвлекается — и все, правильным яйцо не выходит, отец нервничает, злится.

— Тушь забыла, — вспоминаю, причесываясь у зеркала в коридоре.

— Возьми мамину, — сестра крутится рядом.

— Зачем тебе в лес краситься? — кричит с кухни отец, услышал. — Лучше собирайтесь быстрее и во что-нибудь бомжовое. 

Мы с сестрой переглядываемся. 

***

Весенний лес. Сосна пока не замироточила, воздух пуст. Много валежника. Нога тонет в мягкой хвое. Мы забрались недалеко — просто посмотреть, и сначала оглядывались на машину, боясь потеряться. Машина была синим маяком, слабо-синим маяком в зарослях серого, совсем никаким не маяком, исчезла. Я тогда успокоилась и обрадовалась, что мы погрузились в пучину неизвестного и родного, и сразу же вляпалась в паутину крестовика. 

Отец всерьез попробовал искать грибы, но ничего не нашел. Зато Вика нашла маленькую куклу — пластмассовое тельце с вытаращенными глазами. Отец не разрешил забрать куклу домой, и Вика, увидев дерево с дуплом, посадила ее туда. Я почувствовала, что внутри у каждого из нас наверняка есть такая маленькая пластмассовая куколка, которая — и десятилетия пройдут, органика распадется — а она будет тысячелетиями невредима и одинока. 

— Вот как у нее, — сказала Вика, — я тебе говорила, плохие волосы. 

Но эта кукла не была китайской, она была советской, и я не заметила, какие волосы у нее были, кажется, никаких и не было. 

Мы вышли на проложенную вездеходом тропинку, она вела к вырубке. Среди пней стояли помеченные белыми цифрами такие же обреченные деревья. Мы шагали по вырубке вперед — не потеряешься, и дальше, прямо посреди дороги, увидели маленький саманный дом. Вернее, половинку дома, который раньше, конечно, не здесь стоял — кто-то привез его и оставил. Вот, значит, откуда куколка.

Отец стукнул веткой по прикрученному к стене умывальнику. Зеркальце над умывальником было темным, но по-прежнему отражало, и Вика заглянула в него. Ее личико отразилось в темных разводах, как изъеденная временем фотография. Мне показалось в тот момент, что я смотрю на это откуда-то издалека. 

Внутри дома, накренившись, стоял железный каркас кровати с вырвавшимися на волю, как спирали вьюнка, пружинами. Через осколки цветочного горшка пробивалась крапива. Маленькая печь, принявшая на себя удар о землю, превратилась в труху. 

Метров через пятьдесят мы увидели вторую половинку дома, но она сохранилась гораздо хуже: стены обвалились внутрь. На их изломах хорошо было видно, из чего они сделаны — глина и опилки. Вика отломила кусочек и оглянулась на отца. Он смотрел на нее. Она лизнула кусочек, и отец закричал. Вика тут же вернула кусочек на место, начала плеваться и заплакала. Она плакала так неожиданно и сильно, что отец перестал ее ругать. 

Когда она успокоилась, мы продолжили идти по вырубке — так, будто никакого дома не встречали. Но чувствовалось, что у всех пропало настроение. Вика стала проситься обратно — у нее, как она сказала, на лес высыпания и чешется. 

Вернувшись к проселочной дороге, мы пошли вдоль электрических столбов. Отец все время искал что-то в очнувшейся траве. Нашел керамический изолятор и взял с собой. 

— Вот за какими грибами на самом деле мы приехали, — сказал он.

Я вспомнила, что таким же точно образом он насобирал где-то большие терракотовые плиты ОСТОРОЖНО, КАБЕЛЬ. Выложил ими дорожку от калитки до дома. Уверял, что забрал их с места, где кабель изъяли.

Изоляторы больше не попадались.

Когда мы вернулись к отцовой машине, Вика обняла ее за пыльный бок:

— Люблю, городом пахнет, а мы так редко там бываем…

— А поехали!.. — оживился отец, — поехали, подброшу Леру. 

Выезжая на дорогу к Пахре, он заметил булыжники, сложенные у корней березы. Остановился и подобрал их.

— Как у мамы твоей дела? — спросил он, когда мы проезжали деревню. — Она не против, что ты бываешь у нас?.. 

— Мама всегда рада, — сказала Вика, — когда Лера у нас.

Мы с отцом переглянулись через зеркало заднего вида.

— Она не против, — сказала я. — Все хорошо.

Все хорошо: через несколько недель все зазеленеет, а еще через несколько — Красная Пахра станет сиреневой. Здесь много сиреневых кустов, но и яблонь и вишен не меньше. Отсюда невозможно будет уехать — так красиво и привольно станет. 

На выезде из Пахры мы встали на долгом светофоре. 

— Через всю Москву не поеду, — сказал отец, — но до Теплого стана можно. 

Наверное, он посчитал, сколько времени потеряет. 

— Вот у этой машины, — вдруг сказала Вика, — морда хитрая.

Она показала на грузовую Вольво, и я рассмеялась. 

Притянутая ремнем безопасности, сестра повернулась и посмотрела на меня. Я увидела, какая большая, словно раздвоившееся озеро, грусть плескалась в ее глазах. 

— Через каждые пять метров, — раздраженно бормотал отец, — куда столько светофоров!

Вика тихо сказала мне:

— Вот бы побольше красных.