Мария Следевская

Выпускница филологического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова (МГУ). С 2021 года — руководитель Поэтического клуба МГУ.
Стихотворения публиковались в журналах «Аврора», «День и ночь».
Автор книги стихотворений «Горожанка» (2024).
Лауреат ряда всероссийских литературных конкурсов. Дебютная повесть «Девушка в шляпе выходит замуж» заняла второе место в номинации «Проза» на XI Всероссийском слёте молодых литераторов в Болдино (2025).
Живёт в Москве.

«Ксюша» (роман) 18+

Текст может содержать сцены употребления табака. Курение вредит вашему здоровью.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

Глава первая

*

Ольховые шишки на снегу показались Ксюше настолько родными, будто она нашла одну из своих старых игрушек, потерянных в детстве. Шишки, правда, никогда никуда не терялись — просто она давно не приходила в этот лес. Ольху и теперь, и лет пятнадцать назад можно было встретить в любой его части, и шишки попадались часто: ветер и птицы разносили их по тропкам, бросали под разные деревья. Когда Ксюша, ещё маленькая, в первый раз заметила на земле эти сухие, чёрно-коричневые «орешки», она удивилась: сложно было даже предположить, с какого дерева вот такие вот могли взяться. Они же ни на что не похожи, и на орехи, в общем-то, не похожи, — они особенные.

— Это не орех, — сказала ей тогда бабушка, — это, по-моему, ольха. Шишки ольхи.

 Ксюша набрала их полные карманы.

— Грязно здесь стало, — сказала она деду. Дед пожал плечами.

— Застраивают здесь всё теперь. Скоро от леса ничего не останется. Мусорят, не берегут. Видишь, во что колодец превратился?

Колодец, старый, скособоченный, по всей видимости, давно уже без воды, не стоял, а почти сидел на берегу замёрзшего ручья. На брёвнах лежала бетонная крышка. Ксюша представила, какая же она, должно быть, тяжёлая, и поморщилась. Сама её тяжесть — признание всеми его заброшенности. Крышка как памятник, как могильная плита, не закрыла, а похоронила колодец, честное слово.

— А ведь из него пили, помнишь?

— Да что там пить-то уже? Заилился давно. За ним смотреть надо, а кто будет смотреть в лесу?

— Раньше смотрели же.

— Раньше! Раньше здесь деревня деревней была, здесь именно что жили, не так, как сейчас… Как на дачи приезжают. Половина в город уехали, половина ушли… — Ксюша, услышав это слово «ушли» и небольшую заминку после него, подняла глаза. — Нет никого, даже летом всё тихо. Летом ещё хоть как-то приезжают…

— Ну ты же говоришь, даже лес застраивают.

— Ну застраивают, да. Тоже под дачи. Будет у нас не лес, а элитный коттеджный посёлок. Будем на их пальмы на участках смотреть.

— Да далеко ещё, вроде, до этого…

 Лес шумел и стучал ветками. Он огромен. Весь его никогда не снесут, не застроят — Ксюша смотрела на уходящие далеко вверх стволы и была в этом уверена. Она любила лес.

— К роднику пойдём?

— Далеко до него. У меня ноги болят.

— Ладно. Я, может, сама схожу.

— Да когда? Ты же завтра уже уезжаешь.

— Ну, завтра же. Я утром схожу.

Дед поднял полные, отвислые щёки к самым глазам.

— Вот ерундой занимаешься.

— Не ерундой. Мы же любили туда ходить. Воду брали часто… Бабушка любила… Помнишь?

— Мы на машине обычно ездили, когда за водой. А так — это долго идти вверх, гора там крутая. Ни к чему это, да и сейчас что там за дорога, март месяц. Пошли просто по лесу.

Ксюша не спорила.

*

Что-то вроде подарка от деда на восьмое марта — прогуляться по лесу вместе. Этим утром Ксюша спустилась вниз, на кухню, а на столе лежит букет: хорошо завёрнутые в голубоватую, чуть мерцающую плёнку белые розы, а рядом бумажный конверт. Ничего на нём не написано, на внутренней стороне верхнего сгиба — дата, совсем другая, — но внутри конверта — тысяча рублей. На восьмое марта дед всегда дарил им с бабушкой цветы, а бабушке покупал ещё украшения. Она любила медальоны: крупные, яркие, бросающиеся всем в глаза.

Ксюша получала деньги.

— Ну с праздником! — дед пришёл из ванной.

— Спасибо!

Раньше, когда Ксюша жила в Новгороде, дед уезжал в цветочный рано утром, пока все ещё спали. Медальон он покупал заранее, а вот цветы старался брать в утро праздника: чтобы были первой свежести. Бабушка называла такие новорождёнными. Иногда дед даже заезжал в несколько магазинов. Конечно, «новорождёнными» цветы всё равно были не всегда. Потом он возвращался, заходил домой, заставая жену и внучку за уборкой. Бабушка говорила, что в день праздника после небольшой влажной уборки чище становится не только дом, но и душа. Ксюша так не считала, но убиралась. Мыли обычно первый этаж, второй этаж бабушка просила вымыть Ксюшу после завтрака. Та соглашалась, но почти никогда не мыла, а бабушка, которая большую часть времени проводила внизу, забывала об этом.

После смерти бабушки традиция убираться пропала. Если Ксюша, уже студентка, приезжала на несколько дней из Москвы домой, дед ездил с утра в магазин. Ему уже было тяжело искать по всему городу самые лучшие и свежие цветы, поэтому он покупал их в цветочном неподалёку, где много лет работала его знакомая продавщица.

Раньше, когда дед заходил домой с цветами, они всегда обнимались. Дед напрягался: он старался избегать этого даже с теми, кого действительно любил. Что-то деревенело в нём, когда нужно было прижать кого-то к себе. Даже когда он надолго провожал друга или родственника или, наоборот, встречал на вокзале, он предпочитал похлопать по плечу, пожать руку, в крайнем случае мягко провести ладонью по голове (так он обычно встречал Ксюшу).

Но, если дед, вручая букет, не обвивал руками бабушку настолько крепко, насколько мог, если он не целовал её в щёку, настроение у неё портилось на весь день. Такое однажды случилось. Поэтому он обнимал и жену, и Ксюшу.

Теперь он не обнимал никого.

В последние годы, когда Ксюша приезжала в Новгород, они вообще никуда не выходили: у деда не было сил, у неё — желания. Только ездили к бабушке на кладбище. В самый первый день, сразу после поезда, Ксюша всегда рассказывала деду об университете и своих парах, на которых она была уже в качестве не студентки, а преподавателя. Она рассказывала о своей кандидатской, о коллегах и о заведующей кафедрой, Валерии Георгиевне. Её отчество совпадало с отчеством бабушки, и, может, поэтому они оба звали её за глаза просто Георгиевна. Эта женщина была одной из немногих в жизни Ксюши, кем дед искренне интересовался. Иногда он даже сам расспрашивал внучку об их взаимоотношениях, о том, что вообще сейчас происходит на факультете, какое участие в этом всём принимает Георгиевна и привлекает ли Ксюшу. В другие дни они могли убираться, смотреть телевизор и говорили совсем мало — только по делу. После смерти бабушки будто бы установилось негласное правило: в первые часы после встречи можно спрашивать и рассказывать практически обо всём, а дальше не лезть друг другу в голову и душу. И сейчас, когда они уже провели вместе целые выходные, нечего было ожидать.

*

— Смотри, дятел, — Ксюша почти что с нежностью уставилась на растущую с левой стороны дороги осину. — Расщелинка там, наверное.

— Где? Не вижу, — дед стал внимательно осматриваться.

— Да вон, вон, слева, там ещё дерево сломанное, рядом.

— А… Его самого не вижу. Он, вроде, не стучит?

— Я слышала стук сначала, теперь не слышу.

— Ну ладно… Здесь много дятлов. Вообще, много кого можно встретить.

— Да… А помнишь, мы гнездо нашли?

— Это тогда, зимой, на земле?

— Да, да! — Ксюша заулыбалась и повернула голову в сторону деда. Как хорошо было видеть, что он не забыл!.. — Оно, по-моему, на кустике лежало… Или под кустиком. Даже не совсем пустое, там ещё пух какой-то оставался внутри.

— Было, да, — дед задумался и снова опустил глаза.

— Как думаешь, кто его свил?

— Да кто его знает? Сколько лет прошло. Дрозды на земле гнездятся, я знаю. Пеночки, трясогузки. В наших местах вообще много трясогузок.

— Чей-то дом…

— Ну прям, дом… Птенцов вывели и оставили.

— Ты же не знаешь, сколько они использовали его…

— Ну а что тут знать, гнездо всё равно пустое лежало, никому уже не нужное.

— Странно, конечно, что оно тогда так хорошо сохранилось, хотя уже февраль, кажется, был. И что вот так, на виду находилось, мы же его сразу заметили.

Дед промолчал.

— А ты у нас в саду не находил гнёзда?

— Нет. На деревьях, на самом верху, были, наверное.

— У меня в нашем общажном саду, прямо под моим окном, берёза растёт. На ней в прошлом году кто-то свил такое большое гнездо…

— Что, подселяют к тебе в комнату в итоге ту аспирантку с твоего факультета, или ты по-прежнему, обособленно будешь жить? — дед неожиданно сменил тему, и Ксюша нахмурилась: она не любила привычку деда ничего не отвечать и обрывать разговор, если он не знал, что сказать.

— Обособленно. Та девушка то ли вообще отчисляется, то ли что.

— Ну и хорошо.

— Да не скажи. Мне тяжело одной.

— Почему?

— И так всё время одна… Прихожу в комнату вечером, и пустота какая-то накрывает.

— Ну а ты гуляй больше… Да и у тебя же работы всегда много, когда тебе ещё хандрить?

— Я не то, чтобы хандрю… Я вечерами и правда работаю или просто сериалы смотрю, и мне не скучно, но всё равно… Приходишь, и один на один с комнатой. Комната и моя, и как бы не моя. Не воспринимаю её, как дом, как место, где я живу. Просто ночлежка… Съезжать оттуда скоро, и непонятно, куда. Надо квартиру снимать.

— Ну это и не твой дом, — дед глянул ей в лицо впервые за время прогулки. — Твой дом здесь.

Ксюша замялась.

— Ну здесь, да, — пробормотала она.

Какой из городов считать своим домом, если в одном ты родился и вырос, а другой — по-настоящему полюбил? Тот, в котором родился? Но, кроме семьи и дома, вырастивших тебя, ничего в этом городе не осталось; места из детства зовут, но не держат. Тот, в котором живёшь? Но родного дома в нём нет.

Ксюша жила в Москве уже десять лет. У неё не было там квартиры, не было родственников, не было близких друзей, но она любила Москву больше Новгорода, потому что в Новгороде она почти никогда не чувствовала себя счастливой, а в Москве — часто. Может быть, не прям-таки счастливой, но спокойной и радостной точно. Даже после смерти бабушки. В последние месяцы четвёртого курса и в магистратуре многие стали замечать, что Ксюша изменилась: держится намного увереннее и «как-то веселее, что ли».

— Ксения, знали бы Вы, как Вы раскрылись за эти четыре года! — сказала ей научный руководитель после защиты диплома. Ксюше тогда не было и двадцати двух лет. Бабушка умерла осенью за два года до этого, она не видела и не могла видеть никаких перемен.

— Чего ты насупилась? — дед смотрел на раскрасневшиеся на морозе Ксюшины щёки, от природы круглые и будто бы слегка надутые, теперь от холода они стали ещё круглее, мягкая, нежная кожа натянулась.

— Я не насупилась. Понимаешь, здесь тоже, я ведь здесь не живу… Если честно, у меня ощущение, что дома у меня просто нет.

— Как это нет?! Где ещё у тебя может быть дом, Ксюша? В общаге твоей что ли? — голос деда загудел обидой. — Ты выросла здесь. Комната твоя здесь. А в Москве твоей что?

Ксюша пожала плечами.

— Там нет дома, но там всё остальное. Работа…

Дед поморщился, передёрнулся.

— Работа… Твоя работа сегодня есть, завтра нет. Кому ты там нужна? Ты уйдёшь, на следующий день про тебя забудут.

— Забудут, но что же теперь, не работать?

Дед не ответил, почему-то насупился и опустил голову. Где-то далеко дятел снова гулко застучал по могучему, как казалось по звуку, толстому стволу. Ксюша осторожно сняла варежку, отвернулась, и, косясь на деда, чтобы он не смотрел, попыталась откусить маленькую, но зудящую и раздражающую её заусеницу на большом пальце.

— Вот что, — снова заговорил дед, и Ксюша быстро убрала ладонь ото рта и надела варежку обратно. — Когда я умру, кто, скажи мне, будет смотреть за домом? Не мать же твоя, — слово «мать» он проговорил так, будто бы хотел сплюнуть.

— Мама ведь тоже росла в этом доме…

— Она не в нём росла. Уже великовозрастная была, когда его купили…

— Ну, всё равно…

— Плевать твоей матери на дом. Я говорил с ней.

Ксюша в недоумении повернула голову в его сторону.

— О чём? — она смутилась, как подросток, который догадался, что взрослые решили доверить ему своё мнение по важной теме. Дед с матерью почти не общались, он никогда не звонил ей, а, когда она изредка напоминала ему о себе, сердился. Если он захотел поговорить с ней сам, то…

Деду, очевидно, нелегко было делиться своими мыслями. Он жевал сухие, разбитые старостью губы, косился на кусты и молчал.

— О чём говорил, дед? — робко, но настойчиво повторила Ксюша.

— О доме. Ты и мать обе должны знать, что нужно делать, когда меня не станет. Всё ведь может в любой момент…

Ксюша внимательно и беспокойно посмотрела на деда, ожидая продолжения.

— Да, да, в любой момент! — немного резко и протяжно повторил он. — Мне не двадцать лет, как тебе. Всё может быть. Бабушка тогда… Недели не прошло.

— Мне тоже уже не двадцать… — почти беззвучно пробормотала Ксюша, и дед услышал. На его лице заиграло складками раздражение. Губы приоткрылись и поднялись вверх вместе с щеками.

— Ты тут причём вообще? — пробрюзжал он. Презрительное, сердитое «щ» затрепетало между зубами.

Ксюше захотелось закрыть рот рукой. Досада на себя почти прыгала в ней и кричала ей, что это было неуместно, что не нужно было этого говорить.

Такая ерунда! Зачем это нужно было вставлять сейчас?

Дед качал головой.

— Какая разница, сколько тебе лет? Для меня это вообще значения не имеет. Молодая — и всё.

— Просто ты всегда так… Очень часто говоришь про мой возраст и будто приуменьшаешь его… Говоришь обо мне как о ребёнке. Сейчас это неважно, да. Прости.

Ксюша поймала себя на том, что ногти на левой руке впиваются в ладонь. Вот так вот, брякнула то, что сказать хотелось очень давно, и не вовремя. Ксюша почувствовала себя бестолковой.

— Да, я понимаю. Прости. Бабушка ведь болела, ей тяжело было бы …

— Болела… — снова вспомнив о жене, дед смягчился и вздохнул. — Болела! А я здоровый что ли? Ира в её-то возрасте не выдержала, а я сейчас…

Было видно, что эта тема тревожила и одновременно злила его. Дед, если злился или нервничал, часто прятал руки в карманы, за спину или по-особенному крепко прижимал их к бёдрам. Ксюша заметила это ещё подростком и, если подозревала, что у деда плохое настроение, всегда смотрела на его руки.

Теперь они были по бокам, одна в кармане.

— Бабушка! Что бабушка? Она крепче меня была. Не веришь? А была-а! Это я, а не она, должен был быть первым. Я должен был раньше…

— Дед!

— Тьфу тебя! — он сплюнул на снег, на самом деле не сплюнув.

— У тебя ведь нет серьёзных проблем со здоровьем? — спросила Ксюша со смущённым испугом.

— Нет, — дед покривился. — Нет. Но могут в любой момент появиться и быстро… иметь продолжение. Ты понимаешь?

— Да.

— Сколько осталось, я не знаю. Ну три года я ещё смогу… Ну пять… А, может, и.. — он осёкся и махнул рукой. — Когда это произойдёт, нужно будет, чтобы за домом кто-то смотрел. Он не может долго без надзора… Ты сама понимаешь. Котёл надо проверять, следить, чтобы не было утечки. Замыкания постоянно случаются. С трубами могут быть проблемы. На участке самом хоть какую-то работу нужно каждый год делать. Дом есть дом. Анька из Коломны сюда приезжать не будет. Мы с ней обсудили это. Так что дом, когда я.… когда уйду, — он сжал губы, будто бы собираясь промычать другое слово, —полностью перейдёт тебе, под твою ответственность. Ты должна это знать и иметь это в виду. Это всё непросто, мне нужно, чтобы ты понимала всю серьёзность ситуации.

— А мама что? Она так и будет… В Коломне?

— А что мама? Она здесь и так практически не появляется уже сколько лет. Нужен дом ей разве, маме-то? Она даже квартиру вон бросила, и с коммуналкой не разобралась, когда в Москву отсюда сбежала. Мы с бабушкой тогда и платили сами, в том числе, долг её, и сами жильцов искали… Звонили ей, звонили: «Аня, Аня!» А она трубку не брала.

— Да, я помню. Вы с бабушкой уже много раз рассказывали.

— Она последние лет пять даже с праздниками меня не поздравляет. На день рождения хорошо, если позвонит.

— Мама ведь звонит тебе, и не только по праздникам. Общается с тобой.

Дед раздражённо фыркнул.

— Звонит она! Для чего? Только если нужно ей от меня что-то. Когда деньги за квартиру ей съёмщики перестают переводить, тогда она вспоминает мой номер телефона. А так… — дед махнул рукой. — Всё! Нечего о ней говорить! Дом… Что ей дом? Отец-то родной не нужен. Ты говоришь, общается… Звонил я ей недавно. Сам. Говорил с ней по делу. А до этого знаешь, сколько мы не общались?..

Дорогу пересекало длинное трухлявое бревно, которое было даже не обойти: низкие торчащие в разные стороны ветки, нависающие над обеими сторонами достаточно широкой, заснеженной тропы, не дали бы этого сделать.

Ксюша ускорила шаг, чтобы перелезть через него и помочь деду.

— А ты говоришь, мама… — ворчал он, перелезая. — Квартиру, ту, что на улице 8 марта, я, как мы с ней и договаривались давно ещё, запишу на неё. Мы с бабушкой своё слово сдержим, несмотря на её … хамство. Всё-таки она там ремонт сделала, когда ты маленькая была, вложилась в неё при покупке… Бабушка обещала ей, что, по завещанию, квартира пойдёт ей. Уговор есть уговор. Пусть сама разбирается… Там вон новый ремонт давно пора сделать. Жильцы то и дело жалуются. Если захочет, продаст, не захочет, пускай сдаёт.

— А дом?.. — Ксюша проговорила это почти жалобно. Дед посмотрел на неё и вздохнул одним носом. Недотёпа она, непрактичная ещё совсем! С Ириной не сравнить. Вот у той с молодости голова была на плечах, у той огонь был внутри. Вот и сгорела рано, а надо было бы такой жить да жить… И смотрит девочка как — грустно-грустно. Вот у Ирины были глаза — она всегда будто бы утверждала что-то или восклицала взглядом, а эта — спрашивает. Несмелая она, боится неизвестности, не готова ничего решать. Жаль её, конечно. Молодая, а кому она нужна? Матери не нужна. Ира за ней хоть как-то смотрела — так нет уже Иры. И его скоро не будет.

Он ещё больше смягчился. Коснулся её локтя. Ксюша посмотрела на него.

— Дом тебе достанется. Продавать его — я категорически против, так и знай. Конечно, я не могу тебя заставить: юридически, как только он перейдёт к тебе, ты сможешь делать с ним всё, что захочешь, но ты знай…Ты должна понимать, что это будет моя последняя просьба, последняя воля, так сказать. И бабушкина тоже. Она мне перед смертью тоже сказала.

Ксюша ссутулилась и опешила.

— Что она… сказала?..

— Чтобы дом не продавали. Попросила поговорить с тобой. Она, как ты помнишь, сама не успела, но…

— Она что, прям умирая, так сказала? Прям в момент перед тем, как…

Дед нервно всплеснул руками.

— Вот пристала! Какая разница, в какой момент?

— Ну, потому что ты говоришь — её последняя воля, что перед смертью она…

— За пару дней до, — дед сухо перебил её и снял перчатку, чтобы почесать укутанную колючим шарфом шею. — За неделю, может. Перед тем, как уйти. Она, наверное, чувствовала уже, что всё, и поговорила со мной. 

— А ты?

— А что я? Я согласен с ней. Так что… Тебе нужно подумать, как ты будешь за ним следить.

— Мне?! — Ксюша испуганно приоткрыла рот и закрутила головой туда-сюда от волнения.

— А кому, ты думала, я его передам? Маме что ли?

— Да дед… Я же не понимаю ничего во всём этом. Как я буду исправлять неполадки с котлом, если что-то произойдёт? Я ведь не подходила к нему даже.

— А ты подойди. Пора. Как регулировать температуру, давление, я тебе покажу. Если серьёзное что-то случится, попросишь дядю Сашу приехать. Или соседей позовёшь. Вон Игорь напротив.

— А если они не смогут?!

Дед развёл руками.

— Будешь выходить из ситуации. Позвонишь специалистам. А вообще… Ты потом всё равно обзаведёшься семьёй, может, даже так получится, что вы решите вместе в доме жить. Будет супруг за всем этим смотреть.

— Дед, но я в Москве… — тихо и нервно сказала Ксюша. — Ты же знаешь, я не могу приезжать часто. Только на праздники. По субботам у меня тоже пары…

— Знаю. Поэтому я хотел поговорить с тобой о твоём переезде обратно сюда, в Новгород.

Ксюша растерялась и возмутилась одновременно. Она даже разозлилась, и сама не поняла, почему, а разобраться в том, что она вообще обо всём этом думает, ей мешало другое: дед прав, с домом действительно нужно что-то делать, мама за ним следить не будет, а продавать… Жалко, больно.

— Нет, — сказала она деду, — я не могу. Я не хочу.

— Ну, не хочу! — дед как будто бы снова стал раздражаться. Я тоже много чего не хочу. Надо быть ответственной. Мы с бабушкой в тебе это воспитывали. Не так, как твоя мать… Уехала — и всё, с концами. Ты выросла в доме, мы с бабушкой его сколько лет обустраивали, налаживали тут всё…

— Но вы же не для меня это делали!

— А для кого? Мы, когда его купили, уже в возрасте были, не то, что ты сейчас… Молодая… Мы думали, ты вырастешь, будешь жить, потом замуж выйдешь… Нам на старости лет это всё разве нужно было?

— Дед! Да я же… Я же была маленькой, дед! Откуда вы знали… Откуда вы взяли, как у меня жизнь будет складываться?

— Ну не думали же мы, что ты, как Анька, нас бросишь и уедешь в Москву учиться! Бабушка как не хотела, чтобы ты туда поступала…

— Так она поэтому не хотела?!

Дед почувствовал, что сказал лишнее, и от лёгкой досады на себя смутился.

— Нет. Бабушка не хотела, чтобы ты жила непонятно, где и занималась непонятно чем. Девка, семнадцать лет, одна в огромном городе. Ни знакомых там, ни родни, и ума ещё нет, чтобы самой.

Он не ставил себе задачи намеренно задеть её, но Ксюша, услышав его слова про ум, вспыхнула. Весь одиннадцатый класс, когда она готовилась к поступлению, и первые годы студенчества, да, наверное, даже до самой смерти бабушки, она слышала от них это: ты недостаточно самостоятельна, недостаточно умна и организованна, чтобы потянуть учёбу в Москве.

*

Она не собиралась возвращаться. Многое пережито именно там, в Москве, много печальных воспоминаний до сих пор не отпущено, — но ни один день, ни один случай не стал для Ксюши причиной хоть раз серьёзно задуматься о возвращении. Никто никогда не спрашивал её, скучает ли она по Новгороду и по дому. А вот теперь дед — даже не зная, тянет ли её обратно, — теперь он хочет, чтобы она всё оставила и приехала. Это расходилось со всеми планами и ожиданиями.

Вопрос её жизни в Москве был решён давно — ещё когда она поступала в университет — она ведь тогда прямо сказала, что хотела бы в будущем и на работу устроиться именно в Москве, а не в Новгороде. Она уехала — и к этому в семье все привыкли, с этим смирились, приняли: приняли расстояние между ней и ними, комнату в общежитии и слово «московский» в названии университета. Перестало быть для всех чем-то из ряда вон выходящим её желание связать себя с другим городом. Бабушка и дедушка, как она считала, поняли, что разнообразие её новых надежд, обязательств и знакомств — это нити, которые будут держать её, и, если что, натянутся, но не порвутся. Когда она устроилась в свой же университет преподавать, дед не сказал ей ничего против и даже поздравил. Они с бабушкой, конечно, не поддержали её выбор поступать в Москву, но, в конце концов, не сказали категорическое «нет». Как только Ксюша своими глазами увидела приказ о зачислении, хоть какой-нибудь путь назад был закрыт для неё и, как она думала, для всех.

— Для этого нужна хорошая смекалка, Ксюша, — это была середина лета после десятого класса: её семнадцатый день рождения. Они сидели за столом, и бабушка, ещё здоровая, полная сил, смотрела на неё, именинницу, с большей ласковостью и теплотой, чем обычно. Но всё равно настаивала:

— Хорошая смекалка! — её уверенное «ро» взлетело над столом. — Чтобы всё успевать делать: и учиться, и справляться с рутиной. Для этого какой-то опыт самостоятельности уже нужно иметь. Там тебе не будут помогать!  — в последнем предложении она сделала мягкий акцент почти на каждом слове, и Ксюша будто бы несколько раз скатилась с горки и забралась на неё.

Бабушка всегда говорила громко, обычно громче всех, кто находился с ней в комнате или в любом другом помещении — где бы она ни была, её голос приобретал максимальную силу, которую только позволяли приобрести обстоятельства и этикет. Конечно, она всегда говорила громче Ксюши и дедушки. Если кто-то из них начинал непроизвольно повышать голос или даже просто говорить более эмоционально, напористо, она раздражалась и грубо требовала не кричать. Поэтому у обоих укоренилась привычка выражать мысли тихо и коротко, даже если напряжённо, даже если возмущённо, всё равно — тихо.

 — Я буду успевать, — сказала Ксюша.

— Да? — с сомнением в голосе протянула бабушка. — С чего ты взяла?

Ксюша почувствовала, как её губы ползут вниз. Она продолжала смотреть бабушке в лицо. Брови бабушки вскочили вверх, рот приоткрылся: сегодня бабушка не хотела конфликта и даже боялась его. У них в семье была традиция обращаться с именинником в день рождения ласково и уважительно, теплее, чем в другие дни. Ссориться было негласно запрещено, чтобы не расстраивать праздник. Ксюша всегда ждала день рождения с особенным чувством радости, потому что бабушка с подчёркнутой любезностью выполняла многие её просьбы и старалась ей угодить. Поэтому Ксюша и подняла эту тему прямо за праздничным столом и поставила семью перед фактом: она будет подавать документы только в Москву и уже выбрала ВУЗ, факультет и даже потенциальную кафедру, где, судя по отзывам, действительно хорошо преподают лингвистику.

— Понимаешь, нужно быть расторопным человеком, я бы даже сказала, пронырливым. Знаю я таких людей, у меня у самой когда-то были такие однокурсники, —бабушка мягко сжала губы. — Ты, Ксюшенька, совсем не как они.

— Сколько им уже было лет, твоим однокурсникам, ба? Ты сама говорила, что многие поступали не в семнадцать лет, а позже.

— Ну многие были твоего возраста, когда учились на первом курсе. Все приезжали из разных городов, одна вообще из Тюмени. У некоторых никого из родителей уже не осталось. И как они крутились, как крутились!.. У них на лбу было написано, что они намерены взять максимум пользы из того, что давали. И вложиться готовы по максимуму. У них воля была каменная! И характер — во! Кремень! — бабушка подняла вверх кулак. — Ты такая что ли?

— Все люди разные. Многие поступают, с разными характерами.

— Поступать-поступают, но и заканчивают, знаешь ли, тоже далеко не все. Тут мало поступить. Нужно выпуститься, и выпуститься достойно. А то вернёшься в Новгород через год… Опозоришь нас с дедом. Чтобы решение такое принять, надо быть человеком находчивым, предусмотрительным… Ну и мозгами хорошими обладать. А ты… — она многозначительно качала головой. — Давай не будем говорить на эту тему. Я так не хочу…

— А я хочу, — сказала Ксюша. — Сегодня мой день рождения.

— Ну вот ты посмотри, какая, а! — бабушка хлопнула себя по колену. — Ну а о чём говорить? Ну хочешь ты если, поступай! Ты школу закончишь, тебе восемнадцать уже будет. Держать мы тебя не станем. Совершеннолетняя, взрослая, всё. Последний год, когда мы с тобой ещё вот так… таскаемся. И даже в Новгород если поступишь, тоже таскаться не будем. Это не школа тебе. Это в школе я могу: если у тебя по математике проблемы, подошла и поговорила. Когда в восьмом классе заболела ты, пропустила почти два месяца, я подошла и поговорила с классной. А в институт я не пойду. Это классная твоя мне может сказать: «Да, Ирина Георгиевна, конечно». Потому что я завуч в школе, где она работает. А в институте мне так не скажут. У меня, правда, знакомые там тоже есть, но это уже совсем другое — они уже меня слушать, как учителя наши, не будут.

Ксюша тяжело вздохнула.

— Но здесь всё равно, — продолжала бабушка, — я здесь хоть кого-то, да знаю, что-то да решу, если что. Даже если исключат тебя, дом здесь, легче будет выйти из ситуации. А там ты кому нужна? Я за тобой в Москву не поеду.

— Не надо за мной ехать. Я сама со всеми договориться смогу, если что.

Бабушка рассмеялась и махнула рукой.

— Ой, Ксюш, — Ксюша, которая почти всё это время смотрела в стол, подняла глаза и глянула на неё со злой, болезненной внимательностью. — С кем ты там договориться-то сможешь? Кому ты там нужна-то? Знаешь, сколько там будет таких, как ты? Поступить-то вряд ли поступишь.

Ксюша посмотрела на деда, не скажет ли он чего. Дед молчал. Ксюша злилась на себя за то, что она не может сейчас твёрдо, весомо повелеть бабушке немедленно прекратить смеяться.

— Я всё равно поступлю, — только и проговорила она.

— Поступлю да поступлю, зачем ты мне про своё «поступлю» талдычишь! — бабушка как будто рассердилась и ударила ладонью по столу. Дед, который всё это время не поддерживал разговор, вдруг дёрнулся и закашлялся. — Что ты! — прикрикнула на него бабушка.

Дед встал и вышел из-за стола.

Ксюша почему-то навсегда запомнила, что в этот день у бабушки были яркие, красные, скорее даже, бордовые ногти. Она подумала, что никогда такие себе делать не будет и, действительно, ни разу их не красила ни в один из оттенков бордового.

*

Разговор на тему поступления в один из университетов Москвы заходил уже не в первый раз. Бабушка всегда отмахивалась, и суть её ответов всегда сводилась к одному: поступить Ксюша не сможет. Баллов на экзамене, скорее всего, не наберёт, а, даже если наберёт, — чтобы жить и учиться самостоятельно, далеко от своей семьи, требуются недюжинная практическая смётка и сообразительность во всех сферах: и в учёбе, и в быту. У Ксюши их нет. Однажды летом после десятого класса Ксюша попыталась обсудить это с дедом, когда они остались наедине — бабушка вышла во двор. Дед покосился на коридор, ведущий к входной двери, хмуро и внимательно взглянул на внучку и тихо сказал:

— Поступить, я думаю, ты поступишь. Только зачем тебе всё это?

— Как зачем? — горячо прошептала девочка, обрадованная, что он верит в возможность её поступления.

— Здесь у тебя семья. Старые учителя, знакомые. Мало ли, помогут, подскажут, если что-то будет идти не так. А там что? Совсем другой город, другая жизнь. Привыкнешь или нет — вопрос. Оно тебе надо?

— Надо, дедушка, — Ксюша устремила на него взгляд, одновременно просящий и сияющий. — Очень надо. Я с девятого класса мечтаю уехать. Я…

— Мечтаешь, — перебил её дед, — но все эти мечты на чём основаны? Ты когда в Москве была в последний раз?

— Давно, — смутилась она. — Но мне тогда…

— Давно. Сколько тебе было лет?

— Тринадцать. Но я же в университет хочу поступать. Я ради университета. И ради другого города. Я хочу жить одна, дед. Мне тяжело здесь. Я здесь не хочу оставаться.

Дед промолчал. Ему нечего было сказать, потому что в глубине души он понимал, почему ей тяжело, но не хотел думать об этом.

— Чтобы переезжать в город, — проговорил он наконец, — нужно знать, что это за город. Пожить в нём. Узнать всё про место, где хочешь учиться. Иначе жизнь можно сломать себе.

— Почему сломать жизнь? Я ведь могу окончить учёбу и уехать из Москвы, если мне не понравится… — дед сдвинул брови и положил руку в карман. Ксюша, смутившись, решила не спорить. — Наверное, я бы могла пожить какое-то время у мамы осенью. Если мама не будет против… Посмотреть университет. Но бабушка не отпустит меня… Да и как я поживу? У меня же школа.

— Не знаю, — дед покачал головой. — Я считаю, не нужно всего этого тебе. Всё это фантазии только. А учёба — дело серьёзное, с ним нельзя так. Легкомыслие какое-то.

— Почему легкомыслие, почему? — Ксюша взволнованно тараторила, глядя на него снизу вверх и дёргая от волнения круглыми маленькими плечами. — Я же всё узнаю… Я посмотрю Москву, узнаю про университет. Если я в августе к маме в Москву поеду, можно будет и на неделю остаться. Но вот университет будет закрыт… А вот среди года будут дни открытых дверей, можно, например, отпроситься со школы и съездить туда, но вот бабушка….

В коридоре открылась дверь.

— Ксюша, всё, — дёрнулся дед. — Потом, — и вышел в коридор.

*

— Пожалуйста, давай прекратим разговор. Вон, уже дедушка ушёл из-за стола из-за тебя.

— У меня день рождения.

— Ну день рождения, день рождения! И что, что день рождения? Я устала, Ксюша, всё.

— В августе я поеду к маме. Я поговорю с ней, можно ли жить у неё. Если нельзя… — Ксюша тихо, но тяжело вздохнула, пропуская воздух через зубы, — то да, я поселюсь в общежитии. Поступлю и поселюсь там. Я, — она снова вздохнула и постаралась посмотреть бабушке в глаза, — я справлюсь.

— Я тебе говорю: важно ведь закончить университет, а не просто поступить! Вот что главное! — бабушка уже поняла, что избежать разговора сегодня не получится. Она перестала бегать глазами по кухне и посмотрела на Ксюшу в упор, зная, что внучка такого взгляда не любит и боится. — Больно захочет мама-то, чтобы ты у неё жила! Она, когда ты маленькая была, не хотела, а сейчас уж тем более…

Ксюша ничего не ответила, и бабушка, пользуясь её молчанием, видимо, воспринимая его за растерянность, продолжила:

— Ты вообще понимаешь, как это будет? Общежитие! Еду нужно готовить или где-то находить готовую самой! За вещами, если чего-то вдруг не хватает, что-то стало грязным, порвалось, испортилось, следить самой! И с тобой в комнате чужие люди, кто это, что это, неясно! Всё вообще чужое! Тараканы, клопы в общежитиях — это вообще обычное дело! Ты готова к такому? А параллельно тянуть учёбу. И это тебе не школа! Нагрузка огромная, а таких, как ты, и намного интереснее, и умнее, чем ты, — тысячи!

Ксюша молчала. Дедушка, который, скорее всего, чувствовал необходимость быть сейчас на кухне, вернулся.

— У меня ученик поступил в Москву на мехмат. Гениальный мальчик был! Гениальный! Задачи решал с первого взгляда на условие. Ваня Каликин, — она посмотрела на усаживающегося за стол деда. Видимо, бабушка считала, что дед должен вспомнить Ваню, потому что она ему о нём рассказывала. — И что? Отчислился на третьем курсе. Я мать его в прошлом году видела, она мне сказала. Сейчас не знаю, где он, что он.

Повисла напряжённая пауза. Бабушка внимательно смотрела то на деда, то на Ксюшу, очевидно, считая, что привела весомый аргумент, и ожидая реакции.

— А почему отчислился? — спросил дед, немного зажёвывая щёку.

— Ну не знаю, почему. Не потянул, может. А, жил бы в Новгороде, наверняка бы, справился. Да я бы сама ему помогла, такому мальчику разве не поможешь? У меня в НГУ[1] на кафедре прикладной математики и информатики знакомые преподаватели есть, может, я даже попросила бы за него… На математической кафедре-то я хорошо знакома с людьми… А тебе там с твоей лингвистикой, когда у тебя возникнут проблемы, никто не поможет, — бабушка снова посмотрела на Ксюшу.

Ксюша продолжала молчать.

*

Мама о её поступлении высказалась как-то неопределённо. Ксюше даже показалось, что мама скорее не хочет, чем хочет, чтобы она переехала.

— Где ты хочешь жить?

На маме была голубая кофта с воланами и оборками. Она шла ей.

— В общежитии… Ты думаешь… Не надо?

Мама поняла намёк.

— Ксюша, если честно, лучше действительно в общежитии. У нас нет места на троих. Ну и, я думаю, Миша будет против. Это всё-таки его квартира. К нам часто моя свекровь приезжает. В прошлом году она у нас полтора месяца жила. Она обычно в зале спит. Ты же не будешь на это время приходить спать к нам в нашу комнату.

— Хорошо, — Ксюша не расстроилась, и сама этому удивилась. — Мы же с тобой всё равно чаще будем видеться?

Мама не то кивнула, не то дёрнулась.

— То есть, ты не против, чтобы я поступала в Москву?

— Почему я должна быть против?

— Бабушка с дедушкой не хотят. 

— Понятно.

— Но я буду поступать. Весь следующий год буду готовиться. В любом случае, я буду готовиться.

— Готовься. У тебя ещё год впереди. Найди репетиторов в сентябре. Даже, может, уже сейчас лучше начинать искать. Уже скоро конец августа, ко всем хорошим будет очередь.

*

— Почему ты вообще думаешь, что в Москве дело? — Ксюша наконец сумела собрать силы, чтобы продолжать разговор. — Может, ему расхотелось учиться. Может, факультет его ему не понравился. Мало ли, что там было. Это не значит, что у меня так будет.

— Что ж такое, она спорит и спорит, спорит и спорит! Ты вообще понимаешь, что я говорю? — последние слова бабушка воскликнула не так громко. Она начала хуже справляться своим раздражением, но всё ещё боялась поссориться. — В Новгороде дом! Дом! В Новгороде тебя знают и, главное, меня знают! Если что, тебе помогут, вытащат, ты сама потом спасибо скажешь! А в Москве вон, как Ваня: если что, бросишь, и всё на этом!

— Да причём тут Ваня вообще, бабушка? Я не он!

Недоверие, фраза за фразой, зарождало в ней всё большую обиду. Ксюша знала, что тоже скоро не выдержит, что расплачется или выкрикнет что-нибудь резкое, но ничего не могла с собой поделать.

— Ксюша, хватит пререкаться! — гаркнул на неё дед.

— Да потому что даже Ваня не выдержал! Даже он! С его мозгами! Он все олимпиады в городе брал, не только по математике! Его и наша вся школа, и другие школы тоже знали! А ты что со своими мозгами сможешь?

— У меня нормальные мозги! Нормальные! — обида ударила в голову, как будто тяжёлый бабушкин кулак взметнулся внутри и сделал больно. Это придало смелости, но стало ещё сложнее говорить и слушать. — Я поступлю, всё равно поступлю и буду учиться! Буду!

Тут Ксюша услышала, что голос звучит высоко, чуть ли не визгливо, что он стал надтреснутым, ломким.

— Вот странная, а! — бабушка вдруг как будто успокоилась. — Я не говорю тебе, что они ненормальные! Но нужно уметь реально, трезво оценивать свои возможности! Хочешь, поезжай в Москву, поступай! Но что дальше-то? А в Новгороде училась бы себе спокойно и училась!.. Тебе просто было бы намного легче. Ну давай-давай, поплачь.

Ксюша больше не смогла находиться за столом. Ей хотелось плакать, — она уже плакала, — закричать и в то же время уйти от всех куда-нибудь подальше, никого больше не слышать. У неё не было сил защищать себя и не было сил молчать.

—  Спасибо, бабушка, за ужин, — выговорила она, обрывисто протянув букву «ж».

В этом «спасибо» было всё: и желание прекратить разговор, и заявление, что ей больно и обидно, и в самом деле выражение благодарности. Если того требовали обстоятельства и правила этикета, Ксюша не могла не выразить уважение бабушке даже в конфликтную, эмоционально тяжёлую минуту. Она встала и вышла из-за стола, резким и быстрым шагом, почти бегом устремившись на второй этаж, в свою комнату.

— Пусть идёт, — Ксюша услышала, как дед очень негромко говорит бабушке это и что-то ещё.

У себя в комнате она разревелась. Через какое-то время Ксюша подошла к шкафу, между дверцами которого было вделано высокое, узкое зеркало. Она приблизилась к нему вплотную и уставилась зачем-то на своё красное, изломанное обидой лицо: расплакавшись, Ксюша сильно скривила рот, и опухшие подрагивающие щёки стали странно неравномерными, одна оказалась будто бы выше другой. Каждая губа сложилась в тонкую трубочку, — даже более широкая нижняя, — и открылись зубы — неровные, белые, как стенка в ванной, где она каждый день чистила их по два, а то и по три раза в день. Два верхних, крупные, белые, выступали вперёд сильнее, чем Ксюше хотелось бы.  Вскоре зеркало запотело так, что нижнюю часть лица стало не видно, остались лишь лоб с впадинкой посередине и глаза, также покрасневшие. Последние сделались совсем маленькими, их светло-зелёный цвет поменял оттенок и превратился в серый. Она смотрела в свои глаза и чувствовала себя так, будто у души подкосились ноги.

— Какая же я некрасивая! — эта мысль кричала в ней настолько громко, что Ксюша стала сиплым, сердитым шёпотом проговаривать её вслух.

Многие ли девушки нравятся себе в зеркале? Ксюша была не в их числе. Она с детства стеснялась своего низкого роста: к моменту выпуска из школы всё равно не вытянулась и осталась практически самой маленькой в классе. И прабабушка, и бабушка, и мама были рослыми, хорошо сложенными. Как выражалась бабушка, «надо быть хорошей, средней высоты, где-то метр семьдесят пять». А Ксюша не достигла даже метра шестидесяти пяти и часто боролась с щемящим чувством стыда за это.

 — А всё потому, что ты не висела на турнике! Сколько раз я тебе говорила, заставляла! Турник тебе купили почём зря. Вот ходи теперь, — фыркала иногда бабушка, если заходил разговор или если ей самой взбредало в голову обратить внимание: внучка недостаточно высокая. Она часто вспоминала об этом в магазинах одежды.

— Смотри, какое платье! Длинное, элегантное! И недорогое, главное. В школу бы в таком можно было. Но на твой рост не очень пойдёт, оно для высоких девочек всё-таки.

И Ксюша снова испытывала пресловутый стыд.

У неё были длинные, вьющиеся, тёмные волосы средней густоты, и она с подросткового возраста мечтала их укоротить и покрасить в другой цвет. Однажды одноклассница ей сказала:

— Недостаточно пышные они у тебя, конечно, да и растут, по-моему, как-то неравномерно. Но всё-таки красивые. Длинные такие… Кудрявые… Тоже хочу кудрявые волосы.

— А я бы их отстригла, — выдала Ксюша.

— Зачем? — удивилась та.

— Они мне не идут.

— Волосы? Как волосы могут не идти?

— Вот так. Я короткие хочу.

— А почему тогда не подстрижёшь?

— Дома не разрешают.

Каждый раз, когда Ксюша представляла себе, как нескладно, не впечатляюще она смотрится со стороны, она в первую очередь думала либо о своей приземистой, склонной к полноте фигуре, либо о волосах. И теперь, стоя у зеркала, она вперилась остекленевшим взглядом в две туго заплетённые косы, стянутые невзрачными, слишком толстыми, по мнению Ксюши, резинками. Одеваясь к праздничному столу, Ксюша забыла поменять их на что-то более изящное, яркое, и спохватившись только сейчас, она ещё больше разозлилась на себя.

— Некрасивая!

У неё вообще в эту минуту не было никаких мыслей, кроме одной. Эта мысль не просто крутилась в голове — она проходила через голову насквозь, начинаясь на самой макушке или даже будто бы выше, и, проходя через всё тело, делясь на две тугие струны, тянулась вниз, к пяткам — казалось, струнами были те самые длинные, тёмные, тяжёлые косы.

«Некрасивая!»

Длинное бежевое платье спускалось к самому полу, прятало талию, прятало руки: манжеты, широкие, более светлые, чем само платье, поднимались почти до середины ладоней. Бабушка просила Ксюшу заворачивать их, но Ксюше нравилось так: казалось, что длинные рукава придают элегантности её образу. Ксюша резко расстегнула пуговицы на манжете правой руки, и, как раскрывшийся белый цветок, манжета откинулась назад, и весь рукав из лёгкого вискозного волокна сполз по маленькой вскинутой ручке.

Чего было больше в её груди: злости или отчаяния? Ксюша не знала. В ней росла и вздымалась волна — тёмная, тяжёлая волна плохо осознаваемого чувства. И волне нужно было куда-то обрушиться.

Холодная, немного пухлая рука сжималась в кулак прямо перед глазами. Ксюша растянула немного потрескавшиеся губы — они снова сложились в две тонкие трубочки. Зажмурилась, затрясла головой и, обхватив правую руку левой, укусила предплечье, рассчитав силу так, чтобы было не очень больно, но чтобы каждый зуб хорошо чувствовался на коже. Порывисто вдыхая носом и потрясывая головой, она стояла так несколько секунд, как бы обращая чёрную волну в покрасневшую, но всё ещё бледную руку. Потом укусила ещё раз, рядом, и ещё раз. Наконец, Ксюша подняла голову, уставившись на отпечатки зубов. Стало легче, потому что и злость, и всё остальное ушло: осталась лишь печальная пустота. Она перестала плакать.

Сколько времени успело пройти после того, как Ксюша забежала в комнату? Она уже не дышала влажным, перекошенным ртом прямо в стекло, и белёсые пятна на поверхности зеркала давно растаяли. Ксюша видела себя всю, с головы до ног. Кроме резинок она не сняла ещё и домашние носки, которые совсем не сочетались с платьем.

Но напряжение размягчалось в её груди. Ксюша утомилась от горечи и обиды. Рот из перекошенных, почти что плоских, тонких линий стал превращаться обратно в её обычные губы — мягкие, большие, хорошо очерченные губы. Волна напряжения обрушилась, отжила своё.

— Ксюша! — крикнула где-то далеко внизу бабушка ровным и спокойным голосом, будто ничего не случилось. Ксюша вздрогнула и посмотрела на закрытую дверь.

— Ира, оставь её, — раздался ответный голос деда. — Не разговаривай с ней сейчас.

Дед, хриплоголосый, глуховатый, всегда непроизвольно старался говорить коротко и громко, чтобы его точно поняли и услышали. Сам он плохо слышал самого себя и часто не осознавал, что чуть ли не кричит на собеседника. Он и теперь не думал, что его слова долетают и до второго этажа, до самой Ксюши, проходят через её закрытую дверь.

— Ладно, потом, — бросила бабушка и замолчала.

Отлично! Не надо с ней разговаривать! Это они не нужны ей сейчас, а не она им. Ксюша снова посмотрела в зеркало, себе в глаза, и улыбнулась. Отлично, отлично! Натянутые в ней струны будто бы зазвучали. Долгие годы они натягивались в ней, перетягивались, но ничего не происходило. А теперь в ней самой: в её голове, в её душе будто бы действительно заиграла музыка. Струны играли свою первую и последнюю песню.

Косы лежали на груди и животе спокойно. Они уже не злили, не раздражали, потому что Ксюша вошла в состояние, во время которого всё что угодно может произойти: она разрешила себе делать всё, что захочет.

В том же шкафу, где зеркало, в самом правом ящике, в огромной розовой коробке лежали крупные ножницы — она помнила о них, хотя редко ими пользовалась. Ксюша кивнула сама себе в зеркале, открыла крайнюю дверцу и быстро их нашла: вот и пригодились! Кольца у них были такие же бордово-красные, как ногти у бабушки. Закрыть дверь оказалось сложнее, чем открыть, потому что после этого оставалось только подойти к зеркалу и пустить ножницы в ход. Ксюша замялась.

Расплетать, не расплетать волосы? Зачем? Криво получится… Но косы не такие уж толстые…

Ей стало страшно, и Ксюша сама этому удивилась. Сколько противоположных чувств за какие-то пару минут!

— Размазня! — обругала себя она. — Решила, так не затягивай!

Она очень хорошо поняла, что медлить нельзя. Обрезать нужно до того, как неведомая огромная сила, неожиданно появившаяся в ней и придавшая смелости, не закончится, не иссякнет. А она, судя по всему, уже начала иссякать под влиянием страха. Нетерпеливыми, порывистыми движениями Ксюша расплела обе косы, по привычке стараясь при этом не рвать волосы. Хорошо бы расчесаться, но где щётка? А, ладно… Она попыталась расчесать пальцами и заметила, что пальцы начали дрожать. Нельзя.

Волосы оставались разделёнными на две половины. Она выбрала одну прядь с левой стороны, совсем тонкую, и поднесла к ней ножницы, но вдруг поняла, что не решила, сколько отрезать. До плеч? До ушей?

«Длинные волосы для девушки честь, а короткие и у мальчика есть», — вспомнились бабушкины слова. Да уж, можно представить, что она теперь скажет.

«Нет у меня чести, значит», — подумала Ксюша. «Ладно, пусть будет до середины шеи. Где-то до уровня подбородка». Она ещё раз заставила руку не дрожать и снова поднесла ножницы. Главное — расположить их так, чтобы отрезать ровно. Да прядь же маленькая совсем, маленькая, если что… Если что, то что? Она нервно выдохнула и взяла прядь побольше. И вот снова волосы оказались между режущими кромками, — ножницы так, чтобы параллельно полу; Ксюша снова собралась с духом, и вдруг резко зажмурилась, и — отрезала.

Часть волос осталась на месте: лезвия давно затупились, но решительный шаг был сделан. Ксюша торопливо продолжила — не могла же она оставить прядь укороченной вот так, наполовину. 

Вскоре стало очевидно, что не довести дело до конца уже не получится. Волосы на затылке оставались ещё прежней длины, но передние … Ксюше показалось, что левая сторона головы похожа на странную лестницу: одна косоватая ступенька в области шеи и другая на груди — огромная, растянувшаяся почти до талии.

«Раз ступенька, два ступенька будет лесенка!» — запрыгало в голове.

Она прошлась по «ступенькам» пальцами. Да, не закончить уже не получится. Это придало Ксюше уверенности, воодушевило её. Она натянула ещё одну большую прядь и отрезала, затем ещё одну, потом занялась другой половиной волос. Единственное, чего Ксюша боялась теперь, — что будет неровно, — особенно было страшно, когда она в первый раз прикоснулась к волосам с правой стороны. Но всё выходило лучше, чем ожидалось, и вскоре на пол упал последний длинный локон.

«А неплохо!»

Конечно, надо было расчесаться, по-хорошему, помыть голову, чтобы волосы во время стрижки были чистыми и, наверное, влажными… Какими вообще должны быть волосы во время стрижки: сухими или влажными?.. Но чистые они и так — слава богу, сегодня день рождения: хотелось к нему приготовиться… — Ксюша всё трогала и трогала новые пряди, рассматривала их.

Да разве не ясно, что, если бы она стала делать всё, как следует, она бы просто ни на что не решилась?

Ксюша нашла щётку: она просто лежала на столе, — и медленно, осторожно расчесала волосы.

— А ведь правда неплохо! — пробормотала она вслух, довольная собой. Волосы стали смотреться гуще, чем раньше, правда, от расчёски они наэлектризовались и будто бы взлохматились. Почему она так долго не решалась? Бабушка, конечно, отчитает её и вообще неизвестно, как отреагирует. Неизвестно, насколько затянется её гнев, но пусть говорит, что хочет. Она, Ксюша, хочет вот так. Ещё бы покрасить их в рыжий или каштановый, и она будет счастлива.

 И действительно, когда Ксюша наконец-то спустилась вниз, и бабушка увидела её, что она только ни говорила.

— Обкромсалась, — кричала она, — стала какая-то куцая, угловатая! Посмотри, посмотри, — она за руку подтащила её к зеркалу, — у тебя же теперь плечи полностью открытые, а у тебя разве красивые плечи? Они у тебя толстые! А длинные волосы их скрывали! Господи, какие волосы-то были, какие волосы! А теперь ты стала похожа на неуклюжего подростка с космами-недомерками, неказистого, у которого всё ещё ни туда ни сюда! Не волосы, обрезки какие-то!!

Дед молчал и не поддерживал ни жену, ни внучку. Ксюша не спрашивала его мнения, — она знала, что, если она его спросит, он согласится с бабушкой.

— Мне нравится, — тихо и угрюмо отвечала она на всё.

— А, тебе нравится?! — наконец отреагировала бабушка на её слова. Вот эти вот жирные плечи и полулысость нравятся тебе?

— Да, они мне нравятся. Я не полулысая. У меня просто короткие волосы.

Всё кончилось тем, что бабушка бросилась в другую комнату, нарочито громко хлопнула дверью и зарыдала, очевидно, не скрывая своих слёз. Дед тут же вскочил и, с как-то слишком свирепо взглянув на внучку, покачал головой.

— Я не жалею, ясно? — выкрикнула Ксюша. — Это мой себе подарок, на день рождения. Я теперь буду ходить так.

Дед ничего не сказал и пошёл к жене.

Ксюша осталась одна посреди кухни. Ей не было стыдно, не было жалко плачущую бабушку. Чувство вины, попытавшееся проникнуть в её душу, вышло из кухни вслед за всеми. Ксюша отметила это и обрадовалась. У неё почти никогда не получалось ему противостоять.

*

— Я не вернусь, дед, — сказала Ксюша, беспокойно и сердито потряхивая головой. — У меня работа, все знакомства там: кроме тебя и дома у меня в Новгороде ничего и никого не осталось. Нет.

— А этого мало? Ты, значит, здесь выросла, мы с бабушкой за тобой в этом доме ухаживали, выучили тебя, а благодарности нам, дому — нет, ничего, дуля?

— Не дуля. Но я не хочу жить здесь.

— Ишь ты какая! Не хочет она. Мало ли, чего ты не хочешь, ответственность нужно иметь.

— Я имею ответственность. Я уже несколько лет помогаю тебе деньгами, всегда, когда тебе нужно, присылаю, и без повода стараюсь присылать… Потом, надеюсь, смогу больше вкладываться. Но я не могу приехать.

— Знаешь, Ксюша, как говорят? Где родился, там и пригодился. Вот так вот. Ты говоришь, тебя тут никто не знает — все тебя знают и помнят. Недавно твою литераторшу, Марину Викторовну видел, — она спрашивала, что у тебя и как. Говорит, пусть приезжает, в школу возьмём работать, — преподаватели по английскому им очень нужны.

— Мне не хочется работать в школе, дед. Да и педагогического нет.

— Да они тебя и так возьмут, без педагогического. У тебя образование московское и опыт уже есть, ты молодая ещё и много чего делать можешь. Пусть попробуют здесь такого учителя себе найти.

— Нет, дед. Извини, — Ксюша и сама удивлялась своей твёрдости. — Я не знаю, что делать с домом, но в Новгород не вернусь. А сдавать его нельзя?

— Дом?! Сдавать?! Ты что, с ума сошла? Его же разнесут!

— Ну, почему разнесут? Наверное, можно как-нибудь надёжную сделку оформить. Через риелтора, например…

Дед посмотрел на неё, уголки его губ уходили в щеки, от них глубокими морщинами расходилось недовольство. Он всем своим видом показывал, что Ксюша сморозила страшную глупость.

— Господи! Наивная какая ещё, а! — он отвернулся, опустил голову, потом снова поднял и бросил на неё косой раздражённый взгляд. — Ксюша, это не квартира! Это дом. С ним по-другому нужно. Его так просто не сдашь.

— А если не сдавать? Если я буду раз в месяц приезжать и проверять, всё ли в порядке?

Дед цокнул языком.

— Да нельзя так, ты понимаешь? Ты сегодня уехала, а завтра где-то замкнуло, и дом сгорел.

Ксюша уткнула глаза в собственные следы на снегу.

— Да, я понимаю. Просто не знаю, что делать, поэтому предлагаю, что в голову приходит. Продавать — ты совсем будешь против, да?

Дед, едва услышав её робкое «продавать», все свои силы направил в резкий глубокий вдох.

— Да? Ишь ты какая! А что ты для дома сделала вообще, чтобы без зазрения совести торги устраивать? А?

— Всё, дед, если ты против, никакие торги я устраивать не буду.

— Ничего не сделала, ни-че-го! — он, крепко держась за её локоть, глядя то на неё, то в снег, то куда-то вверх, тяжело и быстро дыша, будто бы выбрасывал в разные стороны и обиду на внучку, и горечь из-за сложного положения, в которое она, как ему казалось, ставит семью: как вышло так, что о доме, кроме него, заботиться некому?

— За домом следить, так ты занятая: у тебя Москва, работа, — дом на последнем месте. А как продавать, так на раз — готов да горазд!

— Послушай, дед…

— Что дед? Что?

— Дай мне сказать, пожалуйста…

— Обе вы такие! Ты и мать! Она тебя не воспитывала, но гены, видимо, не могут в человеке не проявиться. Анька тебя родила да бросила! Мама, папа, растите сами! Хахаля себе нашла и уехала. И сейчас, сколько лет уже сидит в своей Коломне! Хоть бы раз приехала, помогла огород вскопать! Дочь, родители, квартира — всему и всем дала отставку. Сколько раз она за эти годы в Новгород приехала, а? И ты такая же, равнодушная, себялюбивая, безответственная …

— Я не моя мать! Ясно?! — Ксюшин голос, до этого тихий, даже виноватый, вдруг набрал силу, — откуда она взялась, кто его знает, но её оказалось достаточно, чтобы крупным тяжёлым камнем лечь на этот поток обвинений и стать для него дамбой. Дед, услышав её, осёкся, вздрогнул и бросил на внучку долгий растерянный взгляд. Ксюша повысила голос до того, что он стал походить на крик.

— Прекрати меня отчитывать! Я не позволю, никому не позволю так с собой больше, ясно?! Я не обязана следить за домом, не обязана выслушивать твои оскорбления!! Сколько лет вы надо мной издевались, больше не будете, ясно?! Никто никогда не будет! Я имею право жить, где хочу, и буду жить — там, в Москве! Это твоя ответственность — решать, что с домом, потому что ты его хозяин! Не я! Вы не для меня его строили, а для себя! Не убеждай меня в том, что не является правдой! Я не дурочка, как вы все считаете! Прекрати, прекрати мне лгать!!

Ей стало вдруг жалко себя. Обида, которую она годами сдерживала, боялась высказывать, потребовала выражения. Часто-часто: с дедом, с Георгиевной, со студентами, с незнакомцами, которые позволяли себе в разных ситуациях вести себя бестактно, она испытывала обиду. Сердце в такие минуты будто бы растягивалось, раздувалось от напряжения.

Она всегда стеснялась повышать голос и, тем более, кричать. Когда назревал конфликт, и приходилось говорить, Ксюша боролась сразу с несколькими страхами: не суметь сказать хотя бы основную мысль, сказать её неточно или сказать слишком резко, обидев таким образом человека. У неё на голове в такие минуты будто бы лежала тяжёлая пластина, которая давила не только на лоб, но и на горло. Прям как крышка колодца в лесу, которая чуть ли ни сплющивала каждую стенку: даже если бы в нём была вода —попробуй, зачерпни её.

А теперь Ксюша кричала — и ей было всё равно, закричит на неё дед в ответ или нет, унизит её или нет, и, главное, обидится или нет. Ей было стыдно, но возмущение и потребность его высказать были сильнее стыда.

В самом её детстве окружающие почему-то решили, что могут говорить ей всё, что им захочется, не думая, задевает это её или нет. Иногда даже специально подбирать слова так, чтобы задеть её. Решили, что могут говорить ей, что ей делать, как ей жить, и не учитывать, хочет она сама этого или нет. Решили, что могут бесцеремонно, пренебрежительно отзываться о ней: её уме, способностях, внешнем виде. Решили, что могут навязывать ей роль какого-то забитого и бесталанного человека, которому они заведомо знают цену, и что она будет всегда оставаться при них безгласной и при этом всеми силами стараться проявлять свои лучшие качества, — хоть какие-то лучшие качества, данные природой. Ну так что ж, не будет больше, как было.

Но Ксюшу мучило — мучило ужасно — осознание того, что невозможно высказать всё за один раз, за один раз объяснить, как с ней можно и как нельзя. Она злилась, что сама не справляется с собой. Почему-то, когда Ксюша приезжала в Новгород, она часто вела себя по-старому. Если какие-то слова деда обижали её, она ничего не отвечала ему, зажималась и либо молчала, либо старалась продолжать разговор с большей твёрдостью, уверенностью. Она зачем-то пыталась показать деду, что у неё есть самообладание.

Но разве это ей было нужно?

Дед уже привык так разговаривать с ней. Он будто бы и не стремился задеть Ксюшу: не отпускал колкостей, не насмехался, как когда-то бабушка. Но теперь Ксюша шла и тихо плакала, что дед, как и бабушка когда-то, не думал и не привык думать о том, а что и почему важно для неё — с её точки зрения, и не хотел относиться к этому серьёзно.

Дед, не ожидавший такого отпора, потрясённый, расстроенный, ничего не ответил. Они молча пошли дальше. Ксюша давила глазами снег. Она не хотела на него кричать. Но, если в душе много не выговоренной боли, как спокойно и ясно донести свои чувства тому, кто бросает в неё новую боль? Как не злиться на близкого за то, что он не только не понял своих многолетних ошибок, но и продолжает их совершать? Особенно, если он сам не настроен тебя услышать?

Ольховые шишки на снегу лежали целыми гроздьями. По щеке у Ксюши потекла слеза. Как хорошо было, когда она приходила в этот лес с бабушкой! Бабушка иногда рассказывала ей про свою жизнь. Как отчислилась из первого университета, как познакомилась с дедом, про своих первых учеников и первые уроки, про то, как она стала завучем. А ведь бабушка всё-таки, наверное, не любила деда…

Они вышли к открытой поляне, которая на самом деле была вершиной длинного крутого оврага. Внизу, за маленьким озером, за скопищами кочек и бугорков лежал Новгород. Слева, вдоль оврага, спускалась более ровная, широкая, прямая дорога: в детстве Ксюша каталась с этой горы на санках. Один раз они катались с мамой: мама тогда приехала погостить на целую неделю. Гора за прошедшие годы как-то изменилась: появились колдобины, кое-где посередине дороги проросла высокая трава.

91

«Какая она стала ухабистая», — подумала Ксюша, — «теперь не покатаешься». Дед, стоящий сзади поодаль, подошёл к ней.

— Пошли домой, — хмуро сказал он сдавленным голосом, более низким, чем говорил обычно. — На что ты тут смотришь?

— На гору. Она какая-то неровная теперь совсем… Будто бы меньше стала, чем раньше.

— Ты выросла, вот она и кажется маленькой. Пошли.

— Подожди. Дай постою. Я здесь в детстве каталась.

Дед ничего не сказал и отошёл.

Ксюша вспомнила: они с мамой летят на санках вниз с этой горы, и мама сидит сзади и крепко обнимает её, и она, маленькая, счастливая и испуганная одновременно, не знает, чему радоваться больше. Тому, что они так хорошо летят и совсем не падают? Тому, что у неё у самой получается управлять санками? Или тому, что мама её обнимает?.. Мама потом на следующий день уехала, а Ксюша ещё долго вспоминала, как они поехали в самый первый раз, и мама обняла её.

— Не любит тебя, Ксюша, мама твоя совсем, — выпалила ей вскоре после этого бабушка. Ксюша посмотрела на бабушку и удивилась: бабушка часто и неровно дышит носом, и глаза странные… Неподвижные какие-то: говорит с ней, а смотрит куда-то в сторону.

— Твоя мама вообще никого не любит. Я вон только что с ней говорила. Хотела тебя позвать, но ты же как всегда непонятно где… Ну а мама и ждать не стала, пока ты подойдёшь.

Ну, понятно. Бабушка с мамой поссорились, бабушка теперь злится и, наверное, обиделась, теперь говорит неполную правду. Ксюша возмущенно взглянула на неё.

— Любит! Я видела!

— Как это, видела? Где ты там что могла видеть?

— Видела.

Но рассказывать бабушке, что мама её обнимала, что она видела, как крепко сжимались на животе её ладони, Ксюша не захотела. Бабушка шире раскрыла усталые злые глаза, а она убежала.

Ксюша смотрела на Новгород, шумящий внизу, воспоминания из детства всё больше путались, становились смутными. Она здесь и каталась, и гуляла, и ходила с бабушкой к озеру, где летом паслись коровы. Летом она иногда ездила в город с дедом, и оттуда, снизу, щурилась на лес на холме.

Неожиданно Ксюша почувствовала запах сырой земли. Она удивлённо посмотрела вниз и по сторонам, но, куда ни глянь, лежал чистый, рыхлый, сверкающий на солнце снег.

«Приходит весна», — подумала она. Она знала этот запах, приходящий в самом начале из ниоткуда — первый предвестник тепла. Нет ещё почек, проталин, температура ещё минусовая, и вдруг свежий, едва уловимый запах — будто бы над сугробом маленький дождь прошёл. Это значит, весна осознала свою свободу. В природе случился новый большой переворот, и его последствия в самом скором времени дадут о себе знать. Слеза потекла по щеке, — чувства, тёплые и тяжёлые, перемешивались в ней, как этот лёгкий запах перемешивался с ещё нетронутым таянием, глубоким снегом.

«Какая я стала сентиментальная», — подумала Ксюша. — Пойдём, дед!

Они двинулись мимо проволочного невысокого забора, за которым шла стройка. Около него сидела собака — грязная, со слипшейся рыжей шерстью и, очевидно, злая, — едва они подошли к забору, она залаяла, яростно налетев на железную сетку.

— Я говорил тебе, нечего тут торчать, — дед заворчал, раздражённо глядя на собаку. — Здесь везде бродячие псы, лютые, громкие, не дай бог, повстречаешь.

— Эта не бродячая: она же на цепи.

 — На цепи, а как прыгает. Да и что там за цепь, ты знаешь? Вот так они и загрызают: люди ни о чём не думают, бестолково ходят где попало, а собака раз — и сорвалась. И не смотри на меня, запросто сорваться может.

Ксюша ничего не ответила.

Они снова вошли в лес и направились обратно, теперь Ксюша меньше обращала внимание на деревья и тропу: она пыталась уловить недавно услышанный запах. Но не получалось: снег, хорошо притоптанный, твёрдый, не пропускал его.

У неё вдруг зазвонил телефон, и Ксюша, не ожидая в этот день никаких разговоров с посторонними, вздрогнула.

— Кто? — спросил дед.

— Георгиевна, — задумчиво ответила она.

— Ксения! — ворвался в пару их голосов, сдержанных, спокойных, сильный и звонкий голос заведующей кафедрой.

— Здравствуйте, Валерия Георгиевна, — когда она звонила, Ксюша всегда напрягалась: будто бы рёбра стягивались. Часто ещё до того, как заведующая скажет первое слово, она чувствовала какой-то страх. — С праздником вас. Здоровья вам, успехов на научном поприще, вообще, во всём…

— И вас, Ксения, да! — Георгиевна явно говорила на ходу, в трубке шумело шоссе. Приятно, спасибо! Вам тоже всего самого наилучшего! Вы в Новгороде?

— Да, сейчас там. Что-то случилось?

— Да! Извините, что отвлекаю в праздник, мне вчера вечером пришло письмо из деканата: нужно срочно отправить проект приказа о конференции и обновлённую программу семинаров. По-хорошему, ещё до праздников нужно было.

— Но вы говорили, они к пятнадцатому числу должны быть готовы. Я их пока не делала…

— Я помню, Ксюша, я прошу прощения, они нужны раньше.

— А к какому дню?

— Ну, по-хорошему, сегодня-завтра надо прислать.

— Я не брала с собой ноутбук, к сожалению… А в Москве буду только послезавтра утром.

— Ох, Ксюша, ну что ж вы так! — нескрываемая досада в голосе Георгиевны заставила Ксюшу сжать зубы.

— Извините, — пробормотала она… — Я не знала, что…

— Вы же знаете, у нас сейчас такой трудный период с этой конференцией! В любой момент может понадобиться ваша помощь. Ладно. Пришлите в понедельник, постарайтесь, пожалуйста, как только приедете, так сразу.

— Хорошо… У, меня, может быть, получится что-нибудь раньше придумать.

— Постарайтесь, да.

— Хорошо.

— Ну, до свидания, — и Георгиевна положила трубку, не дожидаясь ответа Ксюши.

— Что ты опять не так сделала? — сразу спросил дед.

— Ноутбук не взяла.

— А зачем он ей нужен?

— Чтобы документы отправить.

— Ну, наверное, ты опять задержала, теперь и она звонит, правильно.

Ксюша ничего не ответила и посмотрела на него, сузив глаза, как бабушка.

— Внимательнее надо быть. Она серьёзный человек, нужно делать то, что она требует.

— Я тоже серьёзный человек, дед. Тоже.

— Кто? Ты?

— Да. Перестань, пожалуйста.

Дед махнул рукой и замолчал.

Глава вторая

*

Что это за улица такая, где в палисадниках поют славки и зяблики, где каждое лето трава в канаве вырастает выше обочины, где на обочину падают в июле сладкие и червивые сливы, а несколько позднее — яблоки? Это улица, где Ксюша выросла, а теперь на ней март.

Ну что можно поделать, глядя на улицу своего детства? Только любить её, больше и ничего. Особенно, если было принято решение навсегда её оставить. Приезжаешь — и любишь её всем сердцем, уезжаешь — и почти не вспоминаешь о ней.

Так думала Ксюша, глядя на соседские дворы. Они с дедом давно вышли из леса и уже подходили к дому. Улица встречала их молчанием, так же, как и они её.

Да и кто на ней сейчас, в это время года, будет суетиться и шуметь, кроме котов? Это поздней весной и летом всё оживает, дети начинают бегать по улице, взрослые — чаще открывать окна и калитку. А коты — они всегда шумят.

Ксюше было грустно. Она и правда любила свои родные места. Но она любила их как ребёнок — большой, нежной, дочерней любовью. Она любила канавы за то, что она когда-то по ним бегала и ловила бабочек и кузнечиков, дом — за то, что каждый его угол был связан с чем-то прошлым. С чем именно, она уже и не помнила, она вообще многое не помнила, но и не забыла до конца, — знала, что никогда не забудет.

В её любви не было страсти, смелости, силы, которая требует отдачи и действия, которая побуждает вкладываться. Если бы не дед, разве бы она приезжала сюда?

Бабушка оказалась не права: Ксюша набрала на экзаменах достаточно баллов, чтобы легко пройти на бюджет, и это придало ей ещё больше уверенности, что всё, что происходит, правильно. В университете всем её вниманием завладела новая жизнь — действительно непростая. Но разве она была простой раньше? И даже наоборот: через пару месяцев обучения Ксюша начала ловить себя на мысли, что ей теперь легче жить. Она чаще радовалась и меньше нервничала.

Ксюша приезжала в Новгород на зимние и летние каникулы, и этого хватало. Её совершенно не тянуло домой посреди года. Первое время после поступления она скучала по своей комнате и по палисаднику, в котором любила уединяться: в общежитии ей поначалу очень не хватало личного пространства. Потом перестала скучать: привыкла, что нет больше уличного диванчика под крышей, деревянной скамейки в кустах, густого виноградного плюща на заборе и плотно закрывающейся коричневой двери, ведущей в её комнату. Нет у неё больше окна, из которого она любила смотреть по ночам на дома соседей, на город вдалеке. Невозможность наслаждаться этими маленькими радостями стала данностью.

Дом был для Ксюши по-прежнему дорог, но обстоятельства отдалили их друг от друга, и она не хотела снова сближаться.

— Я пойду вниз, на скамейку, — сказала она деду.

Их небольшой огород был похож на неровную широкую лестницу: спускался по холму и заканчивался оврагом. До самого края не доходил: за несколько метров до обрыва длинным железным узором прорисовывался старый забор, на который Ксюша часто засматривалась, бродя по огороду или сидя на скамейке неподалёку. На маленькой калитке, ведущей в овраг, висел замок, — висел давно, сколько Ксюша себя помнила. В детстве она просила бабушку снять его и разрешить посмотреть, что там в овраге, но она отвечала, что повесила его не просто так. Зачем тогда вообще нужна калитка?

«Забор вникуда», — так бабушка любила говорить.

Ксюше не нравилась эта фраза: не забор же ведёт к обрыву, а эта узкая ржавая дверь. Но бабушка всё равно так говорила, и никто её не поправлял.

Метрах в пятнадцати от забора, перед могучим кустом крыжовника стояла деревянная скамейка — будто бы тоже росла: так глубоко уходили в землю её ножки. Она стояла там с самого Ксюшиного детства, и с самого детства Ксюша любила убегать к ней и сидеть в одиночестве. Ровесником скамейки был дрожащий теперь на мартовском ветру, голый куст ежевики, а слива, возвышающаяся над ним, была ещё старше: предыдущие владельцы участка посадили её задолго до Ксюши, до того, как она впервые ребёнком вошла в дом, выбежала в огород. В дни, когда бабушка была не в духе, Ксюша приходила сюда, и, если позволяло время, долго сидела в телефоне, либо читала, либо смотрела на деревья за забором. Их в овраге росло много — будто бы маленький лес.

Она села на скамейку, включила музыку и уставилась на забор. Ей нужно было сбежать от мыслей.

В первую очередь, от мысли, что следить за домом — это ответственность, которую она не была готова на себя брать.

Музыка заплакала над садом.

“What′s the name? What′s the name? What’s the name again?

When I held up the roof the floor would cave in”, — странная песня с обрывочными смыслами, но каждое слово связано с чем-то глубинным.

“Как тебя зовут? Как тебя зовут? И снова — как твоё имя?

Когда у меня получалось держать крышу, проваливался пол”.

Разве ей не казалось ещё с самого детства, что её имя всё время спрашивают — и не запоминают? Когда решают что-то, не учитывают его — её мнения, её имени? Почему так?…

Нет места дороже дома. Конечно, она любит его. Но, если бы она поселилась в нём навсегда, провалился бы пол, а потом бы упала крыша. Потому что Ксюша уехала бы из Москвы и выбила бы почву у себя из-под ног.

Деду тревожно и больно за дом. Иногда смотришь на деда, и острая, щемящая жалость охватывает. Он давно считает, что просто доживает жизнь. Бабушка ушла, и какая-то часть его души захотела уйти за ней. Дом, наверное, самое дорогое, что у него осталось.

Но какая-то глубинная обида заставила Ксюшу сжать зубы. Самое дорогое? А она? Она как же? Он волнуется о судьбе дома, о последней воле бабушки, но как же её воля? Её судьба? Сколько она деду рассказывала про Москву, про то, насколько ей важно жить именно там? И про то, почему ей важно жить там. Разве дед её слышал?

”Shadowboxing, monologue and we talk and we talk and we talk,

Shadowboxing, monologue and we walk and we walk and we walk”

“Это бой с собственной тенью, длинный монолог, а потом мы говорим, говорим, говорим…

Это бой с собственной тенью, длинный монолог, а потом мы идём, идём, идём куда-то…”

И всё никак ни к чему не придём.

Потому что много, вроде бы, говоришь, но не хотят слышать.

И жизнь во многом — действительно бой с собственной тенью.

*

— Что ты сегодня будешь делать? — Ксюша вяло доедала кашу, которую сварила себе и деду. Сегодня обратный поезд в Москву, а значит, они до лета не увидятся.

— Поеду по делам.

— По делам? Каким? — Ксюша заинтересованно посмотрела на деда и тут же капнула кашей на домашнее платье. Она нигде его, кроме как здесь, в Новгороде, не надевала, никому его не показывала, но как же оно ей было дорого! Зелёное в белый цветочек, с высокой талией, с рукавами, опускающимися на плечи.

— На обследование. И потом ещё нужно заехать в несколько мест.

— Это ты планово или так?

— Невролог назначил. С давлением.

— А что у тебя с давлением? — Ксюша оторвалась от платья, которое пыталась оттереть салфеткой, и с тревогой посмотрела на деда.

— Ну что у меня? Давление и есть. Голова болит каждый день в последнее время. Аритмия…

— Ох, дед…

— Что “дед”?… — он хмуро вздохнул. — Старый. Вот и всё.

— Как я могу тебе помочь?

— Как ты мне поможешь? На обследование сегодня съезжу, мне таблетки назначат. Вот от них, может, будет толк.  А ты давай, решай лучше вопросы с домом.

Ксюша, не ожидавшая, что дед снова заведёт эту тему, вздрогнула.

— Какие вопросы я могу решать? — тихо спросила она.

— Ну какие? Я вчера серьёзно тебе сказал. Я не хочу, чтобы пропало всё, что мы с бабушкой строили, покупали, собирали… Ты пока не понимаешь, насколько это большой труд, но…

— Дед… — Ксюша нервно сглотнула и сжала зубы, — почему ты опять считаешь, что я не понимаю?

— Да потому что, чтобы понимать, жизнь прожить нужно. У тебя пока ничего своего нет. Того, во что ты сама вложилась.

— Ты считаешь, я ничего не добилась за эти годы? Что я настолько глупа, что не могу представить, как это сложно? — Ксюша почти что со злостью смотрела на деда.

— Да не представишь этого, пока на своей шкуре не перенесёшь то, что перенесли мы с бабушкой… Я, когда молодой был, тоже не осознавал много. А ты… — он кивнул наверх подбородком. — Ты же была на мансарде? Была. Видела, сколько вещей?

— Видела, естественно.

— Ну вот. А там вся наша жизнь. Моя и бабушкина. — Дед помолчал несколько секунд, почёсывая рот. —Я умру, и куда всё это? На мусорку?..

— Почему на мусорку?… — растерялась Ксюша. — Я заберу.

— Да? — дед даже подался вперёд и положил локоть на стол. — И куда ты заберёшь? В общагу к себе? Серванты, книги, статуэтки, ковры, наши вещи старые?… Бабушкину… одежду и награды её… Ты считаешь, это можно в твою общагу везти?

— Да почему сразу в общагу-то? — голос Ксюши стал выше и пронзительнее. — Ты сейчас жив-здоров! А я в этом году уже закончу аспирантуру! Буду снимать квартиру. Может… Посмотрим там.

— Ааа, ещё лучше: то есть ты повезёшь это всё незнакомым людям, да?

— Ну так в квартире будут жить не они, а я!

— Ксюша, всё, перестань! — грубо и глухо воскликнул дед. — В квартире даже половина этих вещей не поместится! Тем более, в сырой однушке какой-нибудь! — он махнул рукой и замолчал.

Ксюша вздохнула. Дед, расстроенный, недовольный, выглядел сейчас особенно сильно старше своих лет. Он прав во многом. Ну действительно, сервизы, ковры, куда она их денет?… По-хорошему, просто продать их нужно. Но попробуй предложи ему. Вот он сидит: опечаленный, уставший. Тяжело ведь ему жить. Она — в Москве, в институте, и всё, что ей дорого — у неё там. А у него — здесь, в мансарде.

Ксюша поджала губы: что-то в груди стало ощутимым, будто сердце увеличилось. Будто положили туда одну из вещей с мансарды, по-особенному тяжёлую. Больно за деда. Больно. Всё что угодно сделала бы, чтобы ему помочь и освободить его от тревоги. Кроме… 

— Послушай, пожалуйста, — Ксюша выпрямила спину и всем корпусом развернулась к деду, — я правда понимаю, насколько для тебя важны эти вещи. Но дед, скажи, пожалуйста: почему, почему ты совсем не думаешь обо мне?

— А тебе они не важны?

— Важны… Но дед, вы же их не для меня собирали…

— Да что такое! — дед почти что запричитал неожиданно певучим низким голосом. Ксюша даже удивилась, как удивительно громко и грустно он зазвучал. — Что у тебя за неуважение к нам такое? А? Ты же уже правда взрослая, должна понимать!

— Что я должна понимать?!

— Да то, что для тебя это всё и делалось! — дед поперхнулся слюной и подавился. Ксюша нервно заёрзала на месте, не зная, помогать ему или подождать, пока он откашляется сам. Вроде, подавился несильно. Вроде…

— Нужна тебе помощь? — спросила она.

— Не надо. Помолчи.

Ксюша сжала кулаки и уставилась в тарелку с недоеденной кашей.

— Ты считаешь, для кого я жил все эти годы? — заговорил снова дед. — На заработки ездил, в командировки. Покупал всё?.. Дом приводил в порядок? Для тебя  и матери твоей… Для себя я бы так не старался.

— Ну ты ещё для бабушки жил и старался.

— Да бабушка вместе со мной старалась! Знаешь, как она волновалась за вас? У! Да и после того, как она уже… Как не стало её… Я же сколько всего в доме перестроил, отремонтировал! Перекрасил! Мастеров даже вызывал стены укрепить и заменить окна! Сколько денег потратил! А? Для кого это всё, по-твоему? Мне, старому, это всё не нужно было!

— Но дед! Я же не просила!

— Так и не надо просить! Любой нормальный человек любит свою семью и заботится о ней! Ты, тем более, без отца. Кто бы о тебе думал? Мамаша твоя?

— Но я не хочу жить в Новгороде, дед! Ты же это знал!

— Знал, не знал, ты мне не говори это всё! Жизнь знаешь, какая! Сегодня так, завтра по-другому! Сегодня ты в Москве, а завтра отчислят тебя —и что?

— Да даже если бы так, я всё равно бы обратно не вернулась! Придумала бы что-нибудь! Квартиру бы стала снимать!

Дед поморщился и отвернулся в сторону окна.

— Это ты сейчас так рассуждаешь. В Новгороде у тебя дом. Большой, удобный, пригодный для жизни! Всякое бывает. Ушёл бы я раньше, вслед за бабушкой, а тебе бы вернуться пришлось — и что бы ты делала?… А? — Ксюша молчала. — То-то. — он вытер рот рукой. — Я полдома перестроил! Договаривался, ругался, бригадами здесь … командовал иногда. Ты легкомысленная же ещё, тебя спросишь, ты скажешь: “А! Не надо ничего!” — дед дёрнул рукой и случайно смахнул хлеб со стола. — А потом бы что? У нас одна стена, считай, разрушена была! На террасе во многих местах дерево сгнило! А с проводкой что творилось!… — Ксюша хотела встать и поднять хлеб, но дед наклонился сам. — Да даже если бы продавать — за сколько бы ты его в таком состоянии продала? За бесценок? Ничего не смыслишь, тем более, в этих делах!

Ксюша растерянно смотрела на деда. Почему же он не обсуждал с ней ничего, когда занимался ремонтом? Ксюша вспомнила старые переживания. И снова раскаяние, которое она уже несколько лет в себе носила, начало покусывать сердце. Дед правда много вложился в ремонт. Можно было больше помогать ему с ним. Финансово она бы не смогла себе позволить, а вот если бы приезжала почаще… Она и так старалась, и так приезжала, но… А он ведь в чём-то прав. Дед ведь, получается, действительно о ней заботился, но…

— Дед, — проговорила она, — ты делал весь этот ремонт, чтобы, если что, я могла либо жить в доме, либо продать его за более высокую цену?

— Опять ты своё “продать”! — дед покраснел и снова отвернулся. — Продать! Хороши вы с Анькой! Всё равно вам, видимо, правда!

Ксюша не почувствовала обиды из-за очередного сравнения с мамой. Ей не хотелось ничего говорить. Она молча ждала, пока дед ответит на вопрос.

Дед, видимо, чувствовал, что она долго и пристально смотрит на него. Он повернулся и хмуро взглянул на Ксюшу.

— Что? — буркнул он.

Ксюша вздохнула. 

 — Дед, — заговорила она, — я всё понимаю, но я не хочу оставлять Москву ради дома и всего, что в нём есть! Хотя ещё раз, мне правда очень дорог и дом, и вещи, и то, что ты старался укрепить его, сделать уютным… — последние слова она произнесла нежно и робко.

— Ну, раз так, то говорить больше не о чем, — дед отставил свою тарелку с кашей и встал из-за стола.

— Всегда ты так! — горько бросила Ксюша. — Если я не хочу делать именно так, как тебе или бабушке нужно, то говорить больше не о чем! Всегда так было! Стой!

Она тоже поднялась.

— Почему тебе неважно, где я, именно я, хочу жить? Почему ты не говорил со мной об этом раньше, когда делал ремонт?

Дед хмуро остановился.

— А что с тобой говорить? — спросил он мрачно и спокойно и пожал плечами. — Живи где хочешь. Бабушка похоронена здесь, я тоже умирать буду здесь. А ты решай сама.

Ксюша смотрела ему в лицо. Он морщил щёки, опускал взгляд, а руки снова прятались за спиной. Почему так тяжело? Что-то в груди будто бы растягивается в разные стороны. Потому что ему тяжело.

— Я не хочу, чтобы тебе было плохо из-за меня, — полупроговорила, полупрошептала Ксюша. — Я же очень люблю тебя, деда!…

Дед не отвечал.

— Но что я могу сделать?… Я не вижу себя здесь. И никогда не видела. Зачем ты меня ставишь вообще перед таким выбором? — крупная слеза скатилась по щеке. Ксюша тоже опустила глаза. — Зачем?…

Дед заметил, что она плачет.

— Ксюша! Ты мне что тут, а?… Не надо реветь!

— Я не реву, — покачала головой та и уже твёрже отозвалась: — Но правда! Почему нельзя найти компромисс? Почему нельзя продать часть вещей?

Дед недовольно цокнул языком.

— Кому ты их продашь? Кто их, кроме семьи, будет хранить? Покупать, тем более!

— Да мы не пробовали даже! Может, не всё, но что-нибудь купят! Что-нибудь я сама заберу. Какие-то вещи мама может забрать в Коломну. У неё тоже свой дом!

— Кто заберёт? Анька?

— Да! Хватит её уже каким-то зверем выставлять! Да, она уехала в Москву, оставила квартиру и прочее… Но что она теперь, сволочь последняя?

Дед раздражённо насупился, как всегда, когда речь заходила о его дочери.

— У неё не свой дом, — глухо рявкнул он. — Это у её мужа дом, а у неё ни черта нет.

— Хорошо, у её мужа дом! Почему они не могут вещи забрать?

— Да не нужны они им!

— Да откуда ты знаешь?!

— Ой, — дед, поморщившись пошёл к шкафу, чтобы достать лекарства, которые он обычно пил после завтрака. — Ей никогда ничего не нужно было. Ей на нас-то плевать, а на наши вещи — ой!… — и он стал вынимать из шкафа и класть на стол разноцветные маленькие коробочки. Ксюша растерянно и возмущённо молчала.

Дед налил воды и взял с микроволновой печи маленькое блюдце, в которое, одну за другой, стал бросать белые и красные таблетки.

Вот всегда он так! Когда она упоминает маму, дед прекращает разговор. Лучше бы не упоминала! Но, с другой стороны, а как иначе?

— И что ты предлагаешь? — тихо спросила наконец Ксюша.

Дед выпил лекарства и даже не повернулся к ней.

— Что ты молчишь?

— А что тебе говорить? — дед начал убирать со стола. — Я тебе всё уже сказал. Что я предлагаю и прочее.

— Но почему нельзя решить ситуацию как-то иначе? Мы сейчас вместе можем что-нибудь придумать и с вещами, и даже с домом, если только…

— Ксюша, всё. Дела й что хочешь.

Ксюша всплеснула руками.

— Кошмар какой, а! Какой кошмар!

— Ко врачу мне нужно ехать. Всё. Если так продолжать, я не успею никуда.

Дед вышел из кухни и отправился в ванную.

В девять вечера с небольшим они уже стояли на вокзале на платформе. Поезд отходил в пол десятого.

— Ну, давай. Мне по темноте тяжело вести машину, я поеду очень медленно, так что пошёл. Сама поднимешься в купе? Сумок у тебя нет тяжёлых.

— Да поднимусь…

Дед кивнул.

— Ну ладно. Пока. Хорошо тебе добраться.

Ксюша тяжело вздохнула. Так они и не договорили. Дед приехал только вечером, а потом в оставшиеся пару часов до поезда она так и не решилась завести разговор. Надо же вот было струсить!

— Ты обижаешься на меня? — сейчас уже поздно, но хоть как-то спросить.

— Я ни на кого не обижаюсь! Всё! — дед досадливо мотнул головой. — Не надо, пожалуйста!

— Мы обязательно обсудим, что можно сделать. Чтобы и тебе было не больно, и мне тоже…

— Нечего обсуждать! Не надо! Мне не больно. Я к этому уже привык, так что…

— К чему ты привык?

— К тому, что вы… — дед осёкся и замолчал. — Что никому из вас ничего не нужно. Бабушка была жива, так ещё как-то…

— Если ты хочешь так считать, ты можешь так считать, — Ксюша поморщилась от горечи. — Я сказала тебе, что мне не всё равно. Ты видишь, я пытаюсь найти выход.

— Да, пытаешься! — дед огляделся по сторонам, проверяя, не смотрят ли на них. — Плюнула на семью и пытаешься. Ты в первую очередь думаешь о том, что тебе нужно. О себе.

Ксюша невольно поникла головой.

— Нет, — сказала она печально. — Не только о себе. Это у меня всегда было чувство, что обо мне никто не думает. Ни ты, ни бабушка.

— О тебе всегда думали. Я только и делал, что ездил, покупал, снабжал, деньги зарабатывал, чтобы у тебя всё было.

— Не конкретно у меня, а и у тебя тоже, и у всей семьи.

— А ты не часть семьи?

— Часть. Но у меня были не только материальные потребности были. Были ещё… человеческие. Вот они касались только меня одной.

Дед хмуро и непонимающе смотрел на неё.

— И вот их вы с бабушкой никогда не учитывали. И ты сейчас не учитываешь.

Дед помолчал и дёрнул плечом.

— Ну извини, — хмыкнул он, — что могли, то делали.

— Нет, — покачала головой Ксюша, — вы могли. Но не хотели.

— Ладно, Ксюша. Этот разговор продолжать бесполезно, так что…

— Небесполезно. Если мы друг с другом не согласны, не значит, что бесполезно разговаривать дальше.

— Ну давай ты в Москву не поедешь, будем стоять и спорить.

— Я поеду в Москву.

— Ну вот и всё. Иди в поезд и закончим на этом.

— Хорошо. Но на этом мы не закончим. Мы ещё поговорим.

— Там видно будет.

— Нет. Я докажу тебе, что мне не всё равно.

— Иди, я сказал! — почти что рявкнул дед. — Опоздаешь!

— Ещё много времени, — Ксюша достала из рюкзака паспорт, — ладно. Пока. Я люблю тебя.

— Пока.

Ксюша подошла к нему, чтобы обнять, но дед, едва она прижалась к нему и положила руки на плечи, слегка оттолкнул её и сердито проворчал: — Давай-давай!

Ксюша вздохнула и подошла к проводнице, протянув ей паспорт. Пока та проверяла, она смотрела на деда. Он переминался с ноги на ногу, глядя по сторонам, и ждал, пока Ксюша поднимется в поезд.

— Двадцать девятое место! — кивнула проводница. Ксюша забрала паспорт.

— Ну пока! — ещё раз сказала она.

— Давай, — тихо повторил дед.

Ксюша почти что взбежала по высоким ступенькам и бросилась к окну, чтобы ещё раз увидеть деда. Он уже шёл к вокзалу. Ксюша смотрела на его усталую, ссутулившуюся спину, на то, как крепко он прижимает к себе свою маленькую сумку, и думала, почему дед почти что никогда не говорил ей, что тоже любит её.

*

Поезд топотал по рельсам. Ксюша смотрела в окно. Она приезжала в Москву в пять двадцать утра, и нужно было спать, но спать не хотелось. Тем более, она сегодня весь день валялась в постели и листала ленту, а потом смотрела сериал. Ксюша знала, что завтра, когда нужно будет вставать, она возненавидит себя за то, что не выспалась. И Георгиевну.

«Чёртова Георгиевна!» — Ксюша запланировала приехать и успеть до пар подготовить кафедральные документы, которые заведующая просила прислать как можно скорее. И почему она не взяла с собой в Новгород ноутбук?

Спать перед работой после поезда было совсем необязательно. Она обычно и не спала: зарывалась в постели и смотрела сериалы. Иногда она тратила несколько часов на то, чтобы помыться и сделать себе на работу какой-то особенный образ. Но чаще всего Ксюша могла позволить себе отказаться от любого дела и всё-таки вздремнуть. И, прекрасно это понимая, она не переживала, когда решала пожертвовать сном.

Теперь Ксюша отказаться не могла и сильно нервничала. Иногда наше спокойствие зависит просто от возможности позволить себе некоторые не слишком необходимые нам вещи, и, если возможность вдруг исчезает, они становятся необходимыми.

Ксюша злилась на себя. Она не могла справиться с собой. Было бы удобнее разобраться с документами в другой день или вечером, после работы. Георгиевна изначально просила подготовить их к пятнадцатому числу, а сегодня девятое. То, что она потребовала теперь прислать их «как только, так сразу», не значит, что нужно понимать её буквально.

«Она не говорила присылать их именно утром», — говорила себе Ксюша, но какая-то часть её души считала, что, раз она просчиталась и не взяла в Новгород ноутбук на всякий случай, она обязана пожертвовать временем и сном — сделать всё, что от неё зависит, чтобы Георгиевна не волновалась. 

«Это не мой просчёт», — отвечала она себе. «Может, это вообще сама Георгиевна что-нибудь упустила. Она назвала мне другую дату, я ориентировалась на то, что она сама мне сказала».

«Но ведь, если бы я взяла ноутбук, я бы уже всё сделала», — та самая часть души продолжала упрекать её и была уверена, что, несмотря на неожиданно изменившиеся не по Ксюшиной вине обстоятельства, всё-таки есть доля её ответственности. И вообще, есть, нет, какая разница? Если действительно возникнут проблемы с деканатом, хорошо, что ли будет? Нервничать ещё из-за этого…

«Встану и сделаю», — Ксюша мрачно смотрела на невысокий потолок над верхней полкой, который будто бы давил на её: почему расстояние между ней и потолком такое незначительное? Он нависал, длинный, белый, словно ещё одно тяжёлое одеяло, которое наваливалось, даже не укрывая.

Телефон завибрировал под подушкой: пришло сообщение. Значит, появилась сеть. Ксюша дёрнулась: вдруг это по работе, просьба сделать что-нибудь срочное, что она сейчас сделать не сможет? Она нервно уставилась в экран: поступление средств — перевела оплату мать ученика, с которым у неё был урок ещё два дня назад. Никаких сообщений от Георгиевны или других преподавателей не было. Ксюша выдохнула, и, не выпуская телефон из рук, развернулась, чтобы достать наушники из-под подушки. Всплыло ещё одно уведомление. Ксюша бросила взгляд на экран и крепко сжала в ладони только что найденный футляр с наушниками.

Тима не писал Ксюше больше года. Она не спрашивала себя, выйдет ли он на связь ещё когда-нибудь — возможно, потому что в глубине души она знала: выйдет. Он не поздравил её с днём рождения и с Новым годом, и вчера, восьмого марта, он ничего не написал ей тоже, а она ведь думала о нём — она вообще вспоминала его по всем праздникам. Ксюша привыкла, что они всегда поздравляют друг друга. Сам он теперь не напоминал о себе, но ведь осталась привычка: хотеть его поздравить. И вот она о Тиме напоминала.

«Ещё раз хочу сказать, что мне жаль, что тогда так получилось, и ещё раз хочу извиниться.

Как у тебя дела? Если есть желание, давай встретимся»

Перед этим шло короткое поздравление с прошедшим праздником и пожелания успехов в учёбе и в работе.

«Сколько хочу в одном сообщении…» — Ксюша перечитывала сообщение и кусала губу.

Она пялилась в телефон, переживая чувство неожиданной радости сразу в двух его ипостасях: Ксюша была приятно удивлена, но испытывала лёгкое злорадное удовлетворение — всё-таки Тиму всё это время мучила совесть.

Хотела ли она его видеть?

В час, когда она собирала вещи, решив без объяснений съехать к себе в общагу, она просто мечтала увидеться с Тимой. Он был на очередной ролевой игре, которая должна была закончиться только в воскресенье вечером; он сказал, что доберётся до дома только в понедельник, что переночует у друзей, и оттуда сразу утром на работу. Ксюша надеялась, что Тима вернётся раньше, потому что они всё-таки сильно поссорились перед его отъездом, и нужно было поговорить. Надеялась, но знала, что не вернётся.

Ксюша собирала вещи и постоянно проверяла уведомления на телефоне: вдруг он напишет, что скоро будет?

 Теперь пусть он проверяет уведомления.

Она тогда знала, что не напишет. И была права. Поэтому и съехала.

Сообщение пришло в понедельник вечером.

— Ты в общаге?

— Да.

— Ясно.

Он не позвонил, не продолжил разговор, всё и так было понятно. Уже несколько месяцев к тому моменту Ксюша во время общения с ним чувствовала скованность, беспричинную, но ощутимую. Эта скованность будто размывала все чувства и бросала клубок из противоречивых чувств катиться глубоко вовнутрь. Им не то, чтобы было не о чем говорить — а говорить не хотелось. Тима меньше рассказывал про модели крейсеров, самолётов и танков, которые он покупал и раскрашивал, тщательно подбирая цвета и сопоставляя их с историческими образцами. Ксюше его увлечение никогда не было близко, сама бы она никогда за такую работу не села, но раньше у неё получалось хотя бы пытаться выражать заинтересованность. Раньше она могла подойти и наблюдать за процессом, расспрашивая Тиму о войнах, в которых его модели участвовали. Потом Ксюша заметила, что Тима проводит со своими фигурками чуть ли ни каждый день после ужина, а потом сразу ложится спать — без неё.

Если человек закрывается от тебя, кажется, что он и вовсе не хочет тебя видеть.

Смотришь на него и понимаешь — вот сейчас он точно не хочет.

Почему?

Ксюша заходила в комнату к Тиме и пыталась расспрашивать его, как прошёл день или как называется фигурка, с которой он теперь работает. Тима отвечал односложно и не задавал вопросов в ответ. Ксюша злилась на его закрытость и злилась на себя: потому что сама слышала, что её вопросы звучат будто бы неискренне. А вот почему она не может зайти в комнату и внести туда вместе с собой какую-то живую радость, естественное желание поговорить с ним, она не знала. Ксюша не знала, как это исправить и что изменить в себе.

Она заходила к Тиме заранее подавленная, и, если бы Тима задумался, почему голос Ксюши звучит как-то странно, — несколько выше, чем обычно, — он бы мог предположить, что она подавляет страх перед его собственным нежеланием видеть её. Но Тима не мог и не хотел об этом думать, а Ксюша безуспешно пыталась не злиться на него за это.

А теперь? Нужно ли ей увидеться с ним теперь?

Ксюша не знала, но стала набирать ответ почти сразу, даже не задумываясь над тем, что написать: «Привет. Спасибо. Всё хорошо: работаю, пишу диссертацию».

 В конце концов, почему не увидеться?

Удивительное чувство — привязанность к человеку, которого нет в твоей жизни. Ещё более удивительное — привязанность к человеку, которого ты в свою жизнь не готов впускать. Когда Ксюша вспоминала Тиму, она не прокручивала в голове моменты их поцелуев или прогулок, чаще всего она вообще не представляла себе ничего конкретного. Зачем?

Она вспоминала самого Тиму, он будто бы нависал над ней в памяти. Ксюша поднимала обращённый в память взгляд и видела его глаза — размытые голубые щелочки, — видела тёмно-русые волосы, которые он то отращивал почти до каре, то стриг почти под ёжик. Тима был высоким, но не очень: метр семьдесят шесть — Ксюша хорошо это помнила, как помнила примерный рост многих своих знакомых. Она с детства привыкла отмечать, насколько высокие её сверстники, и сравнивать их с собой. Когда они с Тимой обнимались, Ксюша тыкалась лбом в его подбородок.

Если бы Тима обнял её сейчас, она бы отстранилась?

«Хочешь, завтра встретимся?» — бывший явно хотел её увидеть.

Почему нет?

Ксюша приезжала в Москву в пять утра. Она пообещала себе успеть подготовить кафедральные документы до работы, у неё стояло в расписании три пары и онлайн-урок английского с учеником, а на следующий день Ксюша выходила на работу в девять.

Но она так и написала Тиме: «Почему нет?»

*

Обыкновенный, вроде бы, стол в общажной комнате: деревянный верх и четыре железных ножки. И так нещадно скрипит. Кто его знает, сколько простоял.

Ксюша полудремала, положив лицо на кулаки.

“Смазать его, может быть?” — голова кружилась, и разные мысли: то про стол, то про Тиму, то про документы — будто бы карусель в голове.

Нужно работать, а она отвлекается. Ксюша хотела скопировать из интернета полное название конференции для отчёта, а вместо этого стала искать кафе, в котором можно было бы встретиться с Тимой. А потом в голове возник вопрос, слишком трудный для разрешения в шесть двадцать утра: а что она, собственно, делает?

Неудивительно, что она с ним не справилась. Ксюша оперлась подбородком на свои холодные, маленькие кулаки и, глядя рассеянно в сторону на заправленную голубым пледом кровать, попыталась ответить себе, не нужно ли отказаться от встречи.

Стол снова заскрипел.

Они так и не договорились, куда пойдут: решили списаться ближе к делу. Наверное, просто где-нибудь посидят, поужинают. И какая разница, где поужинают: что, мало кафе в Москве? Ксюша зевнула.

Солнце вставало, по комнате расползался свет. Вот и начинается новый день. Ничего не хочется начинать. А ещё сегодня первый урок французского с репетитором… Ксюша знала, что всё, что необходимо, сделает: везде успеет, и занятия свои проведёт, и документы в конце концов отправит. Но никто не мог лишить её права не хотеть всего этого.

Зачем она, такая уставшая, согласилась ехать сегодня к Тиме? Что, других дней нет на неделе?

Страх, как лягушка, будто бы прыгнул на стол откуда-то из глубины души. А если всё сорвётся? Ксюша вдруг подняла голову. Стол издал такой звук, как если бы кто-то и правда совершил на него прыжок, причём не лягушка, а кто-то потяжелее.

“Ну и сорвётся, и что?” — сонно подумала Ксюша. “Ты его сколько не видела? Не умерла же без него… Надо полежать”.

Последнюю фразу она проговорила вслух, будто приказывая самой себе, и, услышав собственный голос, Ксюша поняла, что сон — это единственное, что ей сейчас нужно. Голубой плед всё больше притягивал внимание: Ксюша знала, как хорошо он умеет обволакивать её вечно ноющие плечи, а потом и голову. Зачем сопротивляться тому, что всё равно случится.

Ксюша легла спать. Георгиевна не просила документы в первый же рабочий день после праздников: она сказала просто “как можно скорее”.

*

В преподавательской было душно, закрытые окна — вот на что Ксюша обратила внимание в первую очередь. Она поздоровалась с коллегами, подошла к окну, где хоть чуть-чуть да посвежее, и села на серый стул, спинка которого была испачкана чем-то бордовым. Она не любила этот стул. Один раз во время заседания кафедры ей пришлось просидеть на нём несколько часов, и, выходя из кабинета, Ксюша не знала, от чего сильнее чувство напряжения в спине и шее: от продолжительной умственной работы и страха перед Георгиевной или от брезгливости. Ксюша, понятное дело, никогда не спрашивала, чем было пятно до того, как упало на спинку. Это явно случилось давно: стул будто бы сделали таким, с этим бесформенным застаревшим потёком, но, даже застарелый, он внушал не меньшее отвращение.

Ксюша специально придвинулась ближе к столу, чтобы не касаться пятна, хотя ей после первой сегодняшней пары казалось, что верхняя часть спины стала будто бы в два раза шире и, соответственно, тяжелее. Будто бы кто-то повесил на неё бронзовый десятикилограммовый щит, как обычный рюкзак. А хотелось или развалиться в каком-нибудь глубоком кресле, или просто согнуться, положив руки на колени, а голову — на ладони. Спрятаться ото всех под собственной спиной, как под щитом.

У огромного шкафа цвета инжира, как говорила о нём Георгиевна, стоял невысокий журнальный стол: сиденья стоящих рядом потёртых стульев были выше столешницы. На них лежали какие-то сумки, которые Ксюша ни за что не решилась бы убрать, чтобы поменять стул на более чистый. Впрочем, даже если бы там и не стояло сумок, даже если бы никого не было в преподавательской, поменять стулья местами она бы не решилась.

— Что, Ксения, — обратилась к ней Арина Викторовна, пожилая преподаватель французского, сидящая за столом, — как оно сегодня? Студенты после праздников с ума не посходили?

— Да что там этих праздников-то было? — ответила Ксюша. — Нет. Я им даже контрольную завтра дам. Они, вроде, готовы писать. Сегодня мне так показалось, во всяком случае…

— Ага, — Арина Викторовна как-то странно крякнула. Она иногда делилась с Ксюшей наедине, как она уже устала от студентов и преподавания. — Это хорошо, что готовы. Хорошо, что вообще сегодня до пары дошли. У меня не было половины группы. Но это четвёртый курс, сами понимаете.

Ксюша понимала и не понимала. Она редко пропускала пары, даже на четвёртом курсе, когда уже устроилась на кафедру секретарём и занималась документацией. Параллельно она тогда писала диплом и давала частные уроки английского. Мало спала и иногда зябла от переутомления, но ничего не пропускала; старалась ходить, даже когда заболевала.

За ещё одним маленьким, но на удивление длинным светлым столом сидела другая преподаватель, Елена Владимировна, с которой Ксюша иногда ходила в столовую. Она нависала над кипой тетрадок и держала в руках лупу. Елена Владимировна носила огромные толстые очки, но даже их было недостаточно, чтобы разбирать небрежный убористый почерк некоторых студентов и вообще много работать с текстом.

Она сама когда-то вела у Ксюши языкознание, а потом, когда та устроилась преподавать, предложила ей общаться на «ты». Ксюша стушевалась и отказалась. Елена Владимировна не обиделась, её это как будто только позабавило. Она обращалась к ней всегда дружелюбно и вежливо, называла «Ксения», но в разговорах иногда забывалась и говорила «ты», заставляя «Ксению» сильно смущаться. Ксюша всё равно отвечала ей «Вы».

— С прошедшим, Ксения! — ласково сказала Елена Владимировна, глядя на Ксюшу снизу вверх сквозь очки. Очки увеличивали её светлые глаза. — Вы в итоге в Новгород поехали?

— Да, вот сегодня вернулась.

— И прям после поезда сразу на работу?

— Ну а что ещё делать?

— Это да. Это студенты у нас могут проспать, заболеть, просто-напросто не захотеть — и не прийти на пару… А мы с Вами такого права не имеем. Хотя я, признаться, в этом году один раз проспала. Проснулась за двадцать минут до пары — конечно, я бы за это время не успела ни собраться, ни доехать. У меня только на дорогу час двадцать уходит.

Ксюша покраснела.

— И что Вы сделали?

— Ну, что сделала? Написала старосте группы, сказала, что заболела. Перенесли занятие. Я, конечно, когда в такое время проснулась, сквозь землю готова была провалиться. Сквозь собственную кровать, если быть точной…

— Вы знаете, Елена, у меня тоже такое было, — отозвалась Арина Викторовна, запустив руку в седую кудрявую голову, — правда, слава Богу, не перед парой, но я собиралась к врачу, и, как назло, именно эту запись очень долго ждала. Ехать далеко, а у меня не прозвонил будильник. Вот действительно не прозвонил, знаете. Мне столько раз эту отмазку про будильник выдавали студенты, причём чаще всего именно те, которые регулярно опаздывают минут на двадцать-тридцать, и я уже просто привыкла относиться к подобным историям скептически. А тут у меня у самой… Я теперь стала ставить несколько будильников, ещё и домашних прошу, чтобы они на своих телефонах тоже…

— Да-да, — согласилась Елена Викторовна. — Я тоже всегда ставлю несколько будильников. Но мне даже это не всегда помогает. У меня ведь в то утро они сработали, а я всё равно не услышала… Затянулся период, когда работы много, проверочных — целый шкаф… Ещё и на улице погода была промозглая, темнело рано: ноябрь шёл, кажется… В прямом смысле света белого не видишь. Я как-то особенно сильно вымоталась, больше, чем всегда… Вообще, первый семестр в этом году тяжёлый был… Да и февраль тоже. Студенты все вялые какие-то, уставшие…

Ксюша сидела, положив локти на стол и глядя то на коллег, то в окно, то в ноутбук. Она прятала взгляд.

Каким смелым человеком нужно быть, чтобы вот так запросто признаться в том, что ты проспал собственную пару! Да даже будь Ксюша студенткой, ей было бы сложно рассказывать об этом! А Елена Владимировна говорит так спокойно, да ещё прямо в преподавательской! А если бы Георгиевна была рядом, тоже бы?.. А если вот так в чём-то таком признаешься, а люди пойдут и расскажут?.. — Ксюша почувствовала, что горит ухо.

— У меня сегодня на паре двое студентов спали, — продолжала Елена Викторовна, — Рядышком сидят и спят, как две совы. Мне даже смешно стало. Это как минимум двое. Аудитория большая, некоторые ещё, знаете, любят запрятаться куда-то в угол и сидеть колёсиками. То ли спят, то ли в телефон смотрят, неясно. А те, что сегодня спали, они посередине сидели, их хорошо было видно.

Ксюша снова покраснела. Однажды и она уснула на паре, правда, очень давно, ещё на первом курсе. Не на языкознании, конечно. А если и это потом обсуждалось в преподавательской?

— Ксения, а у вас студенты активные? — спросила Арина Викторовна, рассматривая ноутбук, перед которым ссутулилась девушка. Вся крышка была уклеена маленькими картинками. На одной — графический портрет Поля Верлена, стихи которого Арина Викторовна, будучи преподавателем французского, много раз читала, но так и не смогла полюбить.

Ксюша боялась разговоров о студентах. Её пары далеко не всегда проходили так гладко, как хотелось бы. Если другие об этом узнают, мало ли, что будет. Могут решить, что она, так как сама не очень уж и давно была студенткой, просто пока не способна хорошо вести пары: сама ведь ещё достаточно молодая. Ксюше не раз приходилось бороться с неприятной мыслью, что уважать её пока особо не за что. У себя в голове она будто бы соглашалась и не соглашалась с ней одновременно.

Ксюша не считала себя плохим преподавателем. Хотя её уверенность в себе росла с годами очень медленно, она почему-то никогда не сомневалась, что ей действительно стоит работать со студентами. А вот сомнения в том, как работать и как подавать себя, мучили её без конца.

Ксюша незаметно вздрагивала, когда во время пары дёргалась дверь, и в проёме мелькало чьё-то лицо: если кто-нибудь зайдёт, то что?..

А поначалу, в самый первый год работы в университете, она всегда напрягалась, если к концу занятия за дверью уже ждала следующая группа. Такое иногда бывало, если Ксюша опаздывала на пару и потом немного задерживала студентов. В конце концов, Ксюша стала выходить из общежития на десять минут раньше, чем нужно, чтобы, если что, всё равно начать вовремя.

Она взглянула на Арину Викторовну, на её кремовую рубашку в клетку, на толстые пуговицы от шеи до живота. Она не хотела смотреть в лицо. И ответила тихо, быстро,  смягчив взгляд до испуганного и еле приоткрыв рот:

— Ну, в целом, да. Правда, не каждый раз; всякое бывало, конечно…

Арина Викторовна и Елена Владимировна закивали.

*

Она зашла — и Ксюша сжала ладонь в кулак и положила её на грудь: внутри будто бы образовалась дыра. Страшно. Беспричинно.

Ксюша с детства вынуждена была часто взаимодействовать с людьми: кроме школы, музыкальная школа и танцы, кружки в доме детского творчества и репетиторы. Когда бабушка говорила, что всё это в итоге научит её держать себя в руках и “не выглядеть дурой в каком-нибудь нормальном обществе”, Ксюша верила и не верила. Она с детства всех стеснялась, во многом потому, что, оказываясь в любом хоть сколько-нибудь интересном для неё обществе, Ксюша переживала, не выглядит ли она дурой, не говорит ли что-то не то.

Она стеснялась взаимодействовать с людьми, но где-то в глубине души не боялась их. Она, наоборот, всю жизнь находила в себе силы и смелость бороться со стеснением и даже преподавать пошла отчасти для того, чтобы и себе, и всем показать: сильная она, не боится она.

Ксюша боялась только двух людей и даже признавалась в этом самой себе: это была её бабушка и Валерия Георгиевна.

Бабушка умерла, а Валерия Георгиевна носила такое же отчество — её отчество; была такой же своенравной и яркой — сильная, как и бабушка, уважаемая всеми. Ей было около пятидесяти лет; Ксюша помнила, что пятьдесят с хвостиком: в интернете о Георгиевне и её научных работах легко находились новостные статьи.

— Коллеги! Доброе утро! — она быстро появилась в дверях и быстро зашла в комнату. Ксюша всегда удивлялась, что Георгиевна, — высокая, крупная женщина, — отличалась одновременно лёгкой, даже мягкой, и энергичной походкой.

— Здравствуйте, Валерия Георгиевна! — все заулыбались, и Ксюша почувствовала, что вынуждена улыбнуться вместе с ними. Георгиевна зашла, положила на диван какую-то сумку и сразу вышла. До следующей пары было ещё десять минут, большая перемена заканчивалась. Из преподавательской скоро нужно уходить, успеет ли Георгиевна вернуться?

Ксюша так и не перекусила. Спускаться в столовую не было времени. Она достала из сумки пакет с чили-бургером и, мысленно обругав себя: третий бургер за две недели! — согнулась над столом ещё больше, чтобы голову было совсем не видно за ноутбуком.

Жадно, чуть ли ни судорожно откусив несколько неровных больших кусков, она сунула остатки бургера обратно в пакет, и наскоро уложила в сумку ноутбук. Ксюша старалась не есть в преподавательской перед коллегами. Что за день такой! На работу вышла позже, и даже здесь не смогла рассчитать время!

Быстро попрощавшись, она вышла из кабинета и неожиданно для себя самой громко чихнула: острый соус, видимо, как-то раздражил слизистую.

— Ксения! Чего это Вы? Будьте сильной, энергичной, здоровой! — Георгиевна стояла у двери, прислонившись к стене, и глядела на неё своими живыми маленькими глазами.

То ли карие, то ли тёмно-зелёные глаза. В полумраке коридора видно ещё хуже, чем всегда. Георгиевна не производила впечатление вздорного, конфликтного человека. Она казалась приветливой и жизнерадостной. Если бы Ксюшу на самом первом курсе, когда Георгиевна только начала у них вести, спросили, что это за человек, Ксюша бы ответила: “Вроде бы, добрая,” — а потом бы запнулась и не смогла развить мысль.

Теперь ей ответить было бы ещё сложнее.

Круглое лицо, щёки бы взять и потрогать. Она говорит: “Чего это Вы?”, будто упрекает. Будто бы Ксюше нельзя чихать. И что ей на это ответить?

— Спасибо… — Ксюша растерянно посмотрела на заведующую.

— Вы на пару?

— Да… Вот сейчас пойду.

— Хорошо. Ксюша, как там документы? Я же просила прислать на праздниках, почему не прислали? — Георгиевна смотрела на неё прямо и уверенно, и Ксюша знала: она действительно уверена, что так всё и было.

— Я пришлю сегодня. Извините, пожалуйста.

— Да мне-то что Ваше “извините”? Если деканат начнёт возмущаться, что я скажу? Мне по шапке прилетит из-за Вас, а передать Ваше “извините” я, сами понимаете, не смогу.

Хуже всего было то, что говорила с ней Георгиевна как будто шутя, её губы, накрашенные бордово-розовой, густой помадой тронула улыбка. Она смотрела на Ксюшу на удивление дружелюбным, даже тёплым взглядом и ставила ей в вину промедление, которое сама же и допустила. И Ксюша, стоя под упором улыбающихся, обманчивых глаз, не знала, что сказать. Ей было стыдно и одновременно неловко от того, что так несправедливо стыдно.

— Да… — пробормотала она. — Просто Вы говорили… До пятнадцатого числа…

— Что? Что я говорила? — Георгиевна поморщилась, будто бы плохо расслышала.

— Ну, что нужно прислать до пятнадцатого числа. А на праздниках у меня не было ноутбука…

— Так я же позвонила Вам на праздниках, Ксюша, я же сказала, что прислать нужно завтра!

— Так я говорю, у меня не было ноутбука.

— Ну а разве это мои проблемы? Хорошая моя? Возите с собой, значит.

— Да… Простите ещё раз.

— Не нужно мне Ваше “простите”. Лучше пришлите документы, и проверьте там всё ещё раз как следует.

— Хорошо. Сегодня жду.

Ксюша нервно кивнула, едва дёрнув затуманенной от напряжения головой. Было неясно, стоит ли ещё что-нибудь сказать, тем более, где-то внутри, протянувшись от груди к горлу, будто бы встала стальная пластина, мешающая говорить. Ксюша понимала, что она не успеет ничего подготовить как минимум до утра. Либо нужно что-то отменять. Тиму?

Ксюша боялась Георгиевну и не признавалась в этом себе, но даже страх перед ней не заставил бы её отменить встречу с Тимой.

— Вы хотите что-то спросить? — Георгиевна, полуоткрыв бордово-розовые губы, смотрела на неё одновременно равнодушно и выразительно.

— Нет… Просто… Если я утром пришлю? Я только ночью смогу сделать…

— Ксюша, ну присылайте, присылайте! — заведующая качнула головой, будто бы стряхивая раздражение. — Поскорее присылайте! Мне неважно, когда Вы будете это делать. Хоть в столовой во время обеда.

Последняя фраза была сказана, — или Ксюше так показалось, — снова полушутливо, будто бы Георгиевна хотела смягчить интонацию. — Всё. Жду.

Она кивнула и зашла обратно в кабинет.

Глава третья

*

Лифт поднимался на шестнадцатый этаж, а она, отдувающаяся после бега, раскрасневшаяся, поправляла волосы, глядя в узкое зеркало, запотевшее от дыхания. Верхние прядки распушились и торчат. Ну и ладно. Всё равно не поправишь.

Двери открылись, и Ксюша почти что выскочила в коридор.

Хорошо, когда хотя бы ученики живут на высоких этажах. Можно полюбоваться видом. Не то что в общаге.

Боже, опять этот сломанный звонок. Сейчас она снова будет минут пять несмело стучать в дверь, а Полина — не открывать ей. Уже полтора месяца они занимаются, и всё это время Ксюша практически каждый раз стоит у двери и ждёт, потому что сразу Полина никогда не открывает. Конечно, за исключением тех случаев, когда дома Валентина, Полинина мать.

Рядом со звонком — номер квартиры на сине-зелёной грязной стене. Чувствуя себя идиоткой, Ксюша осторожно нажала на кнопку. “Вы сильнее нажимайте, он иногда не работает”, — вспомнились слова Валентины, и она снова нажала. Непонятно, почему Валентина сказала, что не работает “иногда”. Выглядит так, что никогда не работает. Или Полина слышит и специально не открывает. Впрочем, очевидно, что здесь дело не в сломанном замке.

Ксюша постучала в дверь. Залаял Гарик, голосистый рыжий папильон с огромными ушами. Забавное название у этой необычной породы — с французского “бабочка”, которую напоминают высоко посаженные размашистые уши. Но, сколько Ксюша ни приглядывалась к Гарику, никакую бабочку у него на голове она найти не могла. Во-первых, уши у него были неровными, а, во-вторых, чересчур волосатыми. Будто бы бабочка потерялась в траве.

 Там, за дверью, тамбур на несколько квартир. Слышит ли Полина? Гарик-то уже давно всё понял и заливается у порога. Как минимум его она слышит.

Ксюша снова постучала. Ответа не было. От Гарика был, но Гарик, к сожалению, не откроет дверь…

Полина ведь нажала на кнопку домофона, когда Ксюша заходила в подъезд. Неужели ей не очевидно, что нужно открывать все двери сразу, чтобы преподаватель не ждал на этаже? Ведь Ксюша всё-таки преподаватель…

Странное чувство. После Полины нужно не опоздать к репетитору по французскому, а она стоит здесь и теряет время. И всё равно не хочется злиться: кажется, что для злости недостаточно причин. Но, может быть, если бы Ксюша злилась, Полина бы так себя не вела. И вот само понимание этого и обижает, и раздражает, — всё сразу… Ксюша нервно теребила шарф.

Прошло ещё пару минут. Снег таял на меховом воротнике и дрожал на шарфе крошечными каплями. Надо что-то делать. Звонить по телефону? Не хочется, но что уж теперь. Ксюша набрала номер. Долгие гудки и, наконец, автоответчик. Мда. И что теперь? Валентине писать?

Неожиданно за дверью раздались торопливые лёгкие шаги, а потом — ну наконец-то! — заскрежетал замок. Тяжёлая дверь открылась, и Ксюша увидела Полину с Гариком на руках. Надо что-то сказать: снова попросить, чтобы такого больше не повторялось.

— Здравствуйте! — Полина умела улыбаться так, что сложно было считать, действительно она к тебе хорошо расположена или только изображает приветливость. Вежлива и равнодушна одновременно.

И вот оно — Ксюша почувствовала хорошо знакомый страх. Негодование столкнулось с нежеланием прозвучать слишком резко, задеть девочку. И стало страшно: из-за этой внутренней борьбы трудно вести себя как-то однозначно. Ксюша чуть сгорбилась, подалась вперёд плечами и опустила голову, устремив взгляд на свои сапоги. Нужно было не наследить.

— Полина… — отряхивая воротник, она зашла в квартиру, — ты опять очень долго не открывала. Почему?

— Я сначала не знала, поднялись вы или нет. А потом ключи искала. Извините.

— Я же всегда прихожу к четырём часам. Ключи можно готовить заранее, — Ксюшин голос зазвучал совсем не навязчиво, как если бы её нисколько не потревожило стояние под дверью. Ни раздражения в нём, ни обиды.

— Ой, вы знаете, их Гарик стащил, — Полина, словно не догадываясь, что репетитор недовольна, взахлёб затараторила весёлым голосом. — Они у меня лежали в шапке на стуле, вот здесь, — я бы сразу открыла. А Гарик всё время вещи крадёт: то носки, то перчатки, то даже ботинки иногда… И тут я шапку забыла повесить, а он её стырил, и ключи под стул упали. Да? — Полина щёлкнула собаку по носу и усмехнулась. — Стырил ты? Да?

Удивительно было на неё смотреть. Ксюша всегда была невысокая, а Полина — ещё ниже, чем Ксюша в её возрасте. Сколько ей? Лет двенадцать. А в лице уже что-то взрослое, женское.

Какая-то взрослая хитрость и обходительность.

Мешковатые штаны, розовая маечка на Полине. Щёлкает маленькими пальчиками Гарику по носу, улыбается. Она же посмотрела на Ксюшу и поняла её напряжённость и задумчивость. Но одновременно как будто не поняла.

— Полина, у нас уже который раз так. Я и на прошлой неделе тебя тоже просила открывать дверь сразу, как только я прихожу, — Ксюша словила себя на том, что смотрит не на Полину, а по сторонам, потому что так удобнее: она ведь раздевается, вешает пальто. А нужно смотреть в упор…

— Да, я поняла. Извините, пожалуйста.

— Ты, тем более, слышишь звонок домофона. Если я зашла в подъезд, значит, скоро поднимусь, — Ксюша устремила взгляд на ученицу.

— Ой, у нас иногда очень долго нужно ждать лифт…

— Но ведь ты не знаешь, как долго я буду его ждать…

Полина кивнула и юркнула в свою комнату. Ксюша вздохнула. Вот и сказано всё, что думалось там, за порогом квартиры. Но грустно, что так и не получилось заявить прямо, открыто: стоять и ждать под дверью просто неприятно. Ей это не нравится, возмущает, что Полина допускает такое. И Ксюша вроде не скрывала своих мыслей, сама завела разговор, но главного не открыла.

 Может, конечно, лучше что-то недовыразить, где-то промолчать, чем накричать и, не дай Бог, нагрубить. Где она — грань между открытым раздражением и непозволительной грубостью? Непонятно. Настолько непонятно, что даже раздражаться страшно. Но не может же Ксюша не реагировать на происходящее.

Зазвонил телефон.

Валентина чего-то хочет. Маленькая пуля страха просвистела в груди. Она никогда не звонила во время уроков. Какая-то ошибка?

— Ксения! — Валентина заговорила быстро, но как будто спокойно и достаточно вежливо. — У Полины опять несколько двоек на этой неделе. И на прошлой тоже два, и тройка ещё, она перед праздниками нахватала. Они контрольную писали. Поговорите с ней, разберитесь, пожалуйста. Почему такие результаты?

Ксюша глянула на Полину. Полина вся сжалась, и — бывает же такое — черты лица за эти считанные секунды телефонного разговора будто бы обострились. Глаза по-детски широко распахнулись и уставились в стену. Вот теперь хорошо видно, что Полине — только двенадцать.

— Поговорю, конечно.

— Она измотала меня. Я её всю осень стыдила. Как пошло у нас с русским непонятно куда, так и идёт, — Валентина неожиданно распалилась; злость, очевидно, сильная и давняя, даже не пыталась скрываться в её низком глубоком голосе. — Это вот, я рассказывала Вам уже, в конце пятого класса человек просто — ну совсем распустился! — голос Валентины неожиданно прыгнул на слове “совсем”, как на батуте.  — И раньше-то выходило не очень, но там, в началке, Полина хоть как-то справлялась. Может, она учительницу больше боялась. Учительница у них была строгая, требовала много. С такой проще заниматься, чем не заниматься… А потом новая пришла, добрая слишком. И понесло нас. Ничего нам уже не надо… При этом проверочных мы боимся, потому что двойки без конца. Ну Вы сами видите… Я уже в журнал смотреть не хочу: меня заранее трясти начинает…

Ксюша не знала, что ответить. Впрочем, было ясно, что ответа от неё и не ждут. Иногда по одним интонациям многое можно сказать. Валентина отрывисто и решительно рубила разговор восходящими: уверенно, твёрдо, вверх — без вопросов к самой Ксюше, как к преподавателю, без желания знать, как ей видится ситуация.

— Вы у нас ведь сейчас? — спросила Валентина.

— Да.

— Ну вот давайте. Вы темы, по которым двойки, посмотрите, пожалуйста. У меня есть одна из работ, которые им давали, — сами задания. Я Вам только что прислала. Прорешайте с ней, пусть разберётся. Может, потом перепишет.

— Хорошо, конечно.

— Всё, не мешаю! До свидания!

— До свидания…

Валентина отключилась. Ксюша отложила телефон и повернулась к Полине. Та уже давно отвела взгляд — боится. Но голова её подрагивала: то тянулась в сторону Ксюши, то снова склонялась низко над столом. И по правому плечу, неестественно заведённому назад, и по левому, выкрученному в сторону Ксюшиного кресла, и даже по тому, как крепко Полина сжимала собственный локоть, было очевидно, что девочка внимательно следит за Ксюшей. Следит, как она воспринимает слова мамы, как реагирует?..

Как знакомо! Ксюша хорошо помнила этот страх. Вот сидит Полина — ссутулилась, обхватила себя руками, дышит одним ртом, — слушает. Слушает, как мать Ксюше, — чужому человеку, пусть и репетитору, —изливает проблему. А как изливает? Злость да раздражённое разочарование.

Ксюша глянула в лицо Полине. Моргающие глаза, опущенные уголки губ. Что Полина? Полине страшно.

Валентину можно понять. Она злится, потому что не знает, что делать. А ещё потому что ей кажется, что Полине всё равно. Ксюша усмехнулась. Знакомо, очень знакомо.

У Полины короткие волосы и пухлые щёки. Чем она отличается от Ксюши, когда та была подростком?

Тем, что занимаются они русским, а не математикой. Хотя Валентина говорила, что у Полины и по математике репетитор есть. И тем, что волосы Полине всё-таки разрешили подстричь.

*

Линейка со всего размаху налетела на кухонный стол и сломалась надвое.

— Ты что, тупая?! Как можно было ошибиться вот здесь?! Вот здесь, а?

Даже бабушка, со всей силы ударившая Ксюшиной линейкой по столу, вздрогнула, когда одна из частей отлетела на пол.

— Я понимаю, что алгебра не для всех. Но с этим уравнением даже семилетка бездарный справился бы! Ты вообще думаешь головой или нет? А?…

Ксюша, понурившись, щурилась вниз, на свои руки. Они лежали на коленях.

— Слава Богу, я отказываюсь от вашего класса! Хоть не смотреть на тебя, бестолочь, на уроках больше! Мне интересно заниматься с умными людьми, а не такими, как ты! Мало того, что класс, — она несколько раз постучала кулаком по стоящему рядом шкафу, — во! Так ещё и на тебя смотреть! На то, как ты унижаешь меня постоянно!

— Как я тебя унижаю? — прошептала Ксюша.

— Как унижаешь? — бабушка нависла над ней и зачем-то схватила её за плечо. — Ты что, и тут не понимаешь? Нет?… — Ксюша отпрянула.

— Я не унижаю тебя…

— Нет, унижаешь! Опускаешь! Слышишь? — бабушка кивала после каждого слова, будто бы это могло убедить Ксюшу, что она, бессовестная, и правда опускает её перед классом.

— Как?…

Ксюша запрещала себе плакать. Не плакать, чтобы хотя бы казаться сильной — это в ссорах с бабушкой было единственной мерой противостояния.

— А я тебе скажу! Скажу, дорогая моя! Ты считаешь, что эта вот сегодняшняя история у доски, когда ты таблицу умножения, — в восьмом классе, таблицу умножения! … — бабушка задохнулась от своей тяжёлой злобы, которой она будто бы даже упивалась. — Когда ты забыла её! Это не унижение для меня? Это не насмешка над моим трудом?

— Я уже извинялась…

— А мне не нужны твои извинения! Не нужны! Зачем мне извинения дурочки, которая не может даже семь на девять умножить? Человека можно простить, когда уважаешь его! Когда есть, ради чего прощать!

Это было уже слишком. Быстрая слеза протекла по Ксюшиной щеке. Бабушка —как некстати! — замолчала и уставилась на неё, ожидая, что она продолжит разговор. Но Ксюша молчала. Если бы она заговорила, она бы зарыдала навзрыд.

— В общем, хватит. Мне надоело смотреть на твой позор, — голос бабушки стал спокойнее и жёстче. Скоро конец четверти. Да и четверть — чёрт с ней. Тут уже просто даже вопрос принципа.

Ксюша подняла испуганные глаза на бабушку, ожидая решения, которое она, видимо, только что приняла. Или не только что, кто её знает.

— У меня есть подруга, тоже преподаватель математики. Она в пятьдесят четвёртой школе работает. Будет к тебе приходить заниматься. Я её попрошу. Мы с ней уже разговаривали о тебе… — бабушка поджала губы, а потом вслед за ней и Ксюша спрятала верхнюю губку под более полной нижней: понятно, как они разговаривали. Жаловалась.

— Мне, конечно, тяжело просить другого учителя с тобой заниматься. Стыдно. Но… — она долго и весомо протянула эту “о”. — Я не справляюсь. Не справляюсь.

Ксюша, отвернувшись, смотрела на половинку линейки, валяющуюся на полу.

— Что ты молчишь?! — рявкнула бабушка.

— Хорошо, — пробормотала Ксюша. — Я не против.

— А ты и не можешь быть против. У тебя нет никакого права меня позорить.

— Я не позорю, я правда просто нервничала и забыла, …

— Не надо! — бабушка перебила её, выбросив руку вперёд, едва не ударив её по носу. И повторила чуть ли не по слогам:

— Не. На. До.

Кухня будто бы затуманилась: Ксюша смотрела по сторонам, и стулья, окно, картина на стене показались размытыми и посеревшими.

Через несколько дней Ксюша сидела на втором этаже в своей комнате и, понурившись, ждала Екатерину Андреевну. Учительница уже на семь минут опаздывала, что давало время пробежать глазами последнюю классную работу, чтобы не выглядеть “совсем уж дурачиной”. Бабушка настойчиво попросила открыть ещё и учебник, но что-то внутри Ксюши сопротивлялось тому, чтобы она открывала хоть что-нибудь.

Наконец-то звонок. Внизу засмеялись и заговорили неестественно весёлые и громкие голоса. Вот сейчас и придёт. Ксюша вжалась в кресло. Руки дрожат. Ксюша заметила и несильно ударила себя по ладоням: сначала правой левую, потом — левой правую. Не помогло. Ксюша нервно дёрнулась и ударила сильнее.

Вот поднимается по лестнице… Бабушка что-то говорит ей вслед. И открывается дверь.

На пороге комнаты появилась невысокая, худая женщина лет шестидесяти-шестидесяти пяти.

— Здравствуйте… — Ксюша поспешила встать и заговорить первой.

— Здравствуй, Ксюша! Очень приятно познакомиться! — Екатерина Андреевна оглядела её с головы до ног. — Да, ты похожа на Иру. Или, — так точнее будет, похожа ты на свою маму, а вот твоя мама — копия Иры.

Ксюша совсем не ожидала, что репетитора при общении с ней может интересовать что-то кроме алгебры. Тем более, мама. Боже, откуда она её знает? И ещё так хорошо, что может сравнивать, кто там на кого похож…

— Ну… — промямлила она, — наверное…

— Абсолютно точно, — покачала головой Екатерина Андреевна.

— А откуда Вы знаете маму?

— Так я раньше работала в школе, где она училась. И где ты сейчас учишься.

— Я не знала… — Ксюша немного разволновалась.

— Бабушка, наверное, не рассказывала тебе.

— Нет. А мама… она у Вас…

— Нет, не у меня. У нашей с Ирой коллеги. Но я иногда вела у их класса замены. Я её достаточно часто видела.

— Понятно.

— Да…

Они внимательно посмотрели друг на друга.

— Ну ладно, давай начнём. Бабушка рассказала о твоих проблемах, мне кажется, тебе в первую очередь…

— Извините, — Ксюша перебила её и тут же смутилась от своей бестактности. Она бросила на учительницу умоляющий извиняющийся взгляд.

— Что такое?

— Я правда знаю таблицу умножения, — Ксюша проговорила это быстро и твёрдо. — Я просто очень волновалась…

— А я не сомневаюсь, — уверенно кивнула Екатерина Андреевна, — я как раз хотела тебе сказать то же самое, что говорила Ире.. — она сделала небольшую паузу и задумчиво посмотрела на Ксюшу.

— Думаю, — наконец заключила она, — ты просто очень боишься ошибаться, и это тебе мешает выстраивать мыслительные цепочки при решении задач.

Ксюша удивлённо посмотрела на неё.

— Есть у тебя такое? — спросила Екатерина Андреевна.

— Я… не знаю…

— Ну мы сейчас посмотрим. Но я почти уверена, что есть. Мне бабушка много рассказывала… Давай-ка мы с тобой сейчас вместе порешаем. Ну-ка…

И Екатерина Андреевна усадила её за стол. Ксюша неожиданно почувствовала себя маленькой девочкой.

 — Так… — и Екатерина Андреевна положила перед ней два задания. — С какого ты хочешь начать?

— Ну… — Ксюша растерянно глядела на бумажку. — С первого.

— А почему не со второго? Кажется сложным?

— Ну да…

— А давай-ка вместе попробуем начать со второго. Я буду тебе подсказывать, если что. Но ты должна проговаривать мне каждую свою мысль. Вот прям каждую. Ты поняла?

— Да…

— Давай!

И они начали.

— Объясняй мне! — требовала Екатерина Андреевна, — вот представь, что я твоя ученица, и объясняй, как ты размышляешь. И не пиши ничего, пока не рассказала мне, что хочешь написать. Вот почему ты здесь поставила “3х”?

— Ну… — растерялась Ксюша, — мне трудно объяснить.

— Уж будь добра, постарайся.

— Ох… — Ксюша ещё больше терялась и водила плечами.

— Ну вот что, моя дорогая, — хлопнула в ладоши Екатерина Андреевна, когда они справились с обеими задачами. — Вот что я тебе скажу. Я совершенно убедилась в том, что говорила тебе в начале.

Ксюша взволнованно покосилась в её сторону, не решаясь смотреть открыто.

— Ты боишься ошибаться! И в этом всё дело. У тебя нет каких-то серьёзных проблем с пониманием самой темы. Я и удивилась, когда увидела тебя. Твоя бабушка мне говорила: “Тройки, двойки”, а я смотрю — стоит прилежная девочка, и сразу понятно, что неглупая. Ксюша! Математика — это наука о системе законов, которые все связаны между собой. Чтобы знать математику, нужно просто не бояться ходить по мостикам, которые между этими законами лежат. Правила ты в целом знаешь. Но ты, когда к мостику подходишь вместо того, чтобы по нему идти, боишься и прыгаешь в реку!  Понимаешь?

Ксюша нервно кивнула, не уверенная, что она понимает.

— Ты боишься, — продолжала настаивать Екатерина Андреевна, — что по мостику перейти не получится, переживаешь! Пытаешься как можно быстрее побежать хоть куда-нибудь: быстро начинаешь что-то писать, не подумав. И не видишь, как соединить несколько правил в систему, чтобы одно вытекало из другого. Посмотри, сколько мы сейчас сил потеряли только на том, чтобы уговорить тебя объяснять мне связи между действиями! А ведь ты же должна так объяснять не мне, а себе…

— Я не умею, — призналась Ксюша.

— Всё ты умеешь. Ты боишься, потому что тебе заведомо кажется, что скажешь неправильно. И хочется просто действовать наобум. Есть такое?

— Ну… да.

— Ну вот! Но ты сама посмотри. Вот из тех правил, которые попались в этой задаче, ты сколько знала?

Ксюша не решалась отвечать.

— Сколько? — повторила Екатерина Андреевна.

— Вроде, многие знала.

— Ты их все знала. Я только в одном месте тебе подсказала. Ты мне их все проговорила: и как они звучат, и о чём они, так что… — репетитор покачала головой. — Проблема не в твоих знаниях, Ксюша. Проблема в том, что ты боишься их использовать. Наверняка, есть какие-то вещи, которые ты подзабыла или недопоняла, но они только усугубляют ситуацию. Они не причина. Ясно?

— Да…

— Ничего, мы с тобой поработаем, и ты научишься. Главное — не бойся.

Через пятнадцать минут они закончили, и Екатерина Андреевна ушла. Бабушка позвала её вниз пить чай. Ксюша смотрела на листики с решёнными задачами и смутно чувствовала: что-то в ней перевернулось.

*

— Ну давай разбираться. Это по нашим темам двойки? Которые мы с тобой смотрели?

— Не только. Мы ещё новое прошли.

— Быстро вы идёте!

— Да! — Полина подняла глаза на Ксюшу и оживилась. — Я не понимаю, зачем столько проверочных давать. Нам только тему объяснят, и сразу же после — проверочная. Всегда так.

— Ясно. Ладно, сейчас я посмотрю, что у вас там было. Мне твоя мама прислала задания, которые вам нужно было сделать.

Ксюша достала ноутбук. Полина, крутя в руках карандаш, продолжала тараторить:

— И всегда попадается что-то, чего мы не проходили.

— На проверочных?

— Да. Я вчера минут пять думала над одним таким заданием, а потом по нему же другая девочка задала вопрос, и вот тогда учитель объяснила.

— Это какое задание? Оно есть в этом файле?

Ксюша показала девочке только что загрузившуюся проверочную.

— Да, да, это она! — у Полины, которой явно хотелось пожаловаться, сверкнули глаза. — Да, она. Вот… Пролистайте вниз, пожалуйста. Вот, видите? Нам не объясняли такого никогда, а она дала.

Ксюша вгляделась и удивлённо подняла брови.

— Почему не объясняли? Она посмотрела на Полину.

Та испуганно закрутила головой.

— Не проходили мы.

— Так здесь не нужно ничего дополнительно проходить. То, что нужно знать, чтобы решить, ты точно знаешь — мы с тобой в прошлый раз это обсуждали. Ты мне легко похожие задания делала. А в этом просто нужно найти слово в тексте, подставить и выбрать окончание. Одно вывести из другого, и всё.

Полина пожала плечами. Ксюша вздохнула и снова уставилась в файл с работой.

— А где здесь вообще новое? — прищурившись, она пробегала глазами сразу все номера вопросов. — Пока не вижу.

— Там в самом низу, последнее.

— Так это вообще из начальной школы. Это не новая тема.

— Ну мы её сейчас снова проходим… Как повторение изученного. Но я опоздала на урок, когда она объясняла.

— Ну хорошо. Даже если ты опоздала, и сама тоже уже не всё помнишь… Смотри, тут же очень многое можно было вытащить из самого текста. Вот у тебя в задании слово, в котором буква пропущена. И вот то же самое слово у тебя в тексте. Полностью написанное. Тебе просто форму изменить было нужно.

— Я не заметила.

— А почему? Текст ведь очень маленький.

— Да я не успела! Она всего пятнадцать минут на проверочную дала. Я всё время не успеваю, — Полина говорила почти обиженно.

— Ладно. Давай так. Сейчас ты при мне заново решаешь эту проверочную, но другой вариант. И подробно всё проговариваешь вслух. Чтобы я понимала, как ты думаешь. Хорошо?

Полина энтузиазма не выразила.

— Я тебе пока не подсказываю, но внимательно тебя слушаю. Даю тебе… Ну пусть будет двадцать пять минут. Десять минут на пояснения мне ответов. Правильные выделяй зелёным.

Уважала ли Полина Ксюшу? Трудно сказать. Она никогда не сопротивлялась Ксюшиным требованиям. По крайней мере, открыто не сопротивлялась. Зато часто делала всё как-то по-своему. Вот она уткнулась в ноутбук. Конечно, ни слова ещё не сказала, хотя сделала уже два номера — один неправильно. А Ксюша просила — объяснять свои действия вслух.

Вот она сидит и переводит мышку с одного пункта на другой. И молчит, молчит  упрямо!

— Чего ты мечешься? Расскажи, между чем выбираешь и почему.

— Я не знаю, второй вариант или третий.

— А как вышло, что ты выбираешь именно между ними?

— Ну… Первый точно не подходит.

— А почему?!

Полина нервничала и напрягалась.

Дело продвигалось медленно. У Полины будто бы не менялось выражение лица, но Ксюша смотрела на неё и замечала, что глаза у девочки стали влажными, а щеки как-то странно надулись. Она постоянно ошибалась, часто меняла ответы и почти ничего не говорила сама — приходилось спрашивать и требовать подробностей. В конце концов зазвонил таймер. Они даже не дорешали до конца.

—Да, — вздохнула Ксюша, заново пробегая глазами задания и ответы Полины, — придётся нам подходить к этому с другой стороны. Я подумаю, как. Самое главное, ты же знаешь тему. Ты же… — она глянула на ученицу и осеклась. Полина беззвучно плакала и быстро утирала слёзы кулаками.

— Ты чего? — почти что испуганно воскликнула Ксюша. Та помотала головой. — Полина…

Что было делать? Полина сидела, скрючившись над столом, стараясь не смотреть по сторонам. На стол и на колени падали маленькие, тихие слёзы.

— Это всего лишь проверочная. И даже плохой оценки не будет, — Ксюша положила руку Полине на плечо, — она не стоит того, чтобы из-за неё плакать.

— У меня всегда так.

— Всегда плачешь?

— Нет… — пролепетала Полина, — не получается.

— Иногда же получается…

Полина криво махнула рукой куда-то в сторону.

— Я верю, что у тебя со временем всё получится. Ты умная. Слышишь?

Нужно было помочь девочке. А как?

Ксюша вздрогнула. Если бы ей в тринадцать лет кто-то сказал, что нечего плакать из-за математики, она просто бы больше не заплакала при этом человеке. Но не перестала бы переживать всё то, что переживала. Так зачем она говорит Полине не плакать?

— Мы сейчас с тобой всё разберём, и ты всё поймёшь, со всем разберёшься. И школьный вариант посмотрим.

Полина достала из шкафа салфетку и высморкалась.

— Ты готова разобраться? — Ксюша почувствовала, что почти давит ей на плечо. Полина не отвечала.

Неожиданно Ксюша поняла, что нет больше сил ни уговаривать её, ни успокаивать. Ей хотелось помочь Полине — по-человечески помочь, вывести её из замкнутого круга. Когда-то Екатерина Андреевна сумела вывести её. Но в том и дело — чтобы помочь, нужно воспринимать Полину не как обычную ученицу, не как двоечницу, которая не может вспомнить пройденные правила. Нужно смотреть на неё как на человека, который не может разобраться в первую очередь в себе. И пытаться помочь.

— Знаешь, — сказала Ксюша тихо и твёрдо, убрав руку с её плеча, — я тебя понимаю. У меня было такое.

Полина шмыгнула носом.

— С математикой. У меня не получались даже простые вещи. Я на одну математику теряла больше сил, чем на все остальные предметы вместе взятые. Когда начинались каникулы, я радовалась по большей части тому, что математики какое-то время не будет…

— Я тоже не люблю математику, — пробормотала Полина.

— А в том и дело. Не нужно так говорить.

Ксюша заметила, что Полина, не соглашаясь, скривила губы, и ещё с большей настойчивостью продолжила:

— Мне потом, слава Богу, объяснили. Я всё время думала, что у меня не просто так не получается. Что математика — не самый приятный предмет, а мне просто не дано. Я всё время на этом сосредотачивалась. Когда нужно было решать, я нервничала и напрягалась, а не решала. Я только и делала, что напрягалась, уставала, а потом отдыхала от своей усталости. Вот как ты сейчас…. Я ведь по алгебре и геометрии в итоге пятёрки были… — Ксюша вздохнула, вспоминая. — Для тебя русский — источник проблем, снова повернулась она к Полине. Ты, на самом деле, сама не даёшь себе времени по-настоящему задуматься, как прийти к ответу.   

Полина смотрела в сторону, но Ксюша знала, что она её слушает.

— Вот ты сейчас решала другой вариант проверочной. Мы же даже не в классе, я не поставлю тебе два, последствий не будет. Почему ты так напрягалась, когда делала задания, почему боялась спокойно над ними посидеть и подумать?

— Времени… всё равно мало, — выдохнула Полина.

— Ну и что? Сделали бы не всё.

— В школе так будет нельзя…

— Но тебе нужно научиться думать, не напрягаясь ни из-за чего. Ни из-за времени, ни из-за того, кажется тебе задача сложной или нет.

Полина горько усмехнулась сквозь слёзы и отрицательно покачала головой.

— Мне так нельзя.

— Это почему?

— Потом поставят оценку.

— И что? У тебя и так двойки. Какую ещё оценку тебе могут поставить?

Полина снова усмехнулась.

— Мама не даст.

Ксюша глянула на её маленькую ссутулившуюся фигурку. Полина подогнула одно колено под себя и теребила носок.

— Я понимаю, — тихо сказала Ксюша, — я правда понимаю.

— Мама сказала, что, если я получу три в четверти хотя бы по одному предмету, я не поеду летом в лагерь.

— А как у тебя с другими предметами?

— Не очень, — вздохнула Полина. — У меня может быть три по математике и по английскому тоже… Может, ещё по географии, но тут вряд ли. Хотя я её тоже терпеть не могу…

— Вот что, — Ксюша снова осторожно взяла её за плечо, — когда ты перестанешь мешать себе думать, твои оценки сами по себе станут лучше. Напряжение — это не способ сделать лучше, не способ получить более высокую оценку, ну правда…

— Не знаю, — Полина горько засмеялась и закачала головой, — не знаю…

— Я постараюсь со временем это показать тебе, — Ксюша тоже тяжело вздохнула. — Главное, чтобы ты сама была готова увидеть. Мне очень хочется, чтобы у тебя всё стало хорошо.

— Да, — Полина махнула рукой, — не переживайте. Я привыкла. Так всегда. Всё в порядке.

Ксюша смотрела на неё и невольно кусала губу. Она хорошо знала эту привычку. 

*

Сначала были долгие гудки, а потом дед всё-таки взял трубку.

— Как у тебя дела? — Ксюша, опаздывая к репетитору по французскому, почти что бежала по дороге к метро.

—  Пойдёт.

— У тебя всегда “пойдёт”… Расскажи про здоровье.

— А что рассказывать? Согласно возрасту.

— Да Боже мой, дед! — Ксюша досадливо хлопнула себя по ноге. Каждое слово из него вытаскивать нужно! — Как твоё давление? Пришли результаты обследования?

— Пришли.

— И что?

— Ничего. Врач назначил лекарства.

— А что он сказал-то?

— Стеноз у меня.

— Стеноз?… — Ксюша встала как вкопанная посреди улицы. — Это что?

— Проблема с артериями.

— Да ты что… — Ксюша выдохнула в трубку и от волнения стала теребить волосы свободной рукой. — Это очень опасно?

— Ну в моём случае не очень, — дед звучал спокойно, — там начальная стадия, если следить… Всё равно от чего-нибудь скоро помру.

— Прекрати ты так говорить! Тебе ещё восьмидесяти нет даже!

— А ты считаешь, мне мало? До восьмидесяти люди не умирают?

— Да не считаю я ничего! Но, если стадия ранняя, можно надеяться, что ещё долго всё будет хорошо.

— Хорошо уже не будет. Живой пока, и ладно.

Ксюша добежала до метро и глянула на часы. Может, всё-таки успеет к репетитору, но прямо впритык. Но… с дедом нужно договорить. А у неё в подземке часто связь пропадает… Она устало опустилась на лавку, часто дыша ртом после бега.

— Дед, — проговорила она, — давай я тебе денег вышлю на новые лекарства.

— Ничего мне не присылай! Ты мне и так оставила десять тысяч, когда приезжала. Я тебе говорил, не нужно.

— Почему ты не хочешь?

— Ксюша, у меня всего хватает! Всё! Давай, пожалуйста. Мне пора идти.

— Куда?

— По делам.

— Ясно, — грустно усмехнулась Ксюша. — Ну ладно. Мне тоже пора.

— У тебя всё хорошо?

— Да.

— Хорошо. Давай.

— Пока…

— Пока.

Дед положил трубку. Ксюша вздохнула и тяжело поднялась со скамейки.

*

Кухня была самой обычной. Наталья Александровна, Ксюшин репетитор по французскому, задержалась в коридоре. Даже и не скажешь, что она здесь с учениками занимается. Небольшой прямоугольный стол, стулья, холодильник. Никаких шкафов с книгами или учебниками, тетрадей или листов с заданиями, ручек и карандашей — ничего. Чайник вон кипит.

Ксюша толкнула дверь, чтобы пройти, дверь неожиданно сильно дёрнулась и хлопнула по спинке стула.

“Боже!”

Ксюша поморщилась. Посмотрела на стул, и какая-то страшная растерянность заставила податься вперёд от ужаса: по коричневому левому ободку спинки тянется корявая жёлтая линия — поцарапала… 

Раздались быстрые, твёрдые шаги: Наталья Александровна появилась из коридора.

— Всё в порядке?

— Я… Извините, пожалуйста!

Ксюша вздрогнула от стыда и от того, насколько сильно ногти впились в ладонь.

— Что?

Она неловко дёрнула подбородком в сторону стула.

— Вы обо что-то ударились?

— Нет… Не я… Я спинку ударила дверью.

— Вы про ту спинку?

— Да…

— Это не Вы. Мебель старая, это давно так. Вон на том стуле ещё больше краска отлупилась, видите?

— А… Хорошо. Извините ещё раз… Я сильно надавила на дверь. — Ксюша смотрела вниз, чтобы было непонятно, что она хочет расплакаться.

— Всё в порядке. Садитесь.

На холодильнике висит фотография девочки лет четырнадцати. Ксюша прищурилась: чем-то похожа на неё семь-восемь лет назад… Господи…

 Наталья Александровна вскинула голову, настойчиво сказала:

— Так, Ксения, давайте начнём.

Светлые волосы прячут левую часть большого лба. “Серые какие-то”, — Ксюша напряглась и укусила нижнюю губу.

 — Давайте.

Наталья Александровна резко положила на стол папку, Ксюша напряглась ещё больше: в папке, скорее всего, какой-нибудь проверочный тест. Господи, лишь бы снова не опозориться.

И правда, Наталья Александровна достала какие-то бумажки.

— Мы с Вами сейчас будем вместе делать задания. Вернее, давайте так: Вы делаете и говорите мне, как Вы думаете, стараетесь объяснять ход ваших мыслей настолько подробно, насколько это возможно.

Ксюша попыталась согласиться: голова чуть-чуть дёрнулась вниз, утонув в складках тёплого бежевого шарфа. Так она его и не сняла.

— Что с Вами? Вы что, волнуетесь?

Ксюша дёрнула теперь не только головой, но и плечами, краем глаза посмотрела на репетитора.

— Нет.

— Ну как это? Вы волнуетесь. Стесняетесь. Зачем?

Ну и дамочка!

— Не стесняюсь, — пробормотала Ксюша.

— Ну, хорошо. Вы, пожалуйста, сейчас, когда начнём, говорите громче, чтобы я хорошо Вас слышала. Кстати, а зачем Вам вообще французский?

Ксюша удивлённо посмотрела на Наталью Александровну. Ну и странная она! В первом же разговоре в душу лезет. Не похожа на тех репетиторов, что были у неё раньше. Правда, в последний раз Ксюша занималась с кем-то так давно: лет десять назад… 

—  Вы сейчас в аспирантуре, так? Так… Французский, я правильно помню, с начала учёбы в университете изучаете? А потом был перерыв в несколько лет? Вы мне по телефону говорили.

Ксюша, зажимаясь, не смогла кивнуть: только приопустила и подняла лоб.

— А как Вы планируете использовать язык?

— Наверное, статьи писать по французской литературе… Пока не знаю.

— А почему выбрали именно французский? И первый язык у Вас английский, да?

Наталья Александровна сидит с левой стороны стола, смотрит на неё, вглядывается в лицо. А что, если она рассматривает синяки под глазами и шелушащуюся на носу кожу? По спине побежал холодок, Ксюша вздрогнула и опустила голову.

 — Да. 

— А почему стали изучать второй язык? — Наталья Александровна всё так же пристально изучала Ксюшино лицо — дай бог, чтобы не синяки! 

— Мне посоветовали. Семья. И в университете как раз нужно было выбирать курсы по второму языку.

 —  А родители у Вас тоже лингвисты?…

 — Не родители. Бабушка… Нет, она была математиком.

Наталья Александровна посмотрела на вывернутые вперёд Ксюшины плечи, на маленький подбородок, который снова нырнул в шарф. Ксюша даже как будто немного зажмурилась: она ждала, что ответит репетитор.

— Хорошо… Это она Вам посоветовала учить французский?

— Она… — Плечи поднялись и опустились. — Мама тоже технический вуз закончила, но она… В лаборатории раньше работала… А сейчас…

Ксюша почувствовала, как нижняя челюсть непроизвольно уходит назад. Вот задумалась, сосредоточилась на том, что не знает место работы мамы, и это сразу же отразилось на лице! Бабушка ещё в детстве говорила: “Рожа как телевизор!” Потому что и правда все мысли, как новости, через мимику всем окружающим сообщаются. А зачем?

Насколько стыдно быть не в курсе, где работает твоя родная мать? А если вы с ней почти не общаетесь?… Наталья Александровна, наверное, обратила на челюсть внимание… Надо попытаться сделать нормальное выражение лица. Почему так часто выходит, что выглядишь глупо?!

 — Ну понятно. А всё-таки… Почему Вы решили второй язык довести до ума? Вы говорите, Вам нужно свободное владение французским. А для чего?… Это ведь непростая задача, сами понимаете. Если у вас сейчас средний уровень… Я правильно помню, Вы мне говорили?..

— Наверное…

— Ну, скорее всего, судя по тому, что Вы мне по телефону рассказали, средний. Мы сейчас посмотрим, конечно. Понимаете, язык Вы изучаете уже много лет. И цель у Вас довольно серьёзная, а я так и не поняла, ради чего Вы её себе поставили. Вашу мотивацию пока не поняла.

Ксюша уже забыла про синяки. Наталья Александровна смотрела ясным и решительным взглядом. Как настаивает! Какое ей дело до её мотивации? Много заниматься Ксюша готова. Какая бы ни была мотивация, важнее ведь уровень языка! Хотя, конечно, правильно она настаивает, правильно чувствует. Ксюша и сама себя спрашивала, зачем ей французский, и не знала. Но почему это плохо? Учит и ладно, потом будет видно, зачем.

 — Да я с детства хотела как минимум два языка знать свободно.

 — Именно два?

 — Ну, как минимум.

 — Интересная мечта. Это Вы прочитали что-то? Почему Вас потянуло?

 — Не знаю. Просто хотела быть… приспособленной.

— То есть? К чему приспособленной — Наталья Александровна морщит большой лоб.

— Ну, к жизни…Когда очень хорошо знаешь два языка, возможностей больше, чем у большинства людей.  — Ксюша уже пожалела, что ляпнула это дурацкое “приспособленной”.

— С чего Вы взяли, что больше?

— Не знаю…

Наталья Александровна молчит и вздыхает.

Разве это не так?

— Вы ребёнком размышляли, как приспособиться ко взрослой жизни и насколько Вам в этом будут полезны языки? — Ксюша вздрогнула от нескрываемой саркастичности в её голосе. — Я Вас спросила, почему Вы в детстве поставили себе такую задачу, — обязательно выучить два языка? Что на Вас повлияло?

— Просто хотела учить их…

— А сами языки Вам в детстве нравились? Учить их?

— В детстве я только английский учила.

— Хорошо, английский нравился?

— Да…

Тонкие коричневые брови Натальи Александровны поползли вверх.

— А домашние… Ваша бабушка… поддерживала Вас? Она Вам что говорила?

— Ну, что нужно учиться. Она тоже считала, что нужно хорошо знать несколько иностранных языков. Что иначе тяжело будет.

— Даже несколько, а то будет тяжело… — многозначительно повторила Наталья Александровна, и Ксюша, отчаянно пытающаяся понять, к чему клонит репетитор, почувствовала себя дурочкой. Она никак не могла справиться со своей растерянностью. Какая вообще разница, чего там она хотела тогда, много лет назад? В детстве со многим так — делаешь и не знаешь, почему; просто делаешь, и всё. Видимо, здесь нужен ответ на какой-то другой вопрос, который Наталья Александровна не задала прямо. Она намекала на что-то, а на что?  Что Ксюше на самом деле не хотелось заниматься языками? Так ей ведь хотелось.

Ксюша нервно уставилась в листок с заданиями на столе перед ней, думая, конечно, не о заданиях. Она старалась за считанные секунды совершить огромный мыслительный прыжок, который, видимо, нужно было сделать раньше. Зачем вообще эти распросы?

Наталья Александровна будто не замечала её беспокойства.

— То есть, Вас убедили, что обязательно нужно выучить два языка?

— Почему убедили? Я и сама так тоже думала… И лингвистику выбрала сама…

— Понятно.

— Бабушка сначала хотела, чтобы я пошла в математический, как она. Но у меня не было способностей. И я поэтому решила даже не пробовать туда.

— А с чего Вы решили, что у вас не было способностей?

— Ну как, с чего?… Ксюша настолько удивилась, что не побоялась взглянуть Наталье Александровне в лицо. — Я же помню… У меня не получалось.

— И что? У Вас и с французским, наверное, не всё получается. Вы же не считаете, что у Вас нет способностей.

— Ну, там по-другому всё было, — Ксюша вспомнила и сама себе улыбнулась. — Там было без шансов.

— Ну ладно, я Вас услышала. То есть, Вы учили и продолжаете учить французский для того, чтобы хорошо его знать и потом как-то использовать в работе, правильно? Как, Вы пока не знаете. И надеетесь, что он Вам пригодится?…

 Тяжело было переносить взгляд Натальи Александровны, тёплый и холодный одновременно. Ксюша поёжилась.

 — Что Вы будете более приспособленной к жизни?..

— Ну в чём-то да. Лингвистика — это просто моя специальность…

Она не знала, что ещё сказать.

— Хорошо. Поговорим тогда ближе к лету: через какое-то время, я думаю, мне уже будет понятно больше.

— Хорошо…

 Странное чувство: вроде, на все эти вопросы нет и не может быть правильных ответов, а путаешься, смущаешься, и так стыдно, будто бы ни на один как следует не ответила. Нужно бы уверенно рассказывать о своих планах — что может быть проще? А она сидит, разиня какая-то! Мучается чего-то! 

— Ну давайте, приступаем. С других заданий лучше начните, — Наталья Александровна вытащила листочек, лежащий в самом низу стопки. 

Ксюша крутила в руках ручку и смотрела на новые упражнения. Грустная мысль появилась в голове и сразу же забылась. Ксюша подумала, что, хотя её французский далёк от совершенства, она уверена, что сделает большую часть заданий. А вот в том, что это ей когда-нибудь пригодится, действительно не уверена.

*

 Тима смотрит внимательно и даже испуганно как будто. Что у него за глаза? Красивые глаза!

Волнующиеся и отстранённые. Взгляд, в котором несколько слоёв. Сверху — суетливая, настороженная пристальность. Это потому, что перед ним снова сидит она, Ксюша. В самой глубине взгляда считывается усталость — Ксюша хорошо знала эту усталость. Тима ещё на четвёртом курсе, когда они только начали встречаться, пугал своей способностью отгораживаться от всего, что надоедает. Надоедало ему много всего, и это его самого же изматывало. Было дело: он несколько месяцев не отвечал своей научнице, когда писал диплом. Как она потом рвала и метала!

Ксюша снова глянула Тиме прямо в глаза. Между волнением и усталостью ещё один слой — в середине. Ни она, ни, возможно, сам Тима не знали, что там.

— Как твоя собака?

Странное имя у этой собаки — Есаул. Когда он прыгал на неё, лапы почти что касались плеч. Ксюша любила трепать его рыжие, чуть выступающие скулы. Пёсьи скулы.

Тима пожал плечами.

— Да нормально. Он недавно болел. Мать к ветеринару с ним бегала, вся извелась.

Ксюша представила, как Есаул, захлёбываясь в лае и подпрыгивая, бежит впереди Тиминой мамы, которой он, пожалуй, по пояс. Ксюше тоже был по пояс. Тётя Вера выше ростом, но несильно.

Стало смешно.

Вспомнилась песенка, которую любит дедушка: “Есаул, Есаул, что ж ты бросил коня?”…

Этот бы не бросил. Этот бы запрыгнул на коня. Если бы не испугался его.

— А что с ним случилось?

— Да я сам не понял. Там больше мать нервничала, чем он болел.

— Сейчас всё в порядке?

— Ну да.

— Хорошо… Я скучаю по нему.

— Скучаешь? — Тима удивился.

Вот что он удивляется? Он не знает, как ей нравился Есаул?

— Да. Помнишь, он тумбу погрыз, которую ты сделал?

— Помню, — Тима рассеянно улыбнулся. — А потом ещё тюбик от суперклея прогрыз.

Ксюша от неожиданного яркого воспоминания подалась вперёд и громко расхохоталась. Озорное веселье уже давно ни с того ни с сего родилось в ней, и с каждым вопросом, с каждым маленьким впечатлением то от Тимы, то от их разговора разрасталось всё больше.

Тима улыбнулся. Он был в чёрной толстовке, которую носил ещё в первые годы института. Он вообще постоянно её носил. Видимо, ничего не изменилось.

— Господи, бедная собака. Как я его уголь заставляла есть активированный… А он бегает и улыбается… — Ксюша не могла перестать смеяться и не могла не видеть, что Тиме это почему-то нравится. — Настоящий Есаул! Бегает, прыгает, падает, лежит… Потом снова подпрыгивает, бегает…

— Да, он тогда, конечно, дал нам прикурить.

— Дал… — Ксюша, устав смеяться, откинула голову назад. Она чувствовала, что Тима внимательно на неё смотрит и старалась не показать, что заметила. Для этого нужно было продолжать о чём-нибудь говорить.

— А как дела у Сони?

Если бы не Ксюшина необыкновенная весёлость, ей было бы тяжело спрашивать.

Соня. Что Соня? Соню, интересно, волновало, как у неё дела?

— Она на стажировке в Италии.

— О! В Италии?… — Ксюша настолько удивилась, что растерялась. — Она… выучила итальянский?

— У неё англоязычная программа.

— Ну… Молодец. А чем она там занимается? Ну, в смысле, программа её по какой специальности?

— Ну, вроде, по Сониной же. По той же, что и здесь.

— Тоже с преподаванием связана?

— Ну да. С чем-то таким. Там не совсем преподавание, там что-то смежное.

— А что?

Тима поморщился.

— Не помню. Соня, вроде, говорила, но я так и не понял до конца.

— Жаль…

Ксюша подняла взгляд: где-то глубоко в глазах Тимы как будто поднялась серая волна отстранённости. Он и раньше был не слишком заинтересован жизнью своей младшей сестры. Стало неприятно: Ксюша с Соней ни разу не общались после их с Тимой расставания, но Соня не перестала быть для неё дорогим человеком. А Тима не мог рассказать практически ничего и даже не понимал, почему это важно Ксюше.

— А когда она возвращается?

— Ну, она несколько месяцев назад уехала… Вроде, скоро.

Они выбрали хорошее кафе: полупиццерия, полуресторан. Официантки покачивали плечиками, когда ходили между красными диванами, и платья на них были такие же — ярко-красные, с белыми фартучками. Белые туфельки и белые воротнички.

Искусственно, но мило.

—  А я бы хотела выучить испанский, — вздохнула Ксюша. — Ты знаешь, я давно мечтаю. Недавно ходила на бесплатное пробное занятие на одних курсах, и мне прям понравилось…

— Знаешь, если честно, я правда не понимаю, для чего тебе столько всего. Французский, английский, ученики, ещё испанский начала учить. Работа эта твоя…

— Да где я начала, — Ксюша устало покачала головой. — Я сколько раз туда сходила? Один? И уже месяц, как думаю, продолжать, не продолжать…

— Ну и что? Потом вернёшься к нему, наверное.

— Посмотрим. Пока мне важнее французский. Хотя препод какая-то странная.

— Почему?

— Да как пристала с вопросами. С какой целью, говорит, учите язык?

— Ну, по-моему, нормальный вопрос, — Тима внимательно посмотрел на неё и нахмурил лоб.

— Ну а если я точно не знаю? Мне что, не учить его? — Ксюша подалась плечами вперёд и дёрнулась от лёгкого раздражения в собственном голосе.

— Да почему… Нет… Просто, мне кажется, вопрос нормальный. Если не знаешь, ну… Тоже хорошо, конечно.

Глаза у Тимы забегали. Ксюша усмехнулась. Столько времени прошло, а что-то в их мышлении осталось прежним, и она, как и прежде, не понимала, что. Когда они были вместе, Тима постоянно раздражал её, а потом боялся её раздражения. Ксюша всегда знала, что дело не только в Тиме, что в ней самой есть какая-то вспыльчивая, тревожная внимательность, которая обычно, с другими, не проявляет себя, но вот с ним…

И даже сейчас она снова дала о себе знать.

Ксюша скучала по Тиме, её тянуло к нему, особенно теперь, когда они долго не виделись, но она за время их разрыва так и не вывела из души эту раздражённую внимательность.

Теперь Ксюше хотелось, чтобы Тима уверенно согласился с ней, поддержал её, сказал, что вопросы репетитора действительно странные. А Тима поддерживал репетитора, не её. Зачем вот он спорит? Он же не был там, он ничего не видел и не слышал.

— Ещё она спрашивала меня, почему я стесняюсь, — Ксюша настойчиво смотрела на Тиму и продолжала. — Может, она решила, что, раз я стесняюсь, значит, заниматься особенно не хочу?

— Да ну, вряд ли, — Тима зажмурился и сразу же открыл глаза. Будто бы сморгнул эту мысль, как смаргивают неожиданную и пустую слезу, появившуюся в глазу от ветра.  — А почему ты смущалась её, правда?

— Да господи, никого я не смущалась. Если бы она не говорила мне сама: “Не стесняйтесь”, и прочее, я бы меньше стеснялась…

Тима ничего не ответил. Ксюша вздохнула, будто проглатывая своё маленькое раздражение. Конечно, это такая ерунда. Зачем вообще обращать на это внимание? Ну не считает Тима, что француженка не права, ну и что. Он не обязан считать так, как считает Ксюша.

Но сколько было у них вот таких несогласий, особенно в последние месяцы перед расставанием! Сколько раз Ксюша мучилась от горькой злости, потому что Тима всё время ненавязчиво спорил с ней по вот таким пустякам, вроде как, просто выражая своё мнение, но Боже мой! Как в такие минуты хотелось простого понимания, а не обмена мнениями! Иногда Ксюше казалось, что Тима намеренно сводит к спору даже самые незначительные фразы, зачем-то ищет возможности опровергнуть даже самые проходные, малозначимые для неё самой мысли.  

Сама их близость стала вечным спором, пока оба не начали понимать и даже намекать друг другу: расстанутся — и спор закончится.

Но теперь Тима смотрел на неё — и кто его знает, о чём он думал. Но он явно не собирался спорить. И Ксюше не хотелось. Хотелось, наоборот, смягчать, смягчать разговор…

—  Просто я в первый раз её видела, естественно, мне было неловко. Я ещё очень сильно дверью по стулу ударила…

— По какому стулу?

— Ну у неё на кухне же есть стулья… Я случайно, — Ксюша смутилась так, будто перед ней снова оказалась Наталья Александровна, а не Тима.

— Она разозлилась?

— Нет, наоборот… Она не злая как будто. А я… просто я очень скромный человек, я всегда… ну да, стесняюсь, когда в первый раз прихожу к кому-то домой.

— Это не скромность, — сказал Тима.

— Почему это не скромность?

— Ну потому что. Это ложная скромность. Ты зажимаешься, потому что ты боишься, что о тебе плохо подумают, а не потому что не хочешь хвастаться своими хорошими качествами.

— Ну не знаю… — Ксюша скрестила руки в ладони и укусила губу, пытаясь справиться с борьбой между смущением от этого разговора и обидой: он всё-таки её не поддерживал. Хотелось вернуть прежнюю кокетливую беспечность и весёлость.

— Кстати, знаешь, никогда не считал тебя застенчивым человеком.

Ксюша ещё больше смутилась и фыркнула куда-то в сторону скомканной салфетки. Часть её сознания расценила слова бывшего как комплимент, тем более, Ксюша знала, что Тима говорил искренне.

— А какой считал? — спросила она, улыбаясь одними уголками губ.

— Ну… Обычной, — Ксюша подняла брови. — В хорошем смысле. Потому что ты уверенная в себе. Ты же вон как хорошо свою линию гнула, когда диплом защищала, даже несмотря на эту историю с той женщиной… Которая завалить тебя пыталась.

— Оппонентом?

— Да. И не только тогда. На самом деле, меня твоя… самоуверенность всегда восхищала.

Ксюша смутилась ещё больше.

— Да какая самоуверенность. Если бы я была самоуверенной, о… Я бы, наверное, была бы другим человеком. Знаешь, я, наоборот, очень часто злюсь на себя, что мне не хватает какой-то… внутренней смелости.

— Всего тебе хватает. Мне это в тебе и нравилось.

Ксюша улыбнулась чуть шире и ничего не ответила.

— Я хотел сказать… — Тима зачем-то поднёс руки к лицу и резко опустил их. — Прости меня ещё раз за тот вечер. Надо было остаться… с тобой, — он нервно вздохнул. — Понимаю, уже ничего не исправишь, но… Мне важно тебе это сказать, чтобы ты слышала.

— Почему не исправишь? — тихо спросила Ксюша сама неожиданно для себя, прикрыв губы средним и безымянным пальцем.

Тима быстро взглянул на неё и вздохнул ещё более нервно.

— А ты… Ты хотела бы?

Ксюша прикрыла губы ещё больше, уже всей ладонью, и ещё тише сказала:

— Не знаю…

Они обменялись молчаниями.

— Ксюша, я, — Тима смотрел блуждающим взглядом то на неё, то на стол, то по сторонам, — я ведь, если честно, поэтому написал тебе… Ты мне по-прежнему нужна, я правда много думал о том, что тогда вёл себя неправильно… Я не уверен, что сейчас смог бы лучше, но я бы сейчас, по крайней мере, точно бы не уехал, если бы ты попросила. Прости меня ещё раз…

— Я простила, — пробормотала Ксюша.

— Хорошо… Можно, я, — он дёрнулся, — можно?..

Тима кивнул на её руку, и она кивнула в ответ. Он почти коснулся её ладони, и Ксюша заметила, что у него между пальцами шелушится кожа. Сколько раз она предлагала ему пользоваться кремом, когда они были вместе! Конечно, он и сейчас ничего с этим не делает.

 Непонятно, обратил ли Тима внимание на её взгляд, но он снова дёрнулся и неуверенно, почти виновато, спросил:

— Можно, я сяду к тебе? Мне на этой стороне дует.

— Садись, конечно.

Ксюша не задумалась и не даже не захотела задумываться, действительно ли ему дуло. Она подвинулась, он сел рядом и бережно взял её за руку. Не решаясь смотреть на Ксюшу, Тима подвинул к себе стакан с наполовину выпитым чаем, подержал его и в итоге сделал несколько порывистых глотков. Ксюша, наоборот, сидела, повернув голову в его сторону, хоть и не смотрела ему в лицо.

— Ксюша, прости меня, что я… — они встретились взглядами, и он невольно и почти обессиленно остановился. — Мне трудно выражать мысли, прости… Коряво, конечно, говорю…

— Не надо извиняться, — быстро сказала Ксюша. — Не сейчас…

— Хорошо, хорошо… — Тима, наконец, повернулся к ней полностью, положил ей на плечо другую руку, боясь коснуться щеки. Потом, не выдержав, опустил и оперся ладонью о красную спинку дивана. — Сама ты… Ты хочешь что-то сказать?

Что она могла сказать, если не знала, что делает и чего хочет? Тима теперь смотрел на неё ожидающе, а для неё даже их встреча всё ещё казалась неожиданной. Тима, как и раньше, считал, что она должна принять решение, что последнее слово должно остаться за ней, а каким оно может быть, это последнее слово? Два варианта: “да” или “нет”.

Ксюша боялась “да” и как будто бы была не готова к “нет”. Это единственное, что она понимала: не хочется упускать возможность восстановить их связь. Она всё равно ведь так и не разорвана до конца, расставание ей не помеха. С вопросом, чего на самом деле хочется, было сложнее, но…

Что же ему сказать?

— Ты чувствуешь ко мне …? — спросила она.

— Да… Да, конечно… А ты?

И снова два варианта: “да” или “нет”. И снова она ни к одному не готова. Впрочем, здесь был вариант третий, и он-то мог одновременно решить всё и при этом оставить её посередине, где-то между этими “да” и “нет”.

Ксюша положила руку Тиме на голову, крепко касаясь его затылка подушечками неуверенных пальцев, притянула его к себе и поцеловала. Тима ответил, и Ксюша даже испуганно ахнула от того, насколько крепко и яростно он целует её полусжатые губы. Кожа от носа до самого подбородка разгорелась, и стало больно. Ксюша вжалась спиной в диван.

— Не надо так сильно, — выдохнула она, когда он на секунду замер, по-прежнему не отодвигаясь от её лица.

— Прости.

Минут через десять они оплатили счёт и вместе вышли из ресторана.

Глава четвёртая

*

Разве забудешь студенческие годы: Ксюша встаёт, накидывает кофту и идёт в ванную чистить зубы, но ничего, даже этого, делать не хочется — нет сил. А время уже — скоро ехать в университет.

И ясно, что не такая уж и большая проблема — почистить зубы. Почему это вообще проблема? Потому что приходится заставлять себя. Когда постоянно себя заставляешь, привыкаешь к мысли, что любое дело невозможно без ощутимых сознательных усилий. Для чего эти усилия, когда просто идёшь умываться?

А Ксюша не знала, как иначе. И, проснувшись, часто минут по пять просто сидела на кровати и ёжилась в своих тёплых кофтах. Она пыталась смириться с тем, что наступил очередной день, и надо его прожить. В такие дни Ксюша боролась с сомнением, стоит ли вообще куда-то идти.

А потом на неё набрасывалась навязчивая мысль: как же не стоит? Какой смысл всего, если она, пока ещё студентка, вот так не будет ходить, если будет упускать то, что сейчас так просто получить? Мало ли, что полезного можно услышать на паре, вдруг потом пригодится.

Ксюша привыкла считать: если уж делать что-то, так приходить и делать всё, что от тебя зависит, иначе это просто трата времени. Если получать образование, то приходить и получать. Плакала иногда перед тем, как выйти в университет: нет сил, и даже воспринимать чужие слова нет сил… Но что-то ведь всё равно услышишь и запомнишь, а где-то что-то ответишь, чтобы запомнили тебя. И Ксюша вставала и медленно собирала сумку: что-то ведь лучше, чем ничего. Когда неизбежно придётся столкнуться со своими делами, нужно просто встать и начать их делать, и тогда всё получится.

Ксюша убеждала себя в этом каждый день, иногда по нескольку раз на дню, и действительно, у неё многое получалось. Но она лгала себе: это никогда не было просто.

А теперь уже она была преподавателем, и у неё не было выбора не выйти из общежития. Всё сделалось наоборот: если раньше Ксюша старалась взять от университета всё, что только получалось, теперь у неё была цель, чтобы студенты брали от её пар всё, что могли. Если уж преподавать, то так, чтобы это приносило пользу. На занятиях она была готова в лепёшку разбиться, только бы студентам было интересно, и они каждый раз открывали для себя хотя бы что-то, в чём раньше, до семинара, не разбирались. В первый год Ксюша могла часами готовиться только к одной паре: она искала нужные материалы, часто сама составляла задания и прописывала план, стараясь продумать занятие идеально, вплоть до шуток, которые она собиралась в тот или иной момент отпустить будто бы между делом. Бывало, что она выходила выходила на работу после бессонной ночи. Конечно, потом подготовка стала занимать у неё намного меньше времени, но подход остался прежним. Поэтому, если Ксюша замечала, что студент не боится пропускать её пары, что они ему по какой-то причине не нужны, — она не понимала его выбор, как не понимала, не видела и не хотела видеть когда-то собственные причины решить не прийти.

Ксюша ещё лет в тринадцать научилась: если хочется сбежать от всего и всех — не беги. Какой смысл? Всё равно придётся возвращаться и ещё чувствовать себя виноватой.

Бабушка, когда Ксюша переутомлялась, обычно говорила что-то вроде: “Ничего, все устают”. “Не все”, — отвечала Ксюша. “Ну, те, кто ничего не делают, те не устают. Ты на таких не смотри. Ты смотри на таких, как Лена, например, из твоей музыкалки. Она, думаешь, не устаёт?”

И Ксюша смотрела, наблюдала. Она с детства выучилась наблюдать и многое замечать в людях, потому что какая-то настойчивая внутренняя печаль просила её сравнивать себя с другими, и сравнивать не только сильные и слабые стороны — Ксюша училась сравнивать эмоции. Она объясняла это себе тем, что ей интересно пытаться понять, как чувствуют и как смотрят на мир те, кто, как она считала, в чём-нибудь лучше её.

*

Он стоял у доски — молодой, невысокий, даже маленький, и такой непринуждённый, и располагающий к себе, что с первого взгляда на него Ксюше понравилось за ним наблюдать. Он, видимо, уже давно уставился в планшет и быстро искал что-то: пальцы левой руки так и бегали по экрану. Даже не поднял головы, когда они зашли. И чего ему поднимать голову на них, второкурсников?

Ксюша знала, что будет изучать на втором курсе французский, но не знала, что у Игнатова. А про него много слухов ходило: его любили. Говорили, строгий, но весёлый и преподаёт хорошо.

И вот он стоял — сосредоточенный, спокойный, славный, — смотри на него да смотри. Ксюша поспешила скорее сесть и не пялиться. Игнатов вскоре вышел в коридор.

Когда он вернулся, всё ещё со включённым планшетом, пара уже началась, и Ксюша разложила на столе пенал и тетрадки. Игнатов глянул на всех, потом снова в планшет и бодро заметил:

—  Моя машинка сообщает мне, что в скором времени можно будет произносить первые буквы. Время пришло.

Аудитория ответила полуулыбками и сопением.

— Вы думаете, это метафора такая? — Игнатов невозмутимо положил планшет на стол, взял со стола пульт от проектора и прищурился, переводя взгляд с одного ряда на другой. —  Нет, я не шучу, правда будем произносить первые буквы. Вот, смотрите, — он нажал на кнопку на пульте, и на экране через несколько секунд действительно появился французский алфавит. Раздались смешки.

— У вас ведь первый язык английский? Да ведь? Да. Ну вот теперь мы с вами посмотрим на правила чтения, которых в нём нет.

Летом после первого курса Ксюша металась между французским и испанским, теперь через десять минут после начала пары она и думать забыла, правильно ли выбрала второй язык: Игнатов смотрел на всех так, будто бы был наперёд уверен, что каждый здесь на свом месте. А значит, и она, Ксюша, на своём.

Как устала она всё время переживать: справится-не справится, пойдёт-не пойдёт у неё. А тут не нужно было переживать. Потом, уже через годы, Ксюша поняла, что ей так нравилось в Игнатове: нет, не его постоянные шутки на парах, и даже не в его удивительной харизме и какой-то особенной внутренней раскованности было дело. Он просто ни в ком заведомо не сомневался, — и в ней тоже. И это не значило, что он не оценивал работу группы — всё он оценивал: и кто сколько ходит, и кто как работает, и на таланты обращал внимание, — но никогда ни в ком не сомневался. По крайней мере, ей так казалось.

У всех в группе, кто вкладывался в занятия, французский пошёл относительно хорошо.

И у Ксюши тоже.

Ещё на второй паре Игнатов спросил:

— Ксения! Вы сейчас поняли, что я сказал?

— Если честно, нет.

— Хорошо. Если Вы что-то не поняли, делайте испуганное лицо: я повторю.

 И, хотя Ксюша пыталась не следовать этому совету, бывало, что Игнатов, когда она терялась или даже просто задумывалась над ответом, усмехался: “Я Вас услышал, сейчас я Вас спасу”— и действительно повторял свой вопрос, иногда конкретную, нужную для ответа фразу, будто бы она попросила о помощи. Ксюша каждый раз в такие моменты пугалась и расстраивалась по-настоящему. В конце концов, уже на третьем курсе, Ксюша, догадавшись, что он опять собирается ей подсказывать, не выдержала и выдавила тихое и тяжёлое:

— Не надо, я сама.

Она ожидала, что Игнатов съязвит, но он только поднял свои чёрные, — на редкость чёрные, — брови и разрешил:

— Хорошо, давайте.

 Игнатов уверенно владел, как каким-нибудь инструментом, весёлой язвинкой, которую нередко использовал. Энергичный, находчивый: ему для работы была необходима всеобщая заряженность, включённость, и он, с одной стороны, задавал настрой, а, с другой, был недоволен, если кто-то выбивался из потока.

Уже на первых парах он начал подтрунивать над ними: незло, но всегда с каким-нибудь явным намёком, который сразу же все понимали.

Однажды Игнатов неожиданно прервал объяснение чуть ли не на полуслове, подошёл к задней парте и задал одной из сидящих за ней девушек вопрос по тому, что только что рассказал. Та ответила.

— Настя, Вы говорите потише. Нет, нет, всё правильно, только потише,  — и, выдержав небольшую паузу, драматично заметил: — Вы видите, Алиса засыпает. Не мешайте ей!

Алиса, глубоко задумавшаяся о чём-то своём, тут же вскинулась и извинилась.

Иногда он бывал даже несколько резок. Однажды та же самая Настя не сдержала слёз, когда Игнатов неожиданно поинтересовался у неё прямо посреди пары:

— Анастасия, скажите, почему Вам доставляет удовольствие так часто есть?

— Что?… — опешила девушка.

— Ну что вы там разворачиваете под партой? Я говорю, а Вы шуршите. Чем Вы там шуршите?

Растерянная Настя, как-то странно сморщившись, и правда показала ему половинку батончика.

— Я не позавтракала просто. Простите, пожалуйста…

— Нет, я понимаю. Нет идеальной пары для студента: на первой паре хочется спать, на второй хочется есть, на третьей — спать после еды…

Раздались сдавленные смешки.

— К тому же, еда — наша базовая потребность. Как вода, как сон. Я всё понимаю. Жажда учить французский с этим не сравнится, а Ваша сегодня особенно, раз Вы не позавтракали…

Настя не знала, куда деваться. Ксюша, которой тоже стало не по себе, невольно сжалась и мучилась от какой-то натуги, нарастающей и подкатывающей к горлу. Она отвернулась, чтобы даже краем глаза не смотреть на Игнатова и Настю.

— Извините, пожалуйста… — Настя снова, уже совсем громко, зашуршала батончиком, пытаясь свернуть его и убрать.

— Вы в следующий раз, если уж очень захотите поесть, выходите в коридор и жуйте всё, что душе угодно. Или загляните в столовую. Там хорошо кормят. Вы, наверное, знаете. Я Вас там не раз видел… — он выдержал недолгую паузу. — Так почему Вы пошли на пару, а не в столовую, Анастасия? Ну не успели позавтракать, так покушали бы, потом бы появились здесь и даже не думали о еде.

Настя не смогла ответить и, видимо, заплакала, потому что Игнатов неожиданно сменил тон и обратился к ней совершенно по-другому — сдержанно, участливо:

— Что с Вами?… — Настя шмыгнула носом, и стало ясно, что она точно заплакала. — Не надо этого… Послушайте… Отправляйтесь действительно в коридор, посидите, возьмите себя в руки, потом возвращайтесь и спокойно работайте. Всё хорошо.

Настя, неестественно сгорбившись и пряча лицо, вышла.

Игнатов продолжил пару.

Ксюша слышала потом, как некоторые из группы обсуждали реакцию Игнатова и утверждали: “Чересчур”.

И сама Ксюша считала, что он перебрал. Сделал бы замечание, и всё. Но она простила ему это, как и потом прощала ему право пускать в дело язвинку, и иногда слишком колко шутить, и требовать от каждого в группе вовлечённости, вне зависимости от того, нравится французский, или нет, важен он, или нет. Игнатов вёл себя так, будто был уверен: его пары любому могут понравиться, и французский любому, если его заинтересовать, может стать важным и интересным. Может, именно потому, что он так себя вёл, и Ксюша, и большая часть группы на многое закрывали глаза и уважали Игнатова.

Впрочем, больше Игнатов на памяти Ксюши никого до слёз не доводил.

*

“Господи, для чего я здесь сижу?” — Ксюша поглядывала на студентов, которые то и дело переговаривались. “Что такого скучного я делаю?”

Невозможно заставить человека не отвлекаться, если он хочет отвлекаться. И вообще, зачем его заставлять? Он ведь мог бы просто не приходить.

Не было смысла бросать на них красноречивые взгляды, угрюмые и умоляющие. Это в первые полгода Ксюша вот так смотрела на аудиторию и мучительно пыталась понять, почему же пары для них недостаточно интересны. Потом она устала: чем сильнее ты внутренне умоляешь, тем больше чувствуешь себя слабой.

Группа читала и переводила текст. Ксюша рассеянно слушала нестройные фразы, не всегда хорошо сочетающиеся друг с другом, вяло помогала и раздражалась даже на саму себя. Пара не пошла. Сначала хотелось стоять у доски, сканировать присутствующих. Теперь же было проще делать вид, что она не замечает, как равнодушно они воспринимают её замечания и как часто выдают себя, что сосредоточены на чём-то постороннем. Да и скрывали ли они это?… Взбодрить бы их. Как их взбодрить, если для начала надо побороть разрозненность? Она звучала громче тех смыслов, которые они в своих переводах пытались передать. Они не слушали друг друга.

И как вообще вернуть хоть какой-то рабочий настрой, если вот уже полчаса равнодушие в ней борется с раздражением? Тем более, она не выспалась. Вернулась в общежитие Бог знает, в какое время, и до утра редактировала эти ужасные документы, а потом ещё лежала и не могла уснуть. Сумасшедшая. Уехать бы от всех куда-нибудь подальше да хорошенько поразмыслить, что вообще у неё в жизни происходит. Правильно ли вообще это всё. И не в Новгород уехать, а куда-нибудь, где можно побыть совсем одной.

Где нет вообще никаких знакомых.

И Тимы нет…

Тима вчера полчаса, наверное, целовал её в сквере, зачем-то крепко вжимая её ладонь в холодную скамейку. А она перчатки забыла. И сказать ему, чтобы отпустил руку, почему-то так и не смогла, хотя они много болтали. Почему?…

— А какая страница? — Ваня, до которого дошла очередь, видимо, вообще не следил.

Это был четвёртый раз, когда спрашивали страницу. Ваня часто выкидывал что-нибудь подобное. Он напоминал ей Тиму несколько лет назад. Тима раньше только и рассказывал, как удачно он выкрутился то тут, то там, как забил то на одно, то на другое. А она слушала и всё пыталась понять, почему вообще её парень воспринимает занятия, как глобальную проблему, с которой он вынужден постоянно сталкиваться. Ну ладно ещё школа, там, может, какие-то предметы совсем не шли. Но в универ же он поступал по своему выбору!

А теперь она вынуждена наблюдать за такими же, как он, студентами. Уже её студентами. Не пережили переходный возраст товарищи. Ксюша недовольно подняла голову.

— Ванечка, надо открыть страничку пять и посмотреть туда. Там будет текстик, мой хороший, прочитай его, пожалуйста! — она чуть не взвизгнула, пытаясь говорить сюсюкающим, нарочито ласковым голосом.

Повисло молчание. Ваня искал текст, Ксюша словила на себе несколько быстрых взглядов. Она не успела понять, что они выражали.

Ксюша часто разговаривала со студентами, как с детьми. И сегодня тоже. Ей хотелось бы, чтобы такие диалоги казались забавными, но было очевидно, что воспринимаются они лишь как очередное выражение недовольства и неприязни.

Почему у Игнатова было не так? Он умел заставить всех посмеяться над одногруппником, если тот выпадал из реальности и не слушал, что вообще происходит. Другое дело, что его шуточки почти никогда не превращались в насмешки или издёвки, а, если и превращались, этого никто не замечал. Даже сарказм Игнатова звучал добродушно…

Правильно, у них группа была сильная и мотивированная. Если кто-то отвлекался, это всем мешало, а не только Игнатову. Чего ему было злиться?

С другой стороны, что у него, прям все группы мотивированные? Просто очень сложно представить Игнатова вот в таком, как у неё, положении. Она сидит и бесится, и, хоть она и преподаватель, бессильна в своём возмущении. Просто Игнатова — слушались, а её — нет. Может быть, потому что он яркий, остроумный и красивый, зараза.

Ксюша ведь до сих пор, проходя мимо французской кафедры, где Игнатов ведёт занятия, слышит иногда взрывы хохота. Хааа-ха-ха!

Игнатов, кстати, не так уж много шутил над группой: он уверенно и  хорошо шутил в целом: над самим материалом, над тем, что в нём сложно и что в нём просто, ну и да, над тем, как его воспринимают. Потому что Игнатов на парах — в своей тарелке. Он родился вот таким харизматичным. И ещё — обожает свой предмет, как мало кто обожает. А теперь они с Игнатовым — коллеги, но разве есть между ними равенство?… Господи, как же бесит.

Ксюша укусила губу. Она не хотела злиться и ещё меньше хотела, чтобы было видно, что она злится. Почему это видно?…

*

Суббота заканчивалась, а сериал — нет.

Стыдно, конечно. Смотришь его в метро между станциями, смотришь, пока ешь, смотришь в выходные, хотя, казалось бы, зачем он нужен в таком количестве в твоей жизни?

Стыдно даже не за то, что смотришь. Сериал-то замечательный. Просто под ложечкой уже давно сосёт от того, что обещаешь себе заняться чем-то другим и не занимаешься.

Например, диссертацией. Она же сама не напишется. Хорошо ещё, научница не давит.

И откуда они берутся — апатия и полусонность? Вечное желание отдохнуть. Вечная, заведомая усталость. В школе, потом в университете. Неловко перед самой собой. И, в то же время, как ещё быть, если и так делаешь всё, чтобы пересиливать себя, не поддаваться?

Ксюша надеялась, что в университете и энтузиазма, и сил у неё прибавится. Там ведь больше уже не придётся переживать из-за математики, истории, географии и прочих предметов, которые после школы закончатся и не будут вынимать душу. Сами-то предметы интересные, Бог с ними, но как надоело это чувство: сколько ты ни делай, всё равно делаешь недостаточно. Бабушке надо, чтобы Ксюша хорошо знала географию, потому что, видите ли, географичка —  её подружка, ага. Чтобы не позориться. Если не сделала всё, что только возможно для наилучшего результата, если не блистаешь на уроках, значит, недостаралась. И, если Ксюша не идёт на олимпиаду, —  почему она вообще должна идти на олимпиаду, если не хочется? — это уже “наплевательство” на просьбы бабушки и её отношения с коллегами. Потрясающе. Невозможно равноценно вкладываться во всё подряд!

В общем, в университете можно сосредоточиться на том, что нравится, и никакая география, какой бы чудесной и важной наукой она ни была, не помешает. Там, в конце концов, новые люди, которые совсем не знают ни тебя, ни слава тебе Боже, твою бабушку. А от упрёков и помыканий и, главное, от вопросов, почему ты опять не хочешь что-нибудь делать, можно освободиться.

Но Ксюша не освободилась. Казалось, пройдёт, наконец, пресловутое чувство вины — не прошло. В университете учёба и правда захватила: Ксюша с головой в неё погрузилась, хоть и тяжело это было иногда. Но чем дальше, тем уверенней росло желание хоть на какое-то время остановиться и не делать вообще ничего. Ксюша столкнулась с новой проблемой, которую ни предвидеть, ни объяснить себе не могла: почему-то она не горела желанием делать каждый день то, что ей очень даже нравилось и чему она искренне хотела посвятить жизнь.

Спрашивала себя: “Тебе что, больше неинтересно заниматься лингвистикой?”

Отвечала: “Интересно”.

Спрашивала: “Ты не хочешь бросить?”

И отвечала себе: “Нет, конечно, нет!”

Но наступало новое утро, и Ксюша просыпалась вялой и беспричинно грустной. И, не сомневаясь в своей любви к лингвистике, она сомневалась в том, что хочет выражать свою любовь именно сегодня.

“Это ведь я сама выбрала университет” — говорила она себе.

И соглашалась: “Сама”.

*

Спинка рабочего кресла, на которую опиралась Ксюша, чересчур сильно врезалась ей в локти, но было как-то всё равно.

— Отправила документы Георгиевне, а она прочитала и даже не ответила ничего. Потом написала: “Ок”, и всё… — Ксюша, зевая, разглядывала наклейку в виде звёзд на собственном потолке. Свет был выключен, горела маленькая лампа и ночник, который Тима ей только что подарил. Жёлтый вечер смешивался с мерцающей ночью, сглаживая тёмные углы общажной комнатушки. Звёзды размывались на потолке, но стоит только выключить лампу — и они станут ярче.

— Ну и ладно. Главное, чтобы потом не приставала к тебе. Чтобы ты там исправила что-нибудь…

— Да вряд ли. Я же не в первый раз документы такие делаю. Просто обидно. Я толком две ночи не спала. Мне кажется, ничего бы не случилось, если бы я отправила их сегодня или завтра…

— У меня недавно было: я неделю не спал… — Тима потянулся на кровати, играя рукой с краешком голубого пледа. И зачем он валяется в своей грязной толстовке на её пледе? Она же им укрывается!

— Почему?

— С модельками работал. У меня заказ был.

— А… Что за заказ?

— Самоходка. «Звеpобoй».

— Это что? Танк такой?

— Ну, не танк… Артиллерийская установка. У них стволы неплохие очень… Мне прям понравилось собирать его и клеить. Хотя клей для этой модели не нужен.. Но я всё равно чуть-чуть использовал.

— А кто её у тебя купил?

— Клуб один: у меня знакомый там. Он мне и предложил. У меня как раз детали для сборки были. Так бы они у меня подольше полежали, конечно. Кстати, я прям доволен, как получилось раскрасить. У меня не всегда так получается…

— Меня поражает, конечно, как ты можешь не спать ночами и модельки красить. Они ещё ведь пахнут так жутко, потом, наверное, утром как пьяный.

— Ну, далеко не все краски пахнут… Акриловые, например, нет. Многие, во всяком случае. Иногда бывает у них запах, но такой, знаешь, не очень резкий, как у клея для обуви. Акриловые краски вообще самые лучшие, они относительно безвредные…

— Ладно. Всё равно я ничего в этом не понимаю, так что…

— Хочешь, я всё-таки научу тебя?

Ксюша покосилась на Тиму, чуть повернув голову в его сторону. Одна мысль о том, что нужно будет снова несколько часов с ним сидеть, уставившись на фигурки, пронеслась в груди холодным ветром. Это же сколько бесполезно потраченного времени! Но, наверное, Тиме и правда очень хочется заинтересовать её. Он уже много раз просил её хотя бы попробовать покрасить с ним ещё раз… И в чём-то он прав: если ей несколько лет назад не понравилось, не значит, что нужно теперь категорически отказываться от идеи, что в конце концов это занятие её увлечёт.

Кто знает, что такого особенного Тима находит в своих модельках. Может, и она найдёт. Но…

— Ну… — отнекиваться не хотелось. Ксюша старалась выдавить в ответ хоть что-нибудь. — Давай… Только попозже.

— Когда захочешь. Кстати, мама передаёт тебе привет.

— Ты сказал, что мы…?

— Ну да. Она обрадовалась.

— Хорошо, — Ксюша сдержанно улыбнулась. — Передай ей привет тоже.

Тима сел на диване. Свет лампы падал на его вытянутое узкое лицо так, что одна щека, окрашенная в жёлтый, казалась сильно больше другой. Впрочем, в лампе ли было дело? Ксюша вспомнила Тиму на третьем курсе, когда у них всё только начиналось: разве она не замечала тогда лёгкую асимметричность, косоватость его лица? Особенно, когда он смущался или нервничал… А он это делал часто. 

Тима смотрел на неё внимательно, напряжённо и горячо. Ну и взгляд! Вот по такому взгляду она и скучала: он утверждал, что Тима переживает по отношению к ней много всего и даже не пытается это в себе подавлять. Почему, кроме Тимы, нет в её жизни людей, которые бы испытывали к ней много сильных чувств и не подавляли их? Не романтических: здесь достаточно Тимы, — просто чувств, просто живого неподдельного интереса, желания сблизиться с ней, что в этом такого ужасного? Чёртово всеобщее равнодушие!… Даже вот студенты её — очередное напоминание о том, насколько всем всё равно. Даже если она старается… — Ксюша болезненно нахмурилась и отвернулась.

“Студенты… Нужно же отправить таблицы по новой теме… А их доделать нужно…”. Ксюша быстро открыла ноутбук.

Тиму явно напрягала её задумчивость.

— У тебя всё в порядке?

— Да. У меня пары послезавтра, подготовиться бы… И я до сих пор не прислала студентам таблички, которые обещала…

— А… Ну так пришли. Я подожду.

— Я не хочу…

Тима то ли улыбнулся, то ли хмыкнул.

— Чего не хочешь?

— Делать ничего не хочу.

— Почему?

— Устала.

— Представляю… Я бы на твоём месте вообще забыл о табличках и прочем. А, если ты им потом отправишь, это будет прям плохо?

— Ну, знаешь… — маленькое раздражение забарахталось у неё в душе. — Забыть совсем или просто не присылать ничего… Это тоже… Я думаю, ты мог бы так, да… — Ксюша рассеянно смотрела в ноутбук, пытаясь вспомнить, что она хотела дописать и так и не дописала. — Но я так не могу…

— Ну, я вот поэтому и не стал бы преподавать. Мне слишком плевать на такие вещи. Если бы я не вспомнил, даже обрадовался бы. Людям проблем меньше.

— Ну, ты — это ты… — разговаривать становилось тяжело, Ксюша придвинулась к ноутбуку так близко, будто кроме него не существовало ни комнаты, ни кровати, где сидит Тима, — ничего.

— Ты что? Ксюша… — он вскочил с кровати и подошёл к ней. — Ты обиделась?…

— Нет… — Ксюша упорно смотрела в экран.

— Ну подожди… — он осторожно коснулся её плеча. Ксюша глубоко вздохнула одним носом и повернулась к нему. Рука у Тимы подрагивала. — Да, я, наверное, ерунду сказал. Конечно, ты бы не стала, как я. Тебе важно ни о чём не забыть, всё вовремя успеть… Это я знаю. Я, на самом деле, очень уважаю тебя, что у тебя так получается. Это у меня всё, видишь, не…

— Да не во мне дело, — перебила Ксюша. — Просто ты… не понимаешь меня.

— Слушай, — Тима сжал её локоть, — я понимаю. Честно. Это твоя работа: ты стараешься всё, как следует, выполнить. Чтобы было как нельзя лучше. И это естественно, что ты волнуешься, когда устаёшь, и когда тебе уже не хочется…

— Я не уверена, что мне вообще хочется с ними работать. Глупо как-то. Преподавать мне нравится. Я знаю, у меня может получиться. Но сейчас, по-моему, плохо получается, и я иногда даже думаю, что было бы лучше вообще уволиться, и либо в другой университет попробовать пойти, либо… — Ксюша снова вздохнула и ссутулилась так сильно, что голова оказалась ниже плеч. — Я не знаю…

— А почему ты думаешь, что у тебя не получается? — Тима нерешительно стоял над ней и даже как будто немного покачивался от растерянности. Ксюша искоса поглядывала на него. Стоит, такой высокий, и качается: что-то в этом есть несуразное… Нелепо как-то. Шнурки на толстовке мотаются туда-сюда…

— Ты помнишь Игнатова?

— Нет… Это из твоих или из наших?

— Из наших, но он не вёл у тебя, да… Ты же на немецком был.

— Ага… Был.

— Ну неважно. Ты же всё равно видел его. Он выступал на конференции как-то, мы туда с тобой вместе ходили.

— Не помню.

— Ну, в общем, если сравнивать меня и его, это небо и земля. И я понимаю, что я объективно оцениваю, это не то чтобы я скромничаю. Вот у него правда были и желание, и талант, а у меня… Если только желание… — она подняла голову и поджала губы. Тима, наконец глянув ей в лицо, растерялся ещё больше: его рука, крепко сжимавшая тёмно-зелёный рукав Ксюшиной водолазки, ослабла.

— А зачем сравнивать тебя и его?

— Просто он был лучше всех, кто у меня когда-либо вёл.

— И поэтому ты стремишься быть таким же, как он?

— Не таким же… — Ксюша пожала плечами. — Если честно, просто хотелось бы не хуже… Ну и мне его стиль преподавания нравится, да. Но я так не смогу.

— Не хуже самого лучшего?

— Ну… — она развела руками и слегка улыбнулась. — Да… Я сравниваю свои уроки с теми, которые стали для меня в каком-то смысле… ну… образцом…Ну а на кого мне ещё ориентироваться?

— Да на себя ориентируйся. Просто веди, как ты сама хочешь, а не как он…

— Так не в нём же дело! — и это длинное “ло”, почти что “ла”, скатилось к Тиминым ногам. — Я же сказала: я хочу, как он, потому что мне нравится именно его манера вести! Я же у него училась, я могу судить! Она эффективна! Почему не заимствовать? — Ксюша почти закричала, настолько громким стал её голос.

— Так ты говоришь, что, как он, не сможешь, — отозвался Тима.

Ксюша нервно повела плечами. Складки на водолазке на секунду повисли и снова разгладились. Она посмотрела на Тиму, и ей показалось, что его впалые щёки надулись то ли от волнения, то ли опять от пресловутого желания спорить. Он переживает, потому что переживает она, это очень мило. Но снова он пытается что-то ей доказать. Боже, просто сказал бы, что всё у неё со временем получится! А Тима — даже наоборот…

— Всё, ладно, — устало пробормотала Ксюша.

— Нет, послушай! — он дёрнул её за локоть, Ксюша разозлённо мотнула головой в его сторону и попыталась отстраниться. — Просто послушай меня! Ксюша! — Тима уговаривал и требовал одновременно. — Повернись!

— Что? — она резко развернулась к нему лицом.

Несколько секунд он молча смотрел на неё, а потом, неожиданно согнувшись почти что вдвое, обхватил её за плечи и уткнулся ей куда-то в висок.

— Что ты делаешь? — Ксюша остолбенела от его натиска.

— Почему ты не слушаешь? — проговорил он быстрым, свистящим полушёпотом.

— Я слушаю.

— Я люблю тебя, — Тима, которому, видимо, стало совсем трудно смотреть на Ксюшу, выдохнул ей прямо в ухо эти внезапные слова.

То ли от неожиданности, то ли от утомительного сопротивления Ксюша закрыла глаза.

— Это то, что ты хотел сказать?…

Тима словно не услышал и, ничего не отвечая, так и остался стоять, прижавшись лицом к её виску. Тут же Ксюша осознала грубость своего вопроса, а она ведь совсем не хотела допускать её. Она подняла голову, взглянула на Тиму, на его обветрившиеся руки, на шею, укутанную капюшоном толстовки. Тима отпустил её, и она встала, чтобы уже самой приблизиться к нему. В полумраке комнаты его лоб казался совсем маленьким и тёмным, как и глаза. Тима смотрел в пол.

— Извини… Я просто думала, ты будешь, как раньше, что-нибудь мне возражать… Я не знала, что…

— Всё нормально, — Тима сжал зубы и вздохнул, — я сам, если честно, не знал.

Ксюша, удивлённо подняв брови, промолчала, продолжая внимательно смотреть ему в лицо, но её немое “То есть?” будто бы прозвучало, а Тима будто бы услышал и понял.

— Я просто правда другое хотел сказать. Я имел в виду, что… м-да, какой же я идиот… — он помолчал и потёр глаза. — В общем… Даже если у тебя не будет получаться вести, как у этого… Я фамилию забыл.

— Игнатова.

— Да… Игнатова. Это не значит, что ты плохой преподаватель. Не выйдет, как у него, значит, попробуй как-нибудь по-другому. Его метод, может, и правда хорош, но он точно не единственный. Не циклись на нём.

— Хорошо, — Ксюша убрала ладони в карманы штанов и тихо кивнула. Тима отпустил её плечи, но странное оцепенение на них осталось. Оно будто бы вытягивало силы. Было бы хорошо объяснить Тиме, почему ей настолько сложно не циклиться на методе Игнатова и почему ей всё ещё кажется, что Тима её не понял. Но Ксюша не могла.

Зато оставались силы для другого. Почему-то с самого начала Ксюша легко находила в себе решимость обсуждать с Тимой даже очень тонкие и серьёзные вопросы, касающиеся их отношений. Во всём остальном бы такую раскованность.

— Ты любишь меня? — она сама удивилась спокойствию своего голоса.

— Да. Я думаю, да. Иначе бы я этого не сказал.

— И чего бы ты хотел?

Тима покачал головой.

— Всё будет, как ты хочешь. Реши сама.

— А что я могу решить?

— Ну… Ты будешь со мной встречаться?

— Так мы же, вроде, уже. Встречаемся.

— То есть, мы вместе? Ты… Согласна?

Ксюша подняла подбородок и коснулась рукой Тиминого затылка. Быстро поцеловала его в губы. Тима неуверенно ответил. Он, наверное, боялся отвечать: ждал. Ксюша же, наоборот, глядя на него, готового к любому её выбору, разволновалась от трепета, который запульсировал где-то в глубине души.

И при этом какая-то необъятная пустота ворочалась в ней; кто бы объяснил, почему. Будто душа ресщепилась: одна часть откликается Тиме, другая — глухо молчит. Может, не нравилось этой, второй, решение, которое Ксюша давно уже приняла без особых раздумий. Но что теперь, игнорировать первую часть?

— Я бы иначе совсем по-другому вела себя. Если бы была не согласна.

Тима испуганно улыбнулся.

— Хорошо…

Ксюша тоже улыбнулась, и уже через пару минут они лежали вдвоём на голубом пледе, а Тима гладил её то по голове, то по плечам.

Зачем метаться? Слишком хорошо Ксюша знала, что всё равно они с Тимой связаны; что-то серьёзное, прочное столько лет уже не даёт им расстаться по-настоящему.

Нет, на самом деле, хочется, хочется разобраться в себе! Но насколько трудно даже допустить, что, возможно, всё-таки стоит взять — и всё прекратить. Их отношения не просто так однажды разрушились. Но Тима ведь до сих пор любит её! Так зачем отвергать эту любовь, тем более, такую сильную, раз она не исчезла после всего, что было?

Тем более, у неё тоже сохранилась к Тиме… Романтическая привязанность? Любовь? Неравнодушие? Как это теперь назвать?..

Если бы ничего не осталось, она бы не думала о нём после расставания и, скорее всего, не захотела бы встретиться. Тима рядом и, вроде бы, хорошо ей: хочется отзываться на его проявления нежности. Вот даже сейчас: только он обнял, и сразу — томительное оцепенение, и голову немного затуманило. И никакой силы воли не хватит от этого оцепенения избавиться: от него приятный трепет по всему телу. Будто бы сама власть над Тимой легла на плечи. Сколько мыслей и чувств Тимы зависят от неё, от неё одной!

— Ты прекрасна, — Тима целовал Ксюшино лицо, наматывал на пальцы спутанные пряди её кудрявых волос, потом отпускал и снова гладил по голове. — Ты очень красивая.

— Спасибо… — Ксюша грустно улыбалась. Когда-то она многое делала, чтобы Тима считал её красивой, и вот он так считает до сих пор. Это приятно.

— Поедешь со мной завтра к матери? Пообщаетесь…

— У меня работа завтра.

— Так мы же вечером.

— Вечером у меня заседание кафедры… И французский.

Тима тихо засмеялся.

— У тебя все дни такие?

— Почти…

— Оо, почти… — он стал целовать её. — Не скажу, что я удивлён, в общем-то, всё как раньше…  Но я хочу часто видеться.

— Ну так мы будем.

— Правда? Ты сможешь?

— Я не знаю. Ну мы же раньше так виделись.

— Виделись… Но, если честно, мне тогда не хватало общения с тобой.

— Чего-о? — Ксюша фыркнула и приподнялась на кровати. — Всего тебе хватало. Сколько раз было: я к тебе приезжала, а ты ещё час или даже больше работал у себя в комнате и со мной даже не разговаривал. А, когда мы съехались, так вообще постоянно закрывался на ключ.

— Ну, это, наверное, просто нужно было что-нибудь срочно закончить.

— Ага… Каждый раз?.. Ты мне говорил, что тебе нужно побыть одному, потому что работа “вообще до ручки довела”, — Ксюша понизила голос, полушутливо, полуобиженно изображая Тиму. — Или что нужно поспать… Сколько раз было… Приезжаю, а ты даже не встаёшь. Помнишь?

Тима прищурился, вспоминая.

— Да, согласен, такое, скорее всего, было. У меня иногда правда, знаешь… сильный нервяк начинается, и лучше, чтобы все вышли, чтобы я просто поиграл или покрасил именно один. А, когда мы с тобой жили вместе, меня прям постоянно рубило, это да. Я в тот год и ложился обычно только утром. Но сейчас это ведь не так уж часто происходит… — он робко заглянул Ксюше в глаза. — Раньше… Я не помню ни черта. Тогда это часто было, да?

— Ну… — Ксюша вздохнула и насупилась. — Даже мягко говоря…

— Прости… Я постараюсь так больше не делать.

— Ладно…

Тима, желая поскорее успокоить Ксюшу, снова утянул её в объятия. Он всё больше и больше освобождался от неуверенности и страха оттолкнуть её от себя неправильным словом или действием,  вёл себя всё раскованнее. Его дыхание становилось порывистым, он всё сильнее и крепче прижимал Ксюшу к себе, целовал её и неистово улыбался, когда они оба, не сговариваясь, внезапно замирали и смотрели друг на друга.

— Чего ты? — нежно рассмеялся он, заметив, что взгляд Ксюши стал задумчивым, а она почему-то снова нахмурилась.

— Ничего.

— Правда?

— Ну, интересно просто… Ты с кем-нибудь встречался, пока мы не общались?

— Нет.

Ксюша быстро кивнула.

— Поняла.

— Ты ревнуешь? — Тиме, судя по тому, как заблестели его глаза, было приятно её беспокойство.

— Не ревную. Просто хотела бы знать.

— Никого у меня не было… — Тима уткнулся носом в её щёку, — я даже не увлекался никем. Сначала я вообще ни о каких чувствах старался не думать, потом стал тебя вспоминать…

— А почему ты решил написать?

Тима запрокинул голову назад.

— Ну не знаю. Просто восьмое марта было.

— Ну до этого тоже были праздники. Ты не поздравлял.

— Ну да… Прости, пожалуйста! — он поморщился и, приподнявшись на кровати, упёрся ладонью в подушку. — Я думал, ты не хочешь, чтобы я писал тебе.

— Понимаю. Я тебе тоже не писала, так что ладно.

— Ты не обижаешься?

— Нет.

Тима наклонился над ней и снова тихо проговорил:

— Я правда люблю тебя.

Ксюша молча смотрела на него.

— Я знаю, совсем немного времени прошло, — продолжил Тима, — но всё равно, скажи, Ксюш… Ты… испытываешь ко мне что-нибудь?

Ксюша невольно сжала зубы. Чтобы честно ответить, надо заглянуть себе в душу и сказать, как есть, да вот там — опять эти две расщеплённые части: одна — не желающая отпускать Тиму, другая — немая.

— Я думаю, да… — пробормотала Ксюша. — Меня тянет к тебе.

— Меня тоже к тебе очень тянет, — Тима облегчённо выдохнул и прижался к ней всем телом. — Я думаю, постепенно вернётся всё, что ушло. Ты же тоже любила меня.

— Любила. Но… Ты помнишь, ты постоянно от меня отстранялся, и я…

— Я помню. Не отстранялся… Может, так получалось, но я не хотел этого…

Ксюша вздохнула и отвернулась к стене.

Тима крепко взял её за руку.

— Что? — он сам стал крутить головой, пытаясь поймать её взгляд.

— Ничего. 

— Ксюшечка… — та недовольно поморщилась. — Давай не будем пока говорить и сомневаться. Мы постараемся. Если ты сама захочешь, всё будет хорошо.

— Я хочу, — зашептала Ксюша, — но у меня теперь в памяти яма какая-то…

— То есть?

— Ну многое накопилось. И плохое, и хорошее. И я боюсь.

— Чего?

— Что не получится забыть плохое.

— У нас будет много хорошего… Мы им закидаем яму, и всё…

Ксюша отрицательно покачала головой.

— Нет. Не закидаем. Она сама по себе.

Тима, разгорячённый, явно уставший от их эмоционального разговора, смотрел на неё с ласковым недоумением. Ксюше снова показалось, что в глубине его взгляда прячется нежелание её понимать. Он молчал и как будто даже не пытался найти слова, чтобы уточнить, что она имеет в виду.

— Ладно, — Ксюша укусила губу и отвернулась, — посмотрим.

— Всё будет хорошо, — Тима, воспользовавшись случаем, стал горячо целовать её шею. — Не нужно сейчас переживать. Не нужно…

Он повернул к себе её голову и Ксюша, напряжённая, тоже уставшая после тяжёлого дня и смешанных чувств, ответила на его поцелуй, потому что не видела другого выхода.

*

Лес скрипел и плакал от солнца. Тающий снег чернел на мокрых кочках.

Ксюша, Бог знает, зачем, приехавшая в Новгород на выходные, злилась: нужно было остаться в Москве и писать курсовую. Не-ееет, проездила. Научница обещала через неделю собрать их всех для отчёта по работе с заключительной главой. Теперь, наверное, скажет ей, как недавно Максу, что она — слабое звено.

Бабушка сидела на старой кривобокой скамейке и устало смотрела куда-то в сторону. И почему у неё это так? В школе она, — хоть в классе, хоть на сцене, если вела концерт, — наплывала на тебя, сверкала глазами, смотрела в рот, что ты там говоришь. И попробуй не скажи хоть что-нибудь. Нависая над одним человеком, она нависала сразу над всеми. А теперь, когда они видятся только дома во время нечастых Ксюшиных приездов, бабушка будто не решается смотреть в лицо.

Впрочем, в школе она, наверное, до сих пор так же.

Видимо, сейчас ей просто почему-то грустно.

Молчит и молчит, а нужно уже возвращаться домой.

— Когда дед вернётся? — Ксюша робко обратилась к ней, не осмеливаясь подойти к скамейке.

Бабушка подняла на неё рассеянный взгляд.

— Не знаю. Какая разница тебе? Нужен зачем-нибудь?

— Нет. Но я уезжаю завтра. Хотела застать. Вчера мы тоже ведь почти не виделись.

— Застанешь. Ничего, — и раздражённо усмехнулась: — Вечно он… мотается где-то…

Ксюша промолчала. Ветер порывисто бросался то на ветки, то под ноги. То туда, то сюда. Как и дед всю жизнь.

— Что тебе нужно-то от него? — хмуро повторила бабушка.

— Ничего мне от него не нужно.

— А зачем ты приехала тогда? На два дня… Учебный год идёт. Здесь грянь невылазная да слякоть. Что тебе здесь делать?

— Просто так… — Ксюша смутилась и съёжилась. — Почему невылазная? Мы же выбрались в лес… Я, если честно, просто устала. Хотела побыть в тишине…

— От чего ты устала? Что такого случилось?

— Ничего. Просто.

— Не знаю… Не понимаю тебя.

Ксюша исподлобья глянула на бабушку. Полы её длинного малинового пальто разметались по старым доскам, трухлявых в некоторых местах. Раскрасневшиеся щёки, — прямо под цвет румяным рукавам, — подрагивают, потому что бабушка рассердилась и насупилась. На что она сердится? Бог её знает.

Ксюша скрестила руки, пытаясь согреть одной другую. Зря она сегодня забыла перчатки. И приехала действительно зря. Нужно было в общаге сидеть и работать, а она — здесь, мёрзнет в лесу. Всё равно бабушка недовольна.

— Деньги у тебя что ли лишние? — бабушка, отчитывая её, и сама ёжилась от ветра. — Вот так сколько тысяч ради двух дней проездить!… Устала! Ничего не устала!

Ветер снова налетел на деревья. Как же он кстати. Всё равно какой-то другой, внутренний холодок начал подниматься по Ксюшиной спине к затылку, а от живота одновременно с ним большая волна грусти хлынула к подбородку. Ксюша и сама вместе с бабушкой тихо стыдила, винила себя; сжаться, спрятаться хотя бы за собственными плечами, выдвинувшимися вперёд, было просто необходимо.

 — Что ты молчишь?

Ксюша полуподняла глаза на бабушку.

— Тяжело было просто… Не очень удачные два месяца. Сначала пересдача: почти весь февраль ночами готовилась. Потом этот вычислительный анализ. Вроде, всё получается, но отвратительный препод. И получается тоже с трудом. И курсовую надо уже скоро заканчивать. Научница давит, — Ксюша заметив, что бабушка смотрит на неё ещё более сурово, чем раньше, замялась и попыталась сгладить ситуацию. Нужно было свести тему с учёбы на хоть что-нибудь ещё. И было, на что.

— И ещё у меня с соседками по комнате проблемы. Я поняла, что, если хотя бы одни выходные не проведу без них, не вынесу больше…

— Чего ты не вынесешь? — резко спросила бабушка.

— Ну… Они меня не любят. Они вдвоём хорошо общаются, а со мной…

— Ой, подумаешь! — бабушка развела руки, и Ксюше бросилось в глаза: какие же красивые у неё всё-таки перчатки! — Не любят!…

— Нет, правда. Это очень сильно чувствуется, особенно, последнее время. Я недавно слышала их разговор. Не у нас в комнате, в самом универе… Я в туалете была, они зашли вместе и не поняли, что я в кабинке. И обсуждали меня…

— И что? — губы бабушки сложились в почти что насмешку. Ксюша печально поморщилась: почему?

— Мы тогда должны были ехать во Владимир на практику. Они тоже, так что я им предложила жить вместе в гостинице.

— А почему ты не предлагала своей… Как её…

— Жене?

— Да.

— Она в другом городе практиковалась.

Бабушка подняла брови и вздохнула.

— Ну и что?

— Ну вот, а Настя и Ангелина зашли в туалет, и Настя спрашивает: “Ты уже собрала вещи, чтобы поехать на практику?” — голос Ксюши непроизвольно стал выше и задрожал. — Ангелина отвечает ей: “Нет. Я вообще не хочу ехать”. Настя удивилась, почему она не хочет, а та сказала, что придётся жить со мной, и это “очень напрягает”…

Бабушка молча слушала и явно не собиралась делиться ответными мыслями. Ксюша глянула в её строгое и, как ей показалось, немного надменное лицо. Что же ещё сказать, чтобы бабушка тоже заговорила: открыто, в полный голос, — чтобы захотела подбодрить её, а не бросала эти сухие сдавленные фразы? Что ж такое? Она же ведь приехала домой, и не потому что сбежала от проблем и усталости! Она же искала тепла! Как хотелось отдохнуть: не от учёбы, а от отсутствия хоть какой-то близости хоть с кем-нибудь! Зимой, когда Ксюша приезжала на Новый год, бабушка была так рада её видеть! Почему сейчас нет?

 К давно уже покрасневшим глазам подступили слёзы.

— Не любят они тебя, значит… — сказала, наконец, бабушка. — Может, и причины есть. Ты с людьми никогда не умела легко общаться, чтобы тебя хорошо воспринимали.

— Неправда… — прошептала Ксюша.

— Ой… — бабушка махнула рукой, — кому ты рассказываешь? Я же видела. Наблюдала за тобой сколько лет. Привлекательности у тебя… такого… как сказать… обаяния, что ли… в тебе нет. Это факт.

И снова Ксюша почувствовала, как хлынула к подбородку большая волна печали, да такая, что стало тяжело дышать. Будто шею затопило.

— Почему… Почему все вы со мной… вот так? — Ксюша затряслась в плаче, и руки, укутанные в тёплый, всё ещё зимний пуховик, задёргались, качаясь над тропинкой.

— Ну-ка! — бабушка сразу же выпрямилась, а потом наклонилась вперёд, не вставая. — Ну-ка прекрати!… Ксюша, слышишь? Я что сказала?…

Ксюша дрожала плечами.

— Хватит! Ты зачем…?

— О…ди…но…ко мне… Очень…

— Ну так и что?… — ветер свистел в кронах. — Держаться надо. Справляться. Если раскисать, то знаешь… Ну-ка, посмотри на меня! Слышишь? Посмотри!

Красные Ксюшины глаза встретились с бабушкиными, — нервными, сухими.

— Часто ты так?

— Не… — Ксюша задрожала ещё больше, — не по..ня..ть… тебе… — последнее слово она произнесла так тихо, что бабушка скорее прочла его по губам, искривлённым, трясущимся, и это “тебе” тоже искривилось, будто бы Ксюша испытывала к нему отвращение и неприязнь.

Бабушка вдруг сама дёрнулась и, качнувшись назад, как-то сползла вниз, осела, словно продавила доски на своей скамейке.

— Не понять?.. А, ты думаешь, мне не одиноко?… Всю жизнь… Ты думаешь, меня кто-нибудь понимал?

Ксюша, всё ещё внимательно глядя на неё, спросила в ответ:

— Разве я… виновата в этом?

Бабушка не слушала её.

— Меня-то кто-нибудь… понимал?… — твердила она тихим и на удивление низким голосом.

 — Я старалась, — пробормотала Ксюша. Она всё ещё с трудом дышала, и водила спиной и грудью взад-вперёд, чтобы перестать хотеть плакать.

— Сильной надо быть! — бабушка почти что взметнулась со скамейки куда-то вверх и даже взмахнула руками. — Сильной! Вот такой! — бабушка потрясла кулаком, и Ксюша усмехнулась: снова её любимый жест. — Нравится тебе, не нравится, хочется, или не хочется, всё равно! — она откинулась назад. — Делать своё дело и не сбегать, потому что, видите ли, тяжело! Устала она! Сжала зубы — и работаешь!

— Я сильная, — грустно произнесла Ксюша. — Я знаю.

— Ты? Нет! — бабушка, отрезав, затрясла головой. — Была бы сильная, не приехала бы сюда, потому что тебе однокурсницы не нравятся.

— Не они мне. Я им.

— Ну так плюнь на них! Зачем они тебе?

— Мы живём с ними вместе. А я дома хотела побыть. У себя дома…

Бабушка пожала плечами и сделала большие глаза.

— Не знаю… Не знаю, Ксюш, — она медленно встала и отряхнулась. — Я в твоём возрасте и училась, и в общежитии жила, и всё нормально было. Все учились, — рукав малинового пальто взметнулся сверху вниз, будто отсекал неверные Ксюшины рассуждения от верных, бабушкиных. — Все работали, никто не жаловался. Если ты такая квёлая, — она взглянула на внучку то ли строго, то ли снисходительно, — надо было просто не поступать. Пойдём.

Ксюша зажмурилась и отвернулась.

— Все устают… Пошли домой…. — бабушка, не дожидаясь ответа, зашагала назад по тропинке. — Все устают. Надо справляться!

— Я справляюсь, ба, — Ксюша двинулась за ней. — Просто такие месяцы были…

— Ну и что теперь? Бежать из университета?

— Я не бежала из университета…

— А что ты сделала? Почему ты приехала?

Она резко остановилась и посмотрела Ксюше в глаза. Да, вот она вернулась — обычная бабушка. Бодрая, твёрдая, непреклонная. Ксюша растерялась.

— Я просто хотела побыть одна… И с вами с дедом.

— Ну хорошо. Побыла?

— Да…

Бабушка снова пожала плечами и пошла дальше.

Глава пятая

*

Тима громко сопел во сне. Ксюша открыла глаза и, вздохнув одним носом, прошептала:

— Мама…

Иногда бывает: ты заведомо считаешь, что мама любит тебя, а ты любишь её; но не проявлять любовь к ней проще, чем проявлять. Звонишь маме и думаешь, не брякнешь ли ненароком что-нибудь такое, из-за чего она захочет прекратить разговор?

Почему, когда близкий человек многого о тебе не знает, так сложно рассказывать ему о своей жизни, даже если хочется рассказать как можно больше, и очень даже есть, что? И почему, если близкий человек многого не знает и даже не пытается узнать, ты всё ещё называешь его близким человеком?…

Ксюша встала с постели. Утро, нужно вставать и ехать на пары, а потом на французский. И поздравить маму с днём рождения. 

Ждала ли мама сегодня особенного привета от своей единственной дочки? Ей ведь уже пятьдесят, юбилей как-никак.

Дед несколько дней назад, когда она снова позвонила ему узнать, как дела, нерешительно буркнул в трубку:

— Ты это… Аньке двадцать пятого числа не забудь позвонить. И от меня тоже.

— От тебя?…

— Ну поздравь от меня, скажи, что я передал. Что, не понимаешь что ли?

— Нет, не понимаю, — твёрдо сказала Ксюша. — Позвони и сам поздравь.

— Ой, какая ты!…

— Нет, дед. Возьми и позвони ей. Это неправильно — через меня.

Ксюша смотрела в окно. Да, нужно просто взять телефон и поздравить маму. Они не созванивались с Нового года. Конечно, хорошо, что на этот Новый год удалось поговорить. Чаще всего не получается: обмениваются сообщениями первого числа, и всё.

*

Двадцать пятое марта и пятнадцатое июля — вот два условия, что они с мамой точно созвонятся. Сначала — день рождения мамы, потом — день рождения Ксюши. В детстве Ксюша любила считать, сколько дней между этими датами. И там пятёрка, и там. Получается, цифра, важная для них обеих, несмотря на то, что числа разные. Как хорошо было когда-то думать о том, что их с мамой объединяет что-то, связанное со днями их появлений на свет!

Двадцать пятого марта они с бабушкой вместе звонили маме, обязательно с утра. Дед почти всегда связывался с мамой потом, отдельно. Бабушка поздравляла первой. Она обычно говорила долго и даже серьёзно. Бабушка желала маме, чтобы в новом году её жизни случилось много чего хорошего, но Ксюше иногда казалось, что она не просто желает, а объясняет, что для этого нужно сделать. Может, поэтому, когда, уже после бабушки, Ксюша брала трубку и робко говорила свои слова поздравления, мама как будто не радовалась. Один раз Ксюша решила, что так и есть на самом деле.

Ксюше было ещё только девять, а маме уже исполнилось тридцать три года. Бабушка сказала тогда в трубку очень серьёзным голосом:

— Возраст Христа у тебя! Особенная дата!

Ксюша не поняла, что бабушка имела в виду. Зато вспомнила: у неё в этом году тоже “особенная дата” — десять лет. Первый юбилей. В этом году они с мамой обе отмечают необычный день рождения, не такой, как всегда. Они в этом совпали. Но…

— А почему мама не рада? — еле выдавила Ксюша, положив трубку. Хотелось расплакаться, но при бабушке не стоило.

— Кто не рада? Анька-то?

— Ну мама не рада…

Однажды мама предложила Ксюше тоже называть её Аней, но та отказалась.

— Рада она! — буркнула бабушка, махнув рукой и поднявшись с кресла. — Она хоть нормально поговорила с тобой?

— Да… Но ей, наверное, не понравилось, что я сказала.

— А что ты ей сказала? — бабушка развернулась всем корпусом ко столу с телефоном и внимательно посмотрела на Ксюшу.

— Ну… —  очень трудно было объяснить. — Да просто… — Ксюша мялась и пожимала плечами.

Бабушка снова махнула рукой и стала надевать тапочки.

— Да! — её обрывистое, сухое “а” почти что кашлянулось, прозвучав как “э”. —Всё ей понравилось! — и, уходя на кухню, бабушка раздражённо выпалила: — Аньке просто слушать некогда! А ты не понимаешь ещё и внимание зря обращаешь.

Ксюша и правда не понимала, почему бабушка в очередной раз злится на маму. Если маме некогда, значит, надо потом позвонить ей ещё раз. Правда, опять придётся что-нибудь ей желать… Но зато мама уже по-настоящему обрадуется.

Конечно, ей некогда, у неё же день рождения — мало ли, где она. Может, её кто-нибудь поздравлял одновременно с ними, а маме было неудобно признаться, что занята.

— Давай вечером ещё раз позвоним маме?… — Ксюша поплелась на кухню за бабушкой.

— Зачем? Не надо. Поговорили один раз — и достаточно.

— Я хочу.

— Ну мало ли, чего ты хочешь. Мама зато не хочет.

— Почему? — испугалась Ксюша.

— Потому что. Хватит, успокойся. Если бы маме было нужно твоё поздравление, она бы к тебе приехала. Слава богу, недалеко живёт.

— Но она же приедет на выходные…

— На выходные! У неё на выходных день рождения? — она повернулась ко внучке и сурово повторила: — На выходных?

— Нет…

— Нет! Вот и делай выводы.

Ксюша смутилась. Какие выводы нужно сделать? Она растерянно замолчала: стало невообразимо страшно. Вдруг бабушка догадается, что Ксюша снова не сообразила, чего от неё хотят, и начнёт ругаться?… Бабушка мыла посуду.

Наверное, мама не просто так не смогла приехать. А почему, непонятно.

Может, мама не приехала, потому что ей исполнилось именно тридцать три?

*

Ксюша никогда не была в Коломне. Мама переехала туда со своим вторым мужем ещё четыре года назад или даже уже лет пять: в общем, довольно давно. До этого они жили в просторной двухкомнатной квартире на юге Москвы. Ксюша догадывалась, что маме квартира не очень нравилась, но даже представить себе не могла, почему. Мама один раз сказала, что ковры в каждой комнате, даже на кухне, и на неё это будто бы давит. Ксюша посмотрела под ноги, на узкий кухонный ковёр с незамысловатыми золотистыми завитушками и удивлённо покачала головой.

В старших классах Ксюша два раза ездила в Москву и останавливалась у мамы и отчима. Она спала в зале на раскладном диване, который, как ей тогда казалось, был почти что в два раза шире кровати в Новгороде. Зал, светлый, уютный, с огромным книжным шкафом и пушистым ковром, остался в её памяти как одна из лучших комнат, в которых довелось побывать.

Теперь мама и отчим, дядя Миша, жили в Коломне в частном доме, в котором, насколько помнила Ксюша, дядя Миша вырос. Потом он уехал в Москву и обосновался там, купил квартиру, а в доме осталась его мать. Ксюша только один раз её видела — на маминой свадьбе. Дядя Миша и мама приезжали в Москву по делам пару раз в год, чтобы в тот же день вернуться обратно в Коломну. Теперь весна, они, вроде как, снова должны приехать. Ксюша ещё с Нового года, когда мама обмолвилась об этом, надеялась на встречу. Два года они с мамой не виделись: это ни хорошо, ни плохо. Ещё в школе Ксюша заметила: чем дальше, тем морально сложнее с ней видеться, потому что радоваться общению всё тяжелей и тяжелей. Вроде, ничего такого не проиходит, и Ксюша не делает и не говорит ничего грубого или обидного, а мама напряжена и зажата. И как же угнетает эта ненужная, непонятная натянутость между ними! Даже по телефону она чувствуется: приходится буквально вытягивать каждый разговор.

Стыдно, но, если бы они часто общались, и общались вот так, как бы она выдерживала?..

Но что же теперь, не встречаться? Не разговаривать? Мама есть мама. И, раз она приезжает в Москву, нужно назначить время и пересечься. Как раз сегодня можно уточнить, знает ли она уже свои планы. В любом случае, она обещала позвонить, когда будет знать.

Тима, наверное, проваляется в кровати часов до двенадцати. Сегодня суббота, а значит, ему не на работу. А вот у неё дела.

Нужно звонить маме. Чтобы не мешать Тиме, Ксюша вышла в общий коридор и добрела до холла, где можно было посидеть на диванчиках. В холле, слава Богу, ни души. Ксюша выдохнула: можно спокойно собраться с мыслями.

С одной стороны, это ведь важно — поздравить маму. А с другой, хочется скорее дожить до этой минуты: поздравила — и гора с плеч. Ксюша нажала на кнопку вызова и вся сжалась от волнения. Сейчас нужно переступить через себя и зарядить голос радостью, любовью, от всего сердца сказать что-то тёплое и при этом остроумное, толковое. А вот что сказать — ни она, ни её сердце не знают. Вот и выходит: вместо тепла и радости в душе —  гора напряжения на плечах.

Почти всем другим Ксюша обычно говорила просто: “С днём рождения”, и этого почему-то было достаточно. Даже деду. А вот с мамой она требовала от себя большего.

Это же мама. Она имеет право на особые слова и особую любовь. Ксюша никогда не встречала никого похожего на маму, и общение с ней отличалось от общения с остальными. Мама, если у них расходились мнения, не распалялась, не злилась, а, если и начинался спор, она заканчивала его, как только переставала справляться с раздражением. Конечно, это было во многом хорошо —  знать, что мама ни за что не накричит на тебя и не напугает своей вспыльчивостью.

Мама пугала другим. Ксюша ещё в детстве привыкла: когда мама по-настоящему раздражается, она замыкается настолько, что ни разговаривать с ней, ни даже просто находиться рядом невозможно. Бабушка и дедушка другие — с ними в любой ситуации знаешь, о чём они думают и почему злятся. Они редко исчезали в самих себе, разве что, дед. Но и он делал это по-другому.

Стоя перед раздражённой, отворачивающейся от неё мамой, Ксюша что угодно была готова признать, за что угодно извиниться, даже за собственную точку зрения, лишь бы узнать, что у неё на уме.

А мама вообще не любила говорить о себе. Не только во время споров. И что вот пожелать теперь, чтобы совпало с тем, что у неё на душе?

Получится уж что-нибудь сказать. Но может, будет лучше, если мама не возьмёт трубку. И может, вечером они… Взяла.

У мамы всегда был спокойный, ровный голос. Всегда это удивляло: мама, о чём бы ни шёл разговор, всегда сдерживала себя, а может, и нечего было сдерживать, —  кто её знает? У неё будто бы не хватало сил выражать чувства, — или она намеренно не закладывала силы на выражение чувств? Привыкла их прятать, и всё. Но мама никогда не показывала, насколько глубоко трогает её то, что ей говорят.

— Мама!… Привет. С днём рождения! — Ксюша поймала себя на том, что часто дышит, и постаралась дышать тише.

— Привет. Спасибо.

— Мама, пусть у тебя всё будет хорошо, — Ксюша снова перевела дух, — и со здоровьем, и с работой, и с домом… Пусть будут силы жить и делать всё, что тебе хочется. Даже когда что-то идёт не очень, пусть они всегда будут.

— Спасибо.

— Как у тебя дела?..

— Хорошо.

— Какие у тебя планы на сегодня?

— Да никаких особо.

— А отмечать будешь?

— Я коллегу пригласила, и Миша ещё позвал общих знакомых и свою сестру. Они придут вечером.

Что-то непонятное и горькое зашевелилось в душе: почему так выходит, что самой Ксюши на юбилее не будет? Приедет даже сестра маминого мужа. А она, родная дочь, непонятно где. Конечно, когда мама будет в Москве, они встретятся, Ксюша поздравит, и приготовит подарок, но…

Может, стоило предложить маме, чтобы она сама приехала к ней, в Коломну?.. Странно, что раньше это даже не пришло в голову. Но, с другой стороны, … мама ей ничего не предлагала и не приглашала, а навязываться разве удобно?

Ксюша вздохнула.

— Понятно. Как у тебя дела? Что с твоей аллергией?

— Да хорошо. В последнее время нет никаких приступов.

— Ясно. Следи за этим, пожалуйста.

— Я слежу.

Мама промолчала. Ксюша, как обычно, чувствовала себя ответственной за продолжение разговора.

— Мама, — произнесла она робко, — а когда ты будешь в Москве? Ты говорила, вы в конце марта хотите приехать.

— Нет, мы уже были.

— Как были? Когда?

— В феврале. Миша поехал в командировку, и мы решили совместить.

—А что же ты не написала? Я же ждала… — Ксюша, опешив, обмякла на диване. Гора обрушилась с плеч. Удивление перетянуло на себя Ксюшино внимание, на волнение не осталось сил.

— Ждала? Я не знала.

— Ну мы тогда, на Новый год, говорили с тобой… И я просила тебя позвонить, когда приедешь… Ты согласилась.

— Я забыла. И мы всё равно одним днём были. Я бы вряд ли успела.

—  Понятно.

Мама не знала, что ещё сказать. Ксюша тоже. Может, стоило написать самой, напомнить маме? Но что же она, она-то сама что?

И неожиданно запальчивая горечь запротестовала в ней. В конце концов — они два года не виделись! Она что, не хочет общаться? Так пусть признается! Пусть назовёт вещи своими именами! Нет, это невозможно!

—  Мама, — выдала Ксюша, — а всё-таки, почему так вышло? Тебе всё равно было, встретимся мы или нет?

— Что? Не поняла.

— Я спросила, тебе было всё равно?

Голос выдавал, что Ксюша может не справиться с собой и в любой момент сорваться, всхлипнуть или, ещё хуже, повысить голос, но всё это было неважно.

— Почему всё равно? Что ты говоришь?.. Ксюша, всё. Давай.

— Нет, не давай. Я твоя дочь. Ты это понимаешь?… Тебе пятьдесят лет, у тебя юбилей, я звоню, а тебе даже неважно, что я не буду на нём присутствовать. Мы с тобой два года не виделись! Два года, мама! Почему так?… Я к деду в Новгород езжу раз в несколько месяцев, без пропусков, а до него ехать гораздо дольше, чем до тебя! И общаться с ним, ты сама знаешь, сложно! А я езжу! Потому что уверена, что ему это нужно!

Мама молчала. Сложно было распознать её реакцию: она даже не дышала в трубку. Никакие звуки не доносились, только мамино присутствие было на проводе. Ксюша чувствовала одно: разговор она пока что не прекратит. Сейчас Ксюшина обида и ропот были сильнее маминого желания всё закончить.

—  Я ни разу не была у тебя в Коломне! И не хочу напрашиваться, потому что не знаю, ждёшь ты меня или нет!… Мне неловко перед дядей Мишей и его матерью. Но, если бы ты сама пригласила меня, я бы давно приехала! Хотя бы уж к тебе на юбилей! И зачем мне напрашиваться? Если ты забываешь обо мне! Я хотела встретиться с тобой, ждала твоего звонка, а ты даже не предупредила, что в Москве… И это не в первый раз, мама! Мне ведь больно, что ты так!

Мимо шёл какой-то молодой человек. Ксюша повернулась в его сторону и, заметив недоумённый взгляд, поняла, что голос она всё-таки повысила. Она с удивлением вдруг осознала, что не стыдно. Ни перед этим незнакомым молодым человеком, ни перед мамой. Вот тогда, с дедом в лесу, она ещё перебарывала смущение от стыда, стыд ещё мог бы не дать отповеди разразиться. А сейчас — нет. И даже не страшно, если мама положит трубку. Давно уже нужно было это всё сказать! Потому что вот это искренне, откровенно, не то, что остальные их разговоры! Кажется, она вообще никогда не говорила с мамой настолько откровенно.

Эмоция прожилась. Отлегло от сердца. Ксюша поняла, что сказала всё, что хотела: пусть сумбурно, пусть резко, но сказала.

Неожиданно мама спросила — как всегда, невозмутимым голосом, хоть и немного сдавленным:

 — Ты хотела приехать в Коломну на юбилей?

И Ксюша, сама неожиданно для себя, твёрдо ответила:

— Да. Хотела.

— Ну тогда приезжай… Мы соберёмся в семь часов. Тут действительно не очень далеко: два часа на электричке. Ты успеешь. Если у тебя, конечно, нет в это время работы.

— Нет. Она у меня утром.

— Ага. Ну хорошо. То есть, мы ждём тебя?

Идти на попятную было немыслимо. Ксюша не знала, какой подарок лучше купить и где, что надеть, какие вещи взять с собой. На вечер она настроилась смотреть с Тимой фильм, а не сидеть за праздничным столом с мамой и её близкими. Но все эти задачи как-нибудь, да решатся, Тима поймёт, а в электричке она постарается собраться с мыслями и подготовить себя ко встрече. Нельзя иначе.

— Конечно, я тогда приеду. Только ты адрес скажи, — Ксюша снова почувствовала, как учащается дыхание.

Мама продиктовала.

Ошеломлённая, сбитая с толку собственной уверенностью Ксюша распрощалась с ней до вечера. Нужно было ехать на работу и дальше, по остальным делам, бежать собираться, но она не могла сейчас заставить себя подняться с дивана. Радость нейтрализовала  страх, и осталась лишь пустота — утреннего безлюдного холла и щемящая, оглушающая —  в её голове.

*

Сколько же всего надо успеть! И не сойти с ума.

А вот так, если спросить Ксюшу: “Допустим, можно было бы отказаться от любых дел на сегодня, от чего бы отказалась?” Она бы задумалась, усмехнулась и ответила: “Да ото всего!”

Даже от юбилея матери. Ну да, сама навязалась. Ну да, хочется поехать, увидеть её. Не поедешь — только себя обвинишь в очередной раз. Но напрягает эта встреча так, что тянет отговориться, сославшись на что угодно, и остаться в общаге. Если коротко, сдаться и спрятаться и от мамы, и от всех остальных.

Разве Ксюша не сама выбрала все эти дела?

Сама.

Ну так что же тогда?…

Фу, как холодно в коридоре! До пары пятнадцать минут. Лучше бы в какой-нибудь магазин зашла за подарком, чем приехала настолько заранее. Вот зачем? В кабинете сидеть или по коридору шататься?

— Ксения! — этот голос заставил её вздрогнуть и повернуться, почти что подпрыгнуть. — Вы чего так пугаетесь?

Игнатов идёт по коридору, — улыбающийся, деловой, — идёт, будто пружинит.

— Вы на пару бежите? — он подошёл к ней, даже не здороваясь.

— Да… — Ксюша всё ещё смотрела на Игнатова с замешательством. Давно его не видела.

— Пойдёмте вместе. Я всё собираюсь Вас найти…

— Правда?

— Да. Скажите, Вас же можно попросить распространить информацию?

— Распространить?… Можно, конечно, — Ксюша кивнула, не решаясь на него смотреть.

— Отлично! Я тут конференцию организовываю, совместно с Тульским государственным университетом. Вернее, организовывают коллеги на кафедре лингвистики и перевода. Пытаюсь привлекать студентов. Можете как-нибудь сделать анонс? Это же Вы ведёте каналы кафедры в соцсетях и мессенджерах, правильно помню?

— Правильно, я. Хорошо.

— Спасибо! У вас на кафедре, вроде, немало людей с французским.

— Да, есть…

— Отлично, — они дошли до французской кафедры. Игнатов остановился, сложив руки на груди. Какой необычный у него рюкзак. Маленький, коричневый, кожаный, винтажный как будто.

— Как сами? Как Вам преподавание?

Ксюша подняла глаза. Знал бы он, как часто она вспоминает его на своих парах! Удивился бы, наверное. Что-то она забрала себе от него, переняла, усвоила, — теперь сама стоит перед студентами и чувствует в себе что-то от Игнатова. Какую-то его энергетику, или как это назвать? Кто его знает, что. Но оно в ней все эти годы.

Игнатов смотрит ей в лицо, а Ксюша не может не глядеть на его немножко оттопыренные уши. Если на них внимание обращать, ну и милый же он!

— Нравится. Вроде, получается.

— У Вас должно получаться, да, — Игнатов усмехнулся, почти что засмеялся, и сунул руки в карманы. — Объяснять Вы хорошо умеете!

— Что объяснять? — Ксюша удивилась и улыбнулась в ответ.

— Ну что? Вы как будто сами не знаете.

Ксюша, продолжая улыбаться, покачала головой.

— На парах Вы были одной из самых ярких. Особенно на старших курсах. Я и не удивился, когда узнал, что Вы преподавать пошли. А как у Вас сейчас с французским, Ксюш?

Что-то в груди перевернулось. Оторопь взяла — от неожиданного, счастливого испуга. Взяла прямо за сердце. Что же он, действительно так считал? Никогда, вроде, не выделял её. А ещё назвал сейчас уменьшительным именем — “Ксюш”… Как раньше, на парах…

— Я им не занималась почти три года… Как-то вот так вышло. А сейчас недавно возобновила. Беру уроки.

— Здорово! Если что, я веду онлайн-курсы. Присоединяйтесь, если хотите.

У Ксюши всё ещё туман стоял в голове от радости. Даже покачивало немного. Что он предлагает? Курсы? Боже, какие курсы? Снова с ним? Нет… Лучше не надо…

— Вы подумайте, — продолжал Игнатов, — если что, можете посмотреть пост у меня на страничке. Как раз скоро набор. Это на лето.

Видела она этот пост. Даже мысли не возникло записаться.

— Я подумаю, — кивнула она нерешительно, и тут же застыдилась и ссутулилась: очевидно же, что не будет думать. Вот зачем врать? Почему просто не отказать как-нибудь вежливо?

— Хорошо! Ну ладно! Если что, пишите мне! Мне пора.

— Хорошо, — Ксюша тепло взглянула на него. — До свидания!

— До свидания! Не забудьте сделать анонс про конференцию!

Ксюша кивнула, и он быстро ушёл, мягко закрыв за собой дверь. Как же всё-таки хорошо, что они сегодня встретились. День уже точно пройдёт не зря.

*

Интересно, почему Игорь сегодня решил явиться на пару. В который это раз за семестр? Второй? Третий, наверное.

Игорь похудел за год. На первом курсе был такой круглолицый, широкий. А теперь щёки какие-то впалые. Почему?…

Они сегодня контрольную пишут, и, видимо, Игоря предупредили. Вот он и пришёл.

Смотришь на него, и до сих пор грустно: сразу вспоминается, каким он был в прошлом году. Что ни скажешь, что ни спросишь, он всегда хотя бы слушает. Одним из самых активных был. Не хватал звёзд с неба, но этого и не требовалось. Сколько раз он сам вызывался отвечать, когда другие молчали!

Нравилась осознанность в нём. Он учил английский не для оценки, а потому что ему это было для чего-то нужно. Знал, что делает. Встречаешься с ним глазами и видишь в них сосредоточенность. Игорь в каждое слово вникал, в каждое задание. А потом перестал ходить.

Кто его знает, почему. Может, она что-то недоделала, упустила, и он разочаровался. Может, ещё что-нибудь. Невозможно нравиться каждому студенту, это понятно. У каждого свои планы, приоритеты и точка зрения. Но как же больно сначала испытывать искреннюю благодарность к человеку за внимание к тому, что для тебя важно, а потом не знать, что делать с его неожиданным равнодушием.

Может, и хорошо, что Игорь теперь редко появляется на парах. Зачем смотреть друг на друга и мучиться? Лучше пусть занимается один или с репетитором, а потом приходит и сдаёт. Она даже готова закрыть на экзамене глаза на посещаемость, если он прилично ответит.

Собственно, как и все остальные. Вот ей-богу, лучше бы ходили только те, кому правда надо. Кому правда нравятся её пары. Ксюша вздохнула и снова представила Игнатова: вот у него хватало смелости разрешать осваивать программу самостоятельно и потом просто сдавать. Его ничего не смущало.

Просто он тоже не любил безынициативность.

— Ребят, вы можете вообще не ходить. Это ваше дело, — Ксюша навсегда запомнила, с какой лёгкой уверенностью Игнатов это заявил. Одна из девушек в группе, опоздав на половину пары, стояла тогда перед ним, испуганная и виноватая. — У нас есть план действий на семестр. Мы разбираем определённую грамматику, берём определённый словарь, читаем тексты и прочее. Если вы считаете, что вам будет быстрее и проще освоить это всё самостоятельно, ради Бога, можете самостоятельно. На экзамене, конечно, спроса с вас будет больше, но положительную оценку вполне себе сможете получить. Но… — Игнатов тогда почему-то глянул прямо на Ксюшу, хотя она не пропустила ни одной пары, — я требую следующего. Если вы ходите, значит, вы работаете. Вы не опаздываете, не отвлекаетесь, отвечаете, делаете то, что я вам задаю и именно так, как я задаю. Оля, Вам понятно?

Донельзя смущённая Оля оторопело кивнула.

— Надеюсь, все остальные тоже меня услышали.

И Ксюша его услышала.

Но теперь, спустя столько лет, перед ней сидели её студенты, и было непонятно, как уже их заставить не отвлекаться. Игнатов никого не заставлял. Игнатов даже разрешал пропускать занятия, то есть, у всех как будто был выбор. Но он-то знал, что к нему всё равно придут. А она? Если такой же выбор даст она, будет ли вообще, кому вести? Можно ли быть уверенной?

Сейчас они допишут, и нужно начинать. Надо их расшевелить. Вика уже сдала и сидит в телефоне. По факту, все они сидят в телефонах. И думают, что незаметно.

 — Минута, и сдаём работы.

Они потихоньку встают, ещё раз пробегают глазами свои листочки с переводами. Телефоны уже спрятали. Подходят.

Игорь закончил одним из последних, почти что подбежал ко Ксюшиному столу и быстро сдал. Ну и ладно.

Сорок минут до конца пары. У неё, может, не такое чувство юмора, как у Игнатова, но кое-что в запасе есть.

— Ну что? — Ксюша встала со своего места и вышла ко всем, к доске. — Как вам работа? Сложно?

В ответ раздалось нестройное мычание. Ладно. Написали, и ладно. В конце концов, почему они должны делиться с ней своими ощущениями?

— Ну, надеюсь, всё прошло хорошо. Я постараюсь проверить к понедельнику. А сейчас… — Ксюша схватила со стола пультик от проектора и нажала на кнопку “включить”. Лишь бы загрузилось быстрее…

— Сегодня мы с вами посмотрим небольшой мультик. И потом обсудим. Но сначала вопрос. Поднимите руки, кто смотрит фильмы или сериалы на английском. Просто так, для себя.

Говоришь с ними, а сердце уходит куда-то в спину. Не контролировала бы себя, зашаталась бы от беспокойства и неуверенности. Вдруг опять не ответят?

Несколько человек, будто сконфузившись, подняли руки.

— Здорово! А что Вы смотрели? — Ксюша сама удивлялась тому, что её голос звучит почти что весело.

— Гарри Поттера все части смотрела, — ответила Лика, одна из тех студентов, кто относительно часто отвечал.

— И как? Понятно было?

— Ну… — Лика пожала плечами, — я же с субтитрами. С ними да.

Ксюша кивнула и нервно глянула на доску, где уже должно было появиться изображение. Ничего. Пришлось отвлечься на компьютер и поправить шнур. Ну-ка… Вот так! Ксюша снова подбежала к доске и убедилась, что всё запустилось.

А потом она повернулась. Ну вот они сидят — то ли слушают тишину, то ли не слушают, но точно не смотрят вперёд, на уже видимую картинку. Вика и Лена разговаривают громким шепотом, и от этого тишина становится прерывистой, неполной и ещё более неприятной. Несколько человек рассеянно наблюдают, но остальные то ли в телефонах, то чем-то ещё заняты. Даже не поднимают глаза. Если и ждут чего-то от Ксюши, то не показывают.

   Бывает, взамодействуешь с человеком, а между вами будто невидимая нитка протянута. Говорит он тебе что-нибудь, а ты не можешь его не слушать: отдалишься, и нитка сразу же даст о себе знать. Бывают люди, которые легко умеют связывать себя вот так с другими, и даже не понимают: дар у них, потрясающий дар…

А она? Скольких из своих студентов привязала к себе она?

Как же хочется ловить их взгляды, готовые задержаться на том, что сейчас будет происходить. Желающие, чтобы что-то происходило.

Ничего. Поймает ещё.

Потому что просто больше невозможно иначе.

*

Ксюша стояла перед своей кафедрой. Нужно помочь Георгиевне с документами, это не должно отнять больше часа. Но будто бы между ней и дверью — ещё одна дверь, запертая наглухо. Пойди, открой.

Нужно переступить через себя, как через порог. Георгиевна, наверное, начнёт ещё сейчас расспрашивать про диссертацию. И что тогда отвечать?…

Может, всё-таки написать ей, что стало плохо, и убежать? Ну а что, заболела и ушла после пар. Сегодняшняя кафедральная работа, вроде, переносима. Правда, не так давно ещё одну встречу с Георгиевной переносила, но…

Неожиданно дверь открылась изнутри, и сама Георгиевна возникла перед Ксюшей на пороге.

— Ксения, — пышные светлые волосы Георгиевны были сегодня завиты в мелкие кольца. — Вы уже подошли?

— Да, — все Ксюшины сомнения ухнули вниз, и стало одновременно и легко, и досадно. Размышлять и метаться больше не нужно, а вот зайти придётся. — Здравствуйте!

— Сейчас я… — Георгиевна вышла и устремилась куда-то по коридору, крикнув на ходу: — Вы включите пока компьютер!

Ксюша тоскливо вздохнула и проскользнула на кафедру. За столом сидели Арина Викторовна и ещё одна коллега. То ли Нина Евгеньевна, то ли Анастасия Евгеньевна… Но точно тоже ведёт французский. Естественно, что они с Ариной Викторовной общаются.

Женщины допивали чай. Три недопитых кружки на столе: значит, Георгиевна тоже только что чаёвничала.

— Добрый день! — Ксюша быстро прошла к компьютеру.

— Здравствуйте, Ксюшенька, — откликнулась Арина Викторовна. — Как Вы? Что-то Вы грустная.

— Да? — Ксюша, не отрываясь от компьютера, мельком бросила на неё взгляд. — Не знаю…

Ну вот, даже коллеги замечают. Хоть старайся скрывать, хоть не старайся. Ну правда, что вот за лицо такое? Стоит побледнеть или осунуться, и все сразу же видят: что-то не-то. Сейчас пара прошла не очень, и другие сразу же: “О, Вы грустная!” Сейчас, может, Арина Викторовна сложит два и два: пришла печальная, пришла после пары. И всё ей понятно станет.

Интересно, студенты тоже смотрят и догадываются, с какими чувствами Ксюша то и дело борется во время пар?

Сзади открылась дверь, и влетела Георгиевна.

— Коллеги, — бросила она на бегу, — нам с Ксенией нужно закончить с документами по Дню открытых дверей, так что мы с ней сейчас отвлечёмся.

— Конечно, — кивнула вторая француженка, которая уже допила чай и что-то искала в своей сумке. — У меня вообще-то пара сейчас. Так что я пойду.

 — Хорошо… — Георгиевна глянула будто бы мимо неё. — Идите, конечно…

Да уж, что-то её взволновало. Нечасто она такая.

— Мне тоже пора, — Арина Викторовна взяла со стола свою кружку. — Я сегодня с утра, так что уже отстрелялась, всё. Увольте.

— Увольнять мы Вас не будем, но отпустить — отпустим, — вяло отшутилась Георгиевна. Она тоже подошла к компьютеру и нависла над Ксюшей. — Я тоже здесь с девяти часов. И ещё сидеть и сидеть.

— Удачи Вам! — Арина Викторовна вышла с кружкой в коридор и добавила прямо из-за порога: — Я сейчас кружку помою и всё, ухожу.

— Давайте-давайте…

— До свидания! — попрощалась вторая коллега. Ксюша почувствовала лёгкий стыд: всё-таки неправильно это — даже имя человека не помнить… Но дверь за ней захлопнулась, и Ксюша незаметно выдохнула.

— Так, Ксюша, — Георгиевна сама стала открывать файл на компьютере, — у меня к Вам будет просьба.

Ксюша подняла на неё глаза. Есть же люди, на которых хочется смотреть и не отрываться! Даже сейчас за ней — напряжённой, чем-то встревоженной, —  хорошо наблюдать. Георгиевна может вообще ничего не говорить, Георгиевну увидишь и сразу по лицу поймёшь, что её стоит уважать.

Вряд ли Георгиевна могла бы то же самое сказать о Ксюше.

— У меня должна скоро выйти статья, — Георгиевна говорила почти что спокойно, но было видно: на неё давят какие-то мысли, а она распространяет это давление на всё и всех вокруг. — Довольно внезапно появилась возможность опубликовать её в одном журнале… Dialogue and discourse. Вы знаете.

Ксюша качнула головой.

— Довольно толковый журнал. Должны бы знать. Так вот. Они требуют срочно текст статьи на английском. А я завтра выступаю с лекциями в исторической библиотеке. Несколько лекций подряд. Мне нужно доделать к ним презентации, к тому же, у меня ещё дела в деканате. В общем, не успею перевести. Вы могли бы меня выручить?

— Когда? —Ксюша постаралась скрыть замешательство.

— Ну… Желательно уже завтра отправить. Там небольшая статья.

Надо что-то делать, срочно что-то делать. Конечно, Георгиевна где только ни участвует, что только ни организовывает. Естественно, что на неё опять столько всего сразу навалилось. Неудобно отказывать как-то…

Паника, как ветер, носилась по голове. Нет времени решать, но чёрт возьми, переводить тоже нет времени! Ну когда её переводить? Ночью что ли?

Да хоть бы и ночью, лишь бы Георгиевна отвела взгляд. Потом проблем не оберёшься.

Какая же относительная в этой ситуации вещь — право на отказ. Конечно, такие задания — это вообще не Ксюшины обязанности. Даже близко. Но, если Георгиевна обозлится, хорошо что ли будет? Сейчас не переведёшь, а потом и она где-нибудь навстречу не пойдёт.

Георгиевна смотрит сверху вниз в упор. Ой, Господи…

Она чуть ли не наваливается, а одновременно с ней что-то ещё, что-то глубинное и не менее настойчивое, протискивается в мысли через страх и уже почти что готовое вырваться согласие. Что-то, что не хочется признавать. Это у Георгиевны нет права просить. А вот у неё право спокойно подумать и отказать — есть. Да вот только как им воспользоваться в такой ситуации?

— Там правда небольшая статья, — мягко, но настойчиво утверждает Георгиевна.

Всё-таки сколько Георгиевна делает для лингвистики! Она не просто так стала заведующей. Человек действительно заслужил особенное к себе отношение…

Почему не помочь?

Наверное, если она просит, значит, есть причины, которые вынуждают просить… На Георгиевне ответственность и задачи лежат посерьёзнее, чем на ком бы то ни было на кафедре. На Ксюше в том числе. Если сравнить Ксюшин вклад в лингвистику и вклад Георгиевны, ну, …  — Ксюша сжала зубы.

— Я постараюсь…  — пробормотала она, так в душе до конца и не согласившись.

— Постараетесь? — расцвела Георгиевна. — Отлично! Спасибо Вам! Спасибо.

— Да не за что, — Ксюша еле заметно пожала плечами.

Раз пообещала, надо перевести.

Силы бы на это найти.

Вроде бы, доброе дело согласилась сделать, но внутри нет места ни радости, ни  уверенности, что не зря. 

*

Девушка лет тридцати в красной короткой футболке крутила в руках тушь. Тушь какая-то знакомая, кстати.

Под видео шли субтитры, а в описании ещё название крупными буквами: “Как правильно рисовать стрелки?”

Ксюша усмехнулась. Как рисовать? Да никак. Попробуй успей их нарисовать до работы. Тут просто накраситься  бы. Да голову помыть.

Она пролистнула ленту. Упражнения для похудения. Ксюша поджала губы: стыдно, будто кто-то кулаком в живот ударил. Сколько таких роликов она уже себе насохраняла? Больше сотни, наверное. А занималась раза три.

Дверь открылась, и Наталья Александровна наконец-то вернулась. Ксюша отложила телефон.

— Ксюша, извините. Это для дочери доставка, она меня попросила, а курьер раньше приехал…

— Ничего.

— Какая-то Вы уставшая. Вам чаю сделать? — Наталья Александровна, наклонив голову набок, смотрела на неё внимательно и даже почти что ласково.

— Нет… Спасибо большое!

— Ну смотрите… А то сделаю!…

Ксюша покачала головой. Ну что она будет — дописывать диктант и хлебать из чашки? Фу, как неудобно!

— Вы после меня домой поедете? — спросила Наталья Александровна.

— Нет… — покачала головой Ксюша и, сама не зная, зачем, ляпнула: — Я сегодня в Коломну еду.

— В Коломну! — удивилась репетитор. — А что у Вас там? Какое-то мероприятие?

Ксюша покраснела.

— Мама там живёт. У неё сегодня юбилей.

— Да Вы что! Мои поздравления!

 Плечи непроизвольно выдвинулись вперёд от неловкости. Наталья Александровна так просияла… Знала бы она, какая тяжесть на душе из-за поездки! Ксюше бы так сиять, как ей. Заразиться бы её радостью. Мама, наверное, захочет увидеть свою дочь весёлой, а не насупленной. Но радость, к сожалению, — дело субъективное.

— Спасибо, — сдержанно кивнула она.

— Я была в Коломне прошлым летом. Очень хороший город. Вы часто туда ездите?

Ксюша отвела глаза. Что сказать? А вдруг она начнёт сейчас расспрашивать про Коломну?

— Нет… — промямлила она.

— Ну, с работой в другой город не так просто выбраться, — Наталья Александровна истолковала её ответ по-своему. — Даже к родителям. Получается, Вы тоже из Коломны?

— Нет, я из Новгорода.

— Понятно… А учились здесь, в Москве?

— Да. 

— Ксюша, я хотела предложить Вам… Вы как-то обмолвились, что закончили музыкальную школу.

— Закончила, да…

— Играли на фортепиано, правильно?

Ксюша удивлённо кивнула.

— У меня дочь тоже в музыкалку ходит, — улыбнулась Наталья Александровна. — Я к чему. Мы хотим записаться на экскурсию в музей Рахманинова. С дочерью. Там есть обзорная для группы до пяти человек. Цена фиксированная. Если разделить на пятерых, получится совсем недорого на каждого… Не хотите с нами? Я пригласила ещё одного ученика, и Алёна подружку возьмёт.

— Рахманинова?…

— Да. Вы там не были? В музее?

— Нет… — призналась Ксюша, борясь со смущением: вот она не была, и ей всё равно, а люди интересуются, развиваются…

— Ну так давайте с нами! Мы на следующей неделе пойдём!

— А когда?

— В воскресенье. С утра. Не ранним утром: там около одиннадцати часов начало.

Десятки маленьких рассуждений и страхов запрыгали в голове, как лягушки в туманном болоте. Откуда-то из души как будто выпал кусок, и Ксюша запуталась в собственных чувствах. Рахманинов? Она плохо помнила его произведения, даже основные. Для чего обнаруживать собственное невежество? Ударишь в грязь лицом — и что?

Но Рахманинов прекрасен. Может, она бы даже не узнала “Второй концерт”, если бы он зазвучал, особенно, если бы зазвучал не сначала. Но разве тогда, лет двенадцать назад, Ксюша им не искренне восхищалась, сидя с бабушкой в филармонии и слушая его целиком?

И сама она на одном музыкальном конкурсе исполняла “Итальянскую польку”. Сейчас бы не сыграла ни такта. И была прелюдия, которую она скачала себе на плеер, потому что нравилась, а не потому что требовали на уроках музыкальной литературы.

И потом…

Если отказаться — это что же, получается, самообразование для неё — пустой звук?

Умные люди читают книги, ходят в театры и на концерты. И, естественно, в музеи. А она — сомневается, даже когда её приглашают и всё ей готовы устроить. Время-то позволяет пойти.

Каждый день Ксюша требовала от себя как можно скорее собраться и выйти из общежития на пары. И, несмотря на усталость и эмоциональную расшатанность, собиралась и выходила. Она ездила к ученикам, занималась кафедральными документами  и ещё понемногу тем, на что хватало сил и времени: языками, диссертацией, научными статьями, без которых невозможно защититься. Но после каждого дня наступал вечер, и мысли сгущались в голове, как темнота на небе. Ксюша включала сериал и отгораживалась от всех своих задач как минимум до полуночи. Потом она снова что-нибудь просматривала или на скорую руку записывала и шла спать.

Воскресенье — это единственная возможность разрешить себе ещё и утром спрятаться от слова “надо”. Хотя бы на пару часов. Хотя бы даже отчитывая саму себя: опять прокрастинируешь… Всё равно. Тем более, Тима может приехать в субботу вечером, и придётся проводить время с ним, а не сериалы смотреть. А вот утром в воскресенье он, как всегда, рано не встанет.

Но тут есть повод побывать в музее, и разве не обязана Ксюша, как по-настоящему умный человек, воспользоваться им? Тем более, что с Рахманиновым её раньше кое-что связывало. Ну и что, что тянет совсем на другое?…

Наталья Александровна смотрела на неё с лёгкой ухмылкой. Ксюша заметила, и страхи в голове запрыгали ещё выше. Всё же сводится к одному… Зачем медлить?

— Я пойду, — согласилась она.

— Хорошо! — Наталья Александровна одобрительно кивнула головой. Ксюша задумчиво взглянула на неё. Вот вроде, обычная женщина. В первый раз глянешь на неё — строгая, закрытая. Волосы короткие, лицо вытянутое, скуластое. Но что-то теперь в ней открылось живое, весёлое, даже доброе. Хорошо, что согласилась пойти.

— Тогда на следующей неделе я напишу Вам, где собираемся и во сколько. Или скажу на занятии. И будьте, пожалуйста, на связи!

*

— Какое тебе дело до Георгиевны? — Тимина рука крепко лежала на Ксюшином плече.

— Ну, она моя начальница… — Ксюша, уставшая от разговоров и людей, куталась в свой голубой плед.

— Ну и что? Ты теперь должна выполнять её работу?

Конечно, он в чём-то прав. Но не смогла она тогда отказать. Не смогла. Что теперь поделать?

Она промолчала.

— Ксюш? — повторил Тима менее настойчиво.

— Я хочу ей помочь…

— Помочь? — воскликнул Тима, почти что рассмеявшись, и Ксюша поморщилась: чего он улыбается?

— Ты себе помоги! Вон какая лежишь!

— Нормальная я лежу. Просто морозит… — пробормотала Ксюша.

— Может, тебе не ехать сегодня?

Что вот он пристал? Пятнадцать минут осталось, чтобы полежать. Хочется просто помолчать или хотя бы не доказывать Тиме, что всё она делает правильно. А, если даже и неправильно, Бог с ним уже.

— У мамы юбилей, — Ксюша накрылась одеялом с головой.

— Ах ты! — Тима, едва увидев, что Ксюшина голова исчезла под голубой шерстью — будто она в воду нырнула, — бросился щекотать её.

— Господи, отстань ты от меня! — неожиданно громко вскрикнула Ксюша.

Тима, стушевавшись, так и замер, раскинув руки по одеялу.

— Прости!… Тебе больно что ли?

— Нет! Я просто хочу подремать спокойно! Можно?

— Конечно… — к Тиме возвращалось присутствие духа. — Но тебе всё равно скоро ехать, так что, если честно, я бы на твоём месте…

—  Всё, прекрати, — Ксюша отвернулась к стене.

— Зай, — Тима улёгся рядом и обхватил её за плечи, — ну а правда? Зачем заставлять себя делать то, чего не хочешь? Переводить, не ложиться всю ночь… Если на самом деле в этом нет никакой необходимости…

Ксюша выдохнула через нос и сжала зубы. Бог мой. Что за человек.

— Тима, — сказала она, кусая себя за губу, — я же попросила. Дай поспать. Если я так решила, значит, так нужно.

Тима как-то странно дёрнулся и резко встал с кровати.

— Для чего я здесь сижу тогда? — проговорил он почти обиженно. — Я весь день ждал тебя, думал, мы как-то вместе время проведём. Спи, а я тогда поехал.

— Я ещё утром предупредила, что мне нужно в Коломну, — Ксюша почти что шептала, не вылезая из-под пледа. — И говорила, что до этого весь день дела…

— Я подумал, ты их раньше закончишь. Мы же хотели с тобой побыть вдвоём…

— Планы изменились. Если бы не юбилей мамы, побыли бы.

— Короче, понятно. — Тима, очевидно, стал ходить по комнате и что-то искать. До Ксюши донеслись его неровные быстрые шаги и какой-то шорох.

— Что понятно? — Ксюша устало откинула плед. Тима что-то искал в рюкзаке.

— Ты обо всех подумала. Позаботилась даже о том, о чём могла бы не заботиться, — Тима бросил на неё косой взгляд. — Всем угодить постаралась. У тебя ученики, французский, музей, и всё это, конечно же, ни перенести, ни отменить нельзя…

— У меня не сегодня музей!

— … А то, о чём мы договаривались, отменить можно, — сухо закончил Тима.

— То есть?! — Ксюша боролась одновременно и с раздражением на Тиму, и с мыслью, что у него действительно есть причины так считать. Хотя, конечно, если бы он удосужился подумать, почему она так поступает, он бы не считал так.

— Ну мы договаривались, нет?

— Да, но я тогда не знала, что поеду в Коломну!

— Ты сама решила поехать к маме, — не глядя на неё, продолжал Тима. — Сама предложила. Хотя ещё вчера говорила мне, что хочешь смотреть фильм. Могла бы предупредить. Я планы поменял. Меня так-то на ролевую звали.

— Ну езжай сейчас на свою ролевую! — почти что рявкнула Ксюша.

— Сейчас поздно. Я не успею подготовиться. И потом. У тебя вообще постоянно… Французский, испанский… Под Георгиевну прогибаешься…

— Я не прогибаюсь под Георгиевну, — зло отчеканила Ксюша почти что каждый слог. —  И никакого испанского у меня нет!

—  Ага, зато есть бумажки твои вечные… Студенты. Ты вечно нервная из-за них…

— Тима, — Ксюша резко села на кровати. — Ты мне что предлагаешь? Уволиться? Или работать, как ты?

Тима, явно намеревавшийся что-то ей возразить, осёкся.

— В каком смысле, как я? — оторопело спросил он.

Ксюша, не прожив ещё недовольства, мысленно ужаснулась. Да уж, перебрала. От усталости и волнения она уперлась локтями в колени и отвела взгляд.

— Тебе что, не нравится, чем я занимаюсь? — проговорил Тима.

Его голос, резко смягчившийся, зазвучал вдруг совсем по-другому. Как неожиданно сбился накал какой-то заносчивой Тиминой рассерженности! Ксюша поразилась этой перемене и застыдилась, что выразилась так неосторожно.

— Нет, я не это имела в виду… — промямлила она. — Прости, если грубо прозвучало.

Тима словно не услышал извинения.

— Просто, — продолжила Ксюша под его молчание, — я не понимаю, зачем ты там работаешь… — она замялась и пожала плечами. — Профиль совсем не твой. После линвистической кафедры в строительную компанию пойти… Ну да, ты занимаешься SMM, пишешь тексты, но всё равно… У них же узконаправленный контент. Не так много людей читает. Рекламируешь ты их продукцию, ну и что?

— Ну да, — кивнул Тима. — Контент узконаправленный. Но знаешь, это вообще не проблема. Меня, скорее, смущает, что почти все старше меня лет минимум так на пятнадцать. Много тех, кому вообще очень далеко за пятьдесят, — понимаешь, да? И у нас мироощущения, ну… Разные немножко.

— У меня тоже есть коллеги в возрасте. Мы, вроде, нормально общаемся.

— У тебя работа другая. Твои лекции никак от коллег не зависит. А вот у меня — напрямую.

— Ну и разве возможно в такой компании как-то развиваться? — Ксюша почти что забыла и про конфликт, и про то, что она может опоздать на электричку. — Ну вот ты сейчас ведёшь каналы компании в соц сетях. Допустим, со временем даже появится много подписчиков. Но тебе-то это всё зачем?

— Как зачем? — фыркнул Тима. — А для чего люди на работу устраиваются? …

— Ну… Все по-разному… — протянула Ксюша.

— Ну все да. А я на квартиру коплю. Тут у меня хотя бы зарплата приличная, — он самодовольно усмехнулся.

Ксюша смутилась.

— Ну да… Но тебе-то, кроме денег, твоя работа что даёт?

— А что ещё она должна давать?

— Ну… Какую-то возможность развития. Я даже не имею в виду карьеру. Просто хочется же что-то новое узнавать, пробовать, чтобы это как-то системно было…

— Мне нет, — покачал головой Тима. — Мне всего и так хватает.

— Ну слушай… — Ксюша медленно встала с кровати и расправила плечи, захрустев суставами. — Если ты будешь расти, как специалист, это ведь тоже прибавка к зарплате…

— Ну а я и буду расти. Просто по-другому. Может, я со временем вообще свой ролевой клуб открою. Или тематическое антикафе. Посмотрим.

— На это деньги нужны.

— Ну так я их и коплю, — Тима улыбнулся и, пользуясь тем, что Ксюша тоже смягчилась, притянул её к себе. — Просто я не вижу смысла в том, чтобы куда-то бегать, чем-то постоянно грузиться ради условной карьеры в каком-то единственно правильном месте.

— Почему “единственно правильном”?  — спросила Ксюша, переминаясь с ноги на ногу в его объятиях.

— Ну вот смотри. Ты готова работать только в универе. Причём именно в нашем. Тебе нужно для этого подстраиваться под заскоки Георгиевны, много возиться с документами, переживать из-за студентов и прочее. Можно, конечно, в другой ВУЗ попробовать устроиться, но не факт, что тебя возьмут. И непонятно, какую зарплату предложат, и что ещё заставят терпеть.

— Почему терпеть-то? Отпусти. Душишь. И мне собираться уже давно пора.

Тима легонько оттолкнул её.

— Потому что. Такие люди, как вот Георгиевна, чувствуют свою власть и пользуются ей. Она и ко мне как-то приставала, чтобы я что-то там ей прислал.

— Да ладно, — Ксюша изумлённо повернулась к Тиме, — к тебе?!

— А чего ты удивляешься? Она ко многим так. Просто Георгиевна вообразила себя королевой и считает, что её королевские дела — это большая честь для других, а значит, можно всё на всех скидывать.

— А что она просила тебя прислать?

— Не помню, это же когда было. Что-то по мелочи. Расписание, что ли. То, что она вполне себе могла сама посмотреть. Я ей, — Тима злорадно улыбнулся, — сказал, что у меня на телефоне интернета нет. Она ещё так недовольно посмотрела на меня и напыщенно произнесла: “Поняяятно”.

Ксюша скривилась.

— А что, если бы ты прислал, это бы тебя как-то сильно напрягло?

— Да нет. Но зачем позволять человеку тобой пользоваться? Георгиевна что, не может в интернет зайти?

Ксюша мотнула головой. Тяжёлое, чужое, безобразное чувство зашевелилось внутри.  На какую-то секунду Тима стал ей отвратителен. Она подошла к шкафу и достала платье.

— Мне вообще удивительно, что Георгиевна именно к тебе обратилась, — процедила она.

Тима пожал плечами.

— Она у меня английский вела.

— Знаешь, есть такое понятие — “помощь другому” называется.

— Нет-нет-нет, — Тима насмешливо покачал указательным пальцем. — Не надо путать ситуации, когда человеку действительно помощь требуется, и когда он спокойно может сделать всё сам, но не желает.

— Ты-то откуда знаешь?

— Ну, это обычно видно…

Ксюша тихо усмехнулась.

— Мне кажется, надо просто быть добрым человеком, — проговорила она, засовывая в свой дорожный рюкзак платье, пижаму и косметичку. — Если просят, нужно просто попытаться помочь. И всё на этом.

— Быть добрым человеком не равно никогда никому не отказывать, — отрезал Тима. — И вообще, добрый человек сам не станет лишний раз просить тебя о помощи. Потому что не захочет создавать тебе проблемы. А Георгиевна, наоборот, радуется, когда находит человека для побегушек.

— Да ты-то откуда знаешь?! — горячо крикнула Ксюша. — Сколько лет ты её не видел?!

— И не собираюсь видеть. По твоему рассказу и так всё понятно. Да и что я, не помню её что ли? Она у меня два года английский вела.

— Тима, всё, — Ксюша поморщилась, — я почти собралась, сейчас только в ванную схожу за зубной щёткой… Давай.

— Что “давай”?

— Ну прекратим ссориться.

— Да мы не ссоримся.

— Ну вот и всё. 

Ксюша вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Сразу же вспомнилось: не забыть бы ещё взять из шкафа у входной двери тёплую кофту. Ксюша глянула на часы. Если в ближайшее время не выйдет, опоздает. Она прислонилась лбом к плотной деревянной стенке. Нужно просто не думать ни о чём и выходить. Просто ни о чём не думать.

Глава шестая

*

Приезжать за пятнадцать минут до отхода электрички — это роскошь, особенно, если пришлось почти что бегом бежать.

Ксюша топталась на платформе. Сейчас сядет, и нужно позвонить маме, что выехала. Позвонить маме… Они больше одного раза в день даже в детстве не говорили. Ксюша крутила в руках перчатку. Другая лежала в кармане вместе с телефоном.

Наконец-то поезд. Народ повалил к дверям всех вагонов. Ксюша тоже встала с левого краю образовавшейся буквально за несколько секунд небольшой очереди. Лучше было, конечно, пробиться в начало, но неудобно как-то людей толкать.

Но да ладно, всё равно в итоге села, и даже получилось найти место у окна. Ксюша, пыхтя, водрузила рюкзак на верхнюю полку.

До встречи — два с половиной часа. Нужно сообщить, что всё в порядке.

В этот раз нажать кнопку вызова было намного легче. Всё равно уже в электричке. Всё равно до встречи — только два с половиной часа. Ну ладно, три, потому что нужно будет ещё взять такси от вокзала и доехать.

— Алло, — интонация у мамы невыразительная, как всегда.

— Мама! — воскликнула Ксюша в трубку, — я села.

— Села?

— Ну, в электричку. К началу восьмого приеду. Извини, что к семи не получилось. Тут от расписания поездов зависело…

В трубке что-то зашипело. Странно, вроде, ещё не должно быть проблем со связью. Неожиданно раздались короткие гудки. Мама отключилась.

Ксюша, теребя воротник тёплого дорожного свитера, сразу же перезвонила. То ли сеть не ловит, то ли… Взяла!

— Алло! Мама!

— Да, Ксюша, я слушаю тебя, — голос мамы звучал приглушённо, будто издалека.

— Я в поезде. Еду в Коломну.

— Хорошо, я поняла.

— Я приеду к началу восьмого! Не к семи, — неуверенно повторила Ксюша и снова извинилась: — Прости, пожалуйста!

— Хорошо. Позвони, как будешь у дома: я тебя встречу.

Ксюша просияла.

— Ладно! Обязательно!

Она положила трубку и откинулась на спинку кресла. Как всё-таки здорово! И непросто сейчас, и все мысли — в смятку, и день сумасшедший. Но всё равно, здорово. Она едет.

Неожиданно вспомнилось: она сидит вот так же, только в автобусе, и мама рядом. Сколько лет Ксюше? То ли три, то ли четыре. Бабушка неподалёку держится за высокий поручень, а мама — прямо у её кресла, прямо над ней. У мамы серая норковая шуба и  шапка, а на шапке с левой стороны — маленькая мордочка какого-то зверька. Наверное, самой норки. Но мама говорила, что зверёк похож на белочку, и Ксюша повторяла с восторгом: “Белочка!”

Как же она любила трогать и гладить эту серую пушистую головку!

Ксюша с бабушкой только что встретили маму с работы, и теперь мама едет к ним домой на ночёвку. И понятно, что завтра ей снова рано утром на работу, но сейчас она смотрит сверху и улыбается. Хочется любоваться и любоваться. Нет никого прекраснее мамы. Неужели она правда наконец-то едет с ней, с Ксюшей, домой?…

А теперь настало время, когда Ксюша после работы торопится к маме. И мама будет её встречать. Пусть это и в первый раз за всё время.

 На голове, на самом затылке, будто кирпич лежит. Едешь, и не знаешь, как сесть, чтобы меньше его чувствовать. Тревожно. “Делай, что должно, и будь, что будет”, — Ксюша впервые услышала эту фразу лет в шестнадцать, и она здорово помогла ей при подготовке ко вступительным экзаменам в университет. В каком-то смысле, была девизом того периода, да и дальше тоже. Но она не спасала от волнения из-за того, что будет. Скорее, воодушевляла делать то, что должно.

Вот и сейчас, Ксюша справилась с собой, она поехала. Сделала всё, как следует, всё, что от неё зависит. Но относиться к этому с лёгкостью выше её сил — слишком на сердце тяжело.

А что, если мама не хочет, чтобы Ксюша присутствовала?…

Но тогда бы она и не пригласила её приехать, разве нет? Просто не сказала бы ничего. 

Может, сейчас поговоришь с мамой и увидишь: она тоже жалеет, что они так мало общаются.

Ксюша глубоко вздохнула. Пальцы пытались согреться, ныряя то в рукава свитера, то в волосы.

Мама ведь пригласила её только после того, как услышала упрёк: почему не позвала на юбилей? Почему забыла о дочери?

И что теперь об этом думать? Хочет она её видеть, или всё-таки нет?…

Что, если мама просто не решилась сказать, что не хочет?

Электричка огибала поля. Никто, кроме мамы, на этот вопрос не ответит. И тревога, что бы она ни нашёптывала, тоже.

“Нечего трусить”, — думала Ксюша. Нечего.

Мама бы, если бы действительно не хотела, сказала бы прямо. Она умеет.

*

На бабушке синяя жилетка и белая блузка с длинными рукавами. У неё странная привычка наряжаться к новогоднему столу не вечером, а прямо с утра, и, если что, переодеваться. Но обычно она всё равно выбирает более удобные и лёгкие вещи. А в этот раз вообще непонятно, как она будет сидеть за столом и готовить.

Мама должна позвонить в дверь с минуты на минуту.

Она вчера приехала из Москвы и приходила к ним. Помогала наряжать дом.

Сколько лет они не встречали Новый год вместе? Года три как минимум.

А бабушка пока продолжает вешать украшения. Вон, стоит на диване и вешает на огромный новогодний плакат снежинки, которые утром сама же и склеила. И ещё похожие из школы принесла, тоже хочет куда-нибудь прицепить.

 — Ира, и зачем ты напрягаешься? — дед тоже смотрит на бабушку и ворчит. — Кто их потом снимать будет?

— Ты и будешь, раз так недоволен, — отвечает ему бабушка уверенно и раздражённо. Дед цокает языком.

— Что ты цокаешь? Должна же чувствоваться в доме радость перед праздниками. Хоть какая-то!. Тем более, у нас девочка растёт.

Это про неё. Ксюша зашла за угол, чтобы бабушка и дедушка её не заметили. Не то, чтобы что-то случится, если заметят. Просто хочется за ними последить.

— Да какая радость, если дел ещё столько! Мне вон с одним снегом как минимум на час работы. Ты видела, сколько нападало?

— Сейчас Анька придёт, поможет. Или Ксюшу попроси.

— Да что она там накопает, Ксюша, — даже из кухни видно, как дед морщится.

И Ксюша тоже морщится. От обиды. Опять в ней сомневаются.

Наконец-то звонок, ожиданный и неожиданный одновременно, и это уже важнее желания спрятаться.

Ксюша буквально вылетела в коридор.

— Мама!!!

— Тише, — рявкает в след бабушка, — упадёшь! Кобыла уже, а всё к маме бегаешь… Пятнадцать лет скоро, а ума на семь.

Мама открывает дверь. Она с сумками. Ксюша бросается её обнимать и вздрагивает от того, насколько холодная у неё куртка.

— Ну наконец-то! Мы тебя утром ждали! — бабушка укоризненно смотрит  сверху вниз, и кажется, что эти слова относятся не только к маме, но и к ней, к ним обеим.

Ксюша отпускает маму и оглядывается. Дед хмурится и молчит.

— Я не могла раньше, — бросает мама и расстёгивает куртку. В одном из пакетов, кажется, шоколадный торт.

— А ты никогда не можешь. Как думаешь, для чего мы дом наряжаем? — бабушка закрепила иголкой последнюю снежинку и почти что спрыгнула с дивана вниз. Длинная юбка красиво взметнулась. Дед охнул и пробормотал себе под нос: “Сумасшедшая!” Бабушка резко повернула голову в его сторону.

Всё-таки умеет бабушка так посмотреть, что не поднять на неё глаза в ответ просто страшно. Она ещё часто подходит и нависает над тобой, будто бы подбородком на макушку давит. Или ставит специальные магниты над веками, чтобы те поднимались. Но мама всё-таки избегает её взгляда. У Ксюши так не получается.

— Для кого?… — настаивает бабушка, снова оборачиваясь к маме.

— Не знаю, — мама взяла пакеты и понесла их на кухню.

— Для тебя! Для тебя и дочери твоей!

Мама ничего не ответила. Ксюша пошла за ней.

Бабушка заголосила вслед:

— И что за люди! Ну хочется ведь, хочется семейного тепла какого-то! Чтобы всё по-хорошему, по-доброму: дом украсить, наготовить, поговорить друг с другом… Тихо, спокойно! А тут одна к обеду приходит, другой спрашивает, зачем я вообще напрягаюсь! Цокает тут! — гаркнула она на деда. — Что, кроме меня, праздника никто не хочет что ли?! Мне одной надо?!

И тут мама неожиданно оторвалась от сумок, из которых выкладывала на стол продукты, и перебила:

— Тебе на самом деле не надо праздника. Было бы надо, не орала бы ни на кого. Сама бы разговаривала по-доброму и спокойно.

Ксюша изумлённо посмотрела на неё.

— А почему я кричу?! — бабушка, всегда, когда злилась, подчёркивала последние слоги. — Из-за кого я кричу? Никто не подумал?

— Ты из-за себя кричишь, мама. Люди, если не хотят кричать, не кричат.

— Нет, дорогая! — бабушка, не выдержав, тоже пришла на кухню. — Нет! Есть те, кто кричит, и есть те, кто до крика доводит.

— Ты сама себя доводишь, — мама покачала головой.

— Поживёшь, сколько я пожила, посмотрим, как ты будешь на моём месте. Какие у тебя нервы будут, как относиться к тебе будут, если ты, конечно, вообще одна к тому времени не останешься…

— Я не буду на твоём месте. Я не ты.

— Вот именно что! Вот именно!

— Если человек не хочет конфликта, он, даже если его действительно доводят, не орёт и не кричит.

— А! — ядовито протянула бабушка, — ну давай я буду этой… Дурочкой простосердечной! Что ей ни скажешь, она молчит да терпит. Такая вся беззаветная, добрая, чуткая!…

Рот у бабушки перекосился. Она намеренно подняла плечи настолько высоко, насколько только могла, согнула руки в локтях и затряслась на одной ноге, выпучив глаза. Ксюша поняла, что бабушка изображает саму себя — как она смотрелась бы со стороны, если бы была дурочкой.

Мама изменилась в лице.

— Знаешь, — хмуро сказала она, глядя на всё ещё подпрыгивающую на одной ноге бабушку, — лучше бы ты действительно такой была. Да только не сможешь. Ни доброты, ни чуткости не хватает.

Бабушка резко остановилась.

— Вот как? — сухо и твёрдо спросила она.

— Вот так.

Руки у бабушки опустились.

— Да потому что с вами, — заговорила она ледяным голосом, — иначе невозможно. Вы, если с вами по-доброму, ничего не слышите и не понимаете! С вами только — бабушка сделала глубокий вдох через зубы прямо посреди предложения, — или в ежовых рукавицах вас держать, или в непонятно кого превращаться. В тюфячку, на которой ездят все! Потому что вы балованные слишком!

Ксюша отошла к окну подальше от них обеих. Она не знала, что думать. Раньше мама никогда не чеканила вот так, прямым текстом, в чём бабушка не права. Они ругались, конечно, но мама, скорее, наоборот, старалась бабушку остановить и закончить конфликт как можно скорее. А тут она стоит и смотрит на неё откровенно осуждающе. И голос стал чужим и жёстким.

Из окна дуло. Ксюша, несмотря на холод, изо всех сил вжималась в подоконник.

— Если для тебя “не быть тюфячкой” — это устраивать ссоры и кричать всем, какие все плохие, а ты — хорошая, то я тебя огорчу, — мама как будто бы стала выше ростом, и плечи её как будто бы стали шире. — На самом деле, ты просто разговаривать нормально не умеешь, потому что боишься.

— Уй! — бабушка замахала рукой, словно отгоняя от себя назойливую муху, и затрясла головой. — Чего я боюсь? Кого? Тебя что ли?

— Разговаривать боишься. Ты, сколько я тебя помню, орала. Всё время у тебя все вокруг виноватые были. Вся рота не в ногу, ты одна в ногу. Жаль, я поздно поняла. Ты, мама, просто всегда считала, что, либо ты человека прогнёшь, либо он тебя прогнёт. И тебе было страшно, что прогнут тебя. Поэтому у тебя всё всегда должно быть либо полностью как ты сказала, либо никак. Если человек хоть что-то сделает по-своему, а не как ты хочешь, то всё, он не уважает тебя. Только ты, мама, никогда никого по-настоящему не уважала.

Бабушка зло и тихо захихикала.

— Уууу, что несёт, что несёт, а! Посмотри на неё! — по пышным рукавам блузки, как белые волны, шли складки. — Ты, дорогая, похоже, много об этом думала. Вон какая стала! Как уважительно научилась с матерью разговаривать! Так уважительно, что хоть плачь! — последнее слово бабушка почти что откашляла, как всхлип, застрявший в горле. — Кто это тебя надоумил? Сожитель твой московский?

— Я хотя бы не повышаю на тебя голоса, — мама как будто не заметила слова про сожителя.

— А, ты считаешь, если не повышаешь голоса, нормально разговариваешь? — бабушка говорила то насмешливо, то зло, чередуя интонации. Если ты сдерживаешься, не кричишь особо, когда хамишь мне, это не значит, Аня, что ты умеешь вести диалог. 

— Хамлю — это говорю как есть? — спросила мама.

— Знаешь, дочка, — бабушка уже не улыбалась, — если бы я тебе обо всём говорила, как есть, всё бы тебе предъявляла, то… ой-ёй.

— Да ты только и делала всю жизнь, что всем всё предъявляла. И мне в том числе. Куда ещё больше?… А лучше бы училась слушать, что тебе другие говорят в ответ. Училась понимать людей, а не ярлыки на них вешать. Ты сама многое предъявлять можешь, только толку-то? Если ты ни слова не слышишь, когда тебе на твои ошибки указывают. 

— Я не делаю ошибок, — отрезала бабушка. — А, если и делаю,  то не тебе судить и унижать меня. Ты дочь. А я мать.

— Никто тебя не судит, — мама будто устала. По её сосредоточенному лицу было ясно, что она хотела что-то добавить, но передумала. Она отвернулась от бабушки и снова стала раскладывать продукты на стол. Бабушка молча стояла и смотрела, как на столе появляется ветчина, оливки, горошек, и, — сердце у Ксюши подпрыгнуло, — действительно шоколадный торт. Мама, наконец, подняла голову и заметила, как  бабушка ждёт продолжения разговора. Она взяла со стола пакет с орехами, скрученный в тугой озелок, и стала развязывать. Ксюша смотрела на них снизу вверх, не решаясь наблюдать открыто.

— Ошибки у всех бывают, — проговорила мама, . Если для тебя слова о твоих — унижение, значит, ты просто слишком горда, чтобы их признавать. Гордыня — грех и самая обыкновенная слабость, мама.

На лице у мамы была какая-то бесстрастная, отрешённая задумчивость.

— Вот что, святая наша, — бабушка взялась за спинку стула и прищурилась. Какие грозные у неё глаза! Мама, наверное, могла бы спиной к ней стоять и смотреть в стенку, и то бы чувствовала, как бабушка упирается взглядом, будто бы целится. — Езжай-ка ты к своему любовнику, какой он там у тебя по счёту? Третий?… И отчитывай его. А меня не надо.

Разговор принимал нежелательный оборот. Мама специально приехала к ним, чтобы встретить Новый год. Если бабушка её выгонит…

— Могу и уехать. Кстати, он не мой любовник. Весной мы женимся.

Что-то схлынуло от сердца. Как?… Мама замуж выходит?

Бабушка тоже опешила и смотрела на маму почти растерянно.

— Что ж… — она взяла со стола мандарин  и принялась чистить его, стараясь не повредить ногти. — Женитесь так женитесь. Дело ваше.

Все молчали.

— Петя! — крикнула неожиданно бабушка.

Ксюша вздрогнула и глянула в коридор. Мама тоже оглянулась.

А правда, где дед? Его всё это время на кухне не было.

— Ушёл куда-то, — бабушка вздохнула и пробормотала почти что с грустью: — “Женимся”. Женитесь! Что ж… Я всё надеялась, ты из своей Москвы вернёшься, но… Видно, не судьба.

Мама молчала. Ксюша словила себя на том, что рот у неё полуоткрыт, и, тоже тяжело вздохнув, закрыла его.

— А что же ты не с ним в этот раз отмечаешь Новый год? — спросила бабушка.

— У Миши сегодня рабочая смена.

— Как это? В новогоднюю ночь?

— Да.

— Что ж… — повторила бабушка. — Ладно. Надо гуся достать… Чтобы хотя бы часа четыре помариновался… Знакомить-то нас с женихом будешь? — она подошла к холодильнику и достала из верхнего отсека большую тушку.

— На свадьбе познакомитесь, — пожала плечами мама.

— Хорошо. На свадьбе так на свадьбе.

— Вы приедете? — голос у мамы дрогнул, наверное, впервые за всё время.

— Приедем, — бабушка стала доставать травы и специи. — Куда мы денемся?

Вечером, когда они уже сидели за столом, — бабушка всё-таки поменяла блузку на ярко-розовую, хотя, вроде, не пачкалась, мама была отстранённой и как будто сонной. Гусь вальяжно возлегал на блюде, словно знал, что он сегодня — самое главное угощение и в каком-то смысле объединяет семью.

 Дед тоже в красивой серо-зелёной рубашке в какую-то золотистую крапинку. Кажется, что у него живот сверкает. А вот мама в том же, в чём была весь день. Только она, в отличие от бабушки, даже не планировала наряжаться.

— Ну, — бабушка подняла бокал, — за Новый год! Мы, я так понимаю, в последний раз его все вместе встречаем.

— Почему в последний? — удивилась Ксюша.

— Ну как, почему, — бабушка покосилась на маму. — Потому что.

Они чокнулись.

— Что ж, — бабушка отхлебнула из бокала и посмотрела на деда, — ты знаешь, Петя, что Агния замуж выходит?

Сложно сказать, что было более неожиданным: то, что бабушка объявила деду о свадьбе или что она назвала маму её настоящим именем, — Агния, хотя в семье оно, можно сказать, не прижилось и почти никогда не звучало.

— Замуж? — дед, так и не отпив, поставил бокал на стол. — За кого это?

— Ну как за кого? С кем она живёт? Как его зовут? — бабушка глянула на дочь. — За Михаила своего.

— А когда? — дед тоже уставился на маму.

— Весной, — мама, почти всё время молчавшая после ссоры в обед, наконец подала голос.

— Ты уверена, что это нужно?

— Да, папа, уверена.

— Интересное кино, — дед откинулся на спинку кресла. — А почему он не приехал сюда? Мог бы и представиться нам, раз такое дело.

— Вы его не то чтобы жалуете. Вот и не приехал.

— Ты же говорила, у него смена! — воскликнула бабушка

— Смена, да.

— Знаете, простите меня, пожалуйста, — бабушка вышла из-за стола, — но я так больше не могу.

Все посмотрели на неё. Она медленно прошла по залу, куда перенесли стол в честь праздника, и опустилась в кресло, уткнувшись лицом в ладони. Ксюша, сама не знавшая, как относиться к новости о мамином замужестве, с удивлением поймала себя на мысли, что отчасти она очень даже понимает, как непросто это принять бабушке. Она глянула на маму. Та сидела вполоборота к бабушке с таким лицом, будто бы видит перед собой что-то крайне неприятное.

— Знаете, нас было трое дочерей в семье… — бабушка оторвала руки от лица и посмотрела на всех. — Мы ужасно жили. Бедно!… — она цокнула языком и покачала головой, — очень бедно! Ничего ведь не было…

Дед закашлялся. Бабушка прервалась, и какое-то время звучал только хриплый, глухой кашель, который дедушка тщетно пытался подавить. Потом и он утих. Началась тишина, в которой каждой не находил себе места и старался этого не показывать.

— Включите телевизор, что ли… — попросила бабушка. — Чего мы так сидим?

Ксюша подскочила, чтобы найти пультик.

— Трое детей было… — снова пробормотала бабушка. — И как мы отмечали праздники! Ой! — она положила ладони на щёки и стала наклонять голову: вправо-влево, вправо-влево, вправо-влево…

Пультик оказался на подлокотнике дивана. Ксюша растерянно взяла его, не уверенная, включать или нет. Бабушка, вроде, разговаривает с ними…

— Я привыкла, что праздники — это радость. И не в поводе дело. Новый год мы встречали или день рождения чей-то, неважно… Никаких больших столов мы не наготавливали. Подарки всякие — тоже… Как получалось.

Ксюша села на подлокотник, так и держа пультик в руках. Бабушка подняла голову.

— Но мы настраивались. Понимаете? Все вместе настраивались. Мы все так любили друг друга! — голос её вздрогнул и осип от напряжения. — Как любили! Мама моя покойная, как она нас любила! — по щеке бабушки потекла крупная слеза.

— Дайте воды! Ксюша! — гаркнул дед.

— Не надо мне воды, — бабушка выставила вперёд руку и отрицательно замахала, — не надо… Я сейчас перестану.

Ксюша, не зная, что делать, встала с дивана, чтобы, если что, броситься на помощь.

— Мы настраивались, — повторила бабушка, — как-то нам удавалось… И как же нам удавалось собирать в себе столько радости каждый раз?… Хоть Пасха, хоть именины, про Новый год я вообще молчу. И даже ждали праздники вместе. Лидка, помню, начинала канючить: “Ууууу! Когда уже Новый гоооод!” — бабушка засмеялась каким-то грудным смехом, а мы её успокаивать!… “Скоро!” — говорим. “Скоро!” Ой!…

— Дай бабушке воды, — прошипел дед.

— Да не надо мне никакой воды, я же сказала! — воскликнула бабушка. — Ты лучше послушай, что я вспоминаю!… — она сердито посмотрела на деда, и тот отвёл глаза. — Я говорю, бедно жили! Но хорошо было как! Я сколько раз думала тогда: вырасту, появятся дети, внуки, и у меня в семье так же будет. Мама моя могла вот так вот заставить всех радоваться. И я смогу. А я… — голос у бабушки снова сорвался, — не смогла…

Бабушка заплакала. Дед вскочил и, оттолкнув Ксюшу, налил воды и бросился к жене. Как только не разлил. Она не стала сопротивляться и сделала несколько больших глотков.

Ксюша его понимала. Страшное чувство заметалось внутри. Больно стало: бабушка плачет, а значит, ей очень плохо. И что бы Ксюша ни сказала, что бы ни сделала, она не поможет. Что-то в груди задавило так, будто бы пыталось пройти насквозь и выскочить через спину.

Но, с другой стороны, мама-то во многом права: бабушка же сама — то ругается, то кричит, то разговаривать ни с кем не хочет. И часто именно перед праздниками или во время… Зачем?…

Бабушка всхлипывала, а дед хлопал её по плечу. Мама легонько коснулась Ксюшиной руки:

— Включи телевизор. Пусть бабушка успокоится. Только не делай громко.

Ксюша кивнула и нажала на кнопку. Экран замигал, и запел какой-то весёлый концерт.

Бабушка даже не обратила внимания.

— Ира, может, ты ляжешь пойдёшь? — тревожно спросил дед.

— Отстаньте от меня… — устало поморщилась бабушка. — Ляжешь… Новый год через два часа, а я сейчас в кровать пойду. Вот праздничек-то будет!… — она снова затрясла головой. — Что за жизнь у меня такая?… Зачем она такая?… Раньше в ней хоть что-то светлое было. Теплота в доме была… семейная, — она оглядела всех. — Тоже, конечно, — легко нам что ли тогда приходилось? Еды иногда не хватало толком… Но зато другого у всех хватало, — и бабушка постучала себя по груди, — вот здесь. А сейчас никому ничего не нужно.

— Бабушка, ну зачем ты, — начала Ксюша, но дед почти что проревел: — Ну-ка тихо!

— Мне всю жизнь, — бабушка снова утёрла слезу, — всю жизнь её не хватало.  Вот такой радости, которая раньше и чувствовалась, и создавалась нами всеми легко как-то… — она запнулась и снова сделала глоток воды. — Хорошо было бы, если бы мы все её почаще ощущали… Ох, как хорошо! Я, вроде, стараюсь, чтобы поводы были. И возможности. Но всё никак не получается… — бабушка, опершись на деда, тяжело поднялась с кресла.

— Ты как? — дед её почти что на руки взял.

— Нормально. Что со мной станется?… — она легко отстранилась и глянула в телевизор. Ксюша давно убавила громкость.

— Кто это выступает? — спросила бабушка. — Не узнаю что-то…

Ей не ответили. Впрочем, все понимали, что концерт ей на самом деле неинтересен. Бабушка взяла с другого кресла свою толстую синюю кофту и накинула на плечи. Взгляд её стал каким-то рассеянным и пустым.

— Ира, — осторожно позвал дед. — Ты чего стоишь, не садишься?

— А? — бабушка почти что вздрогнула. — Да… думаю просто.

— О чём думаешь?

— Да обо всём и ни о чём… Может, я и правда что-то не так делаю, — пожала она плечами. Или говорю не так. Может, и правда, Анька, дура твоя мамка! Ай, — бабушка махнула рукой, чуть не ударив себя по лицу, и села на стул у телевизора.

— Петя! — позвала она, почти что крикнув, хотя дед стоял прямо за ней. — Сделай мне чай, пожалуйста!

Мама, сидящая на диване, обхватила себя руками и опрокинулась назад, на подушки у стены.

 — Я, когда настаивала, чтобы мы дом купили, так и предполагала ведь… Что отстроимся, будем собираться вместе… — бабушка посмотрела на маму. — Что ты снова замуж выйдешь и, может, ещё внуки будут… Только я-то думала, что выйдешь здесь, у нас, а не чёрт знает, где… Ну хочется же, понимаете, — бабушка вдруг передёрнулась и расправила плечи, — вот этого настоящего семейного тепла. Под старость, тем более… Спокойствия… Хотя бы по праздникам.  Я же всю жизнь как белка в колесе. Неужели не заслужила?

Дед принёс чашку с чаем.

— Ира, возьми, — буркнул он.

— И я всё думаю… Ну что мы все, тупые ли? Жить нормально не можем? — бабушка приняла чашку и, увлечённая, даже не повернулась в сторону деда. — Что мы все, сплотиться как одна нормальная семья никак не можем, в конце-то концов?…

Ксюша слушала её, втягивая в себя воздух и глотая его, чувствуя, как он проходит по груди, давит и поднимается выше. Если не глотать, сама разрыдаешься. Права бабушка… Что-то у них не так. Бабушка хорошо держится, но мучается. И ясно, что Новый год наступит, бабушка с мамой помирятся, все успокоятся, но мука эта не пройдёт.

— Люди же живут! Любят друг друга! Радуются! Я же видела!.. Почему мы так не можем? Чтобы хорошо друг с другом было, чтобы прям до полноты вот тут! — бабушка снова постучала себя по сердцу. — Я и старалась всю жизнь, чтобы вот так у нас было! Как у меня в детстве… Вроде, и ездили в разные места. И домой чего только ни покупали. И застолья у нас были какие! А!… — она махнула рукой. — Много чего я придумывала. Но всё ерунда какая-то. Всё как-то искусственно.

— Ира, — дед по-прежнему стоял рядом с бабушкой, — давай-ка хватит. Успокойся. Выходит замуж и выходит. Ты чего так разошлась-то?

Бабушка ошеломлённо обернулась.

— Петя, ты что? С ума сошёл? — проговорила она каким-то высоким голосом.

— Я сейчас принесу тебе успокоительное, и ты прекратишь, — тихо, но твёрдо потребовал дед. — Совсем завелась! Ты давление хочешь? Сегодня праздник, скорую, если что, не вызовешь!

— Господи боже мой! — бабушка отвернулась от него и оперлась локтями о стол, сложив ладони в замок. — Я жить вот так не хочу! — она улыбнулась и покачала головой. — А он мне про успокоительное говорит! Лучше себе налей!

— Слушай, — вмешалась мама, — и правда: хватит.

— Ты-то чего? — усмехнулась бабушка. — Лежишь себе на диване, и лежи.

— Ты же сама всё это время даже видеть Мишу не хотела. Мы с ним два года как живём. Сколько раз я тебе предлагала, чтобы он приехал, и вы поговорили, познакомились?

— Аня, всё, — остановил дед. — Не надо.

— Я вообще не понимаю, чего ты добиваешься, — мама, не обращая внимания на деда, в упор смотрела на бабушку. — Что я, по-твоему, сделать должна?

— Да ничего ты мне не должна, — бабушку, видимо, задело последнее слово. — Я вообще не об этом говорила. Всё, ладно.

— Я услышала, что ты говорила.

— Непохоже.

— Я внимательно тебя слушала. Но ты тоже пойми, — мама села на диване и подвинулась ближе к краю, — если ты будешь вести себя так, как ведёшь, ничего не получится.

На несколько секунд повисло молчание.

— А как я себя веду? — тихо поинтересовалась бабушка.

— Я уже говорила тебе, — так же тихо ответила мама. — Пока ты сама провоцируешь ссоры, кричишь на всех… постоянно обижаешься на какие-то мелочи и потом хочешь, чтобы у тебя чуть ли не вымаливали прощение, — пока ты так себя ведёшь, мама, никакого нормального и тёплого общения у нас не будет.  И тут дело не в Мише. И не в нас. Дело в тебе. Пока ты сама этого не поймёшь, … — мама осеклась, потому что заметила, что бабушка отрицательно качает головой. — Что? — спросила она.

— Значит, не будет, — твёрдо сказала бабушка.

*

Ксюша вышла на платформу и вдохнула морозный воздух. Конец марта, а здесь почти что зима!

Нужно бежать. Без пятнадцати семь, но пока найдёшь такси, пока доедешь…

Схватившись за лямки рюкзака, Ксюша бросилась вперёд. Слава Богу, людей немного! Нужно обогнать эту медленно плетущуюся к лестнице череду.

Там, внизу, похоже, переход через железнодорожные пути. Неожиданно раздался неприятный звук —  сирена. Едет поезд. Ну конечно, именно тогда, когда она опаздывает…

Уже почти семь. А что, если не получится вызвать такси?… Не до сомнений сейчас. Сейчас надо стоять и ждать, чтобы как только, так сразу. Что же она не бежала быстрее? Может, успела бы. Как же так!…Можно же было и выйти из электрички самой первой, и не озираться почти что полминуты по сторонам!

Ксюша нервно кусала губы, глядя, как далёкий поезд медленно появляется из темноты.

В конце концов, никуда она не денется. Перейдёт.

Через десять минут Ксюша села в машину у какого-то старого крохотного кафе, и узнав, что ехать до мамы столько же, выдохнула. Она доберётся даже раньше, чем планировала. Да и маму она когда ещё предупредила, что задержится. Всё хорошо.

Машина полетела по полузимним вечерним улицам. Вроде, уютный город. Деревьев много. Аднимистрации района, где находится Ксюшина общага, не помешало бы, кстати, задуматься о большем озеленении дворов. Здешние скверики — хороший пример.

Ксюша сильно вжалась спиной в жёсткое кресло; она всё смотрела в окно и запрещала себе гадать, что подумает мама, когда выйдет к ней. Но всё равно разные мысли кусали голову: вот на прошлой встрече, два года назад, она, вроде, весила меньше. Килограмм на семь, наверное… Хотя, какая маме разница.

Ксюша тяжело дышала, глядя то в окно, то себе на колени. Нужно было бы купить цветы. Но какие цветы, когда всё вот так, второпях. Она стала поправлять волосы.

Машина завернула на пустынную грунтовую дорогу. Огромные развесистые ивы росли по обеим сторонам, и стало совсем темно. Наверное, река рядом.

Навигатор показывал три минуты езды до маминого дома.

Водитель чавкал жвачкой. Ксюша, у которой жвачки с детства вызывали отвращение, старалась не слышать его чмоканий.

Плечи немного дрожали.

— Ну-ка соберись! — почти что шёпотом приказала себе Ксюша. — Немедленно! Нужно было брать себя в руки.

— Давайте я деньги переведу, — предложила она водителю. — Переводом же можно?

— Можно, — буркнул он. Ксюша покосилась на него. Вроде, обычный, но… недружелюбный какой-то. Угрюмый. Ну его. Она взялась за телефон.

— Диктовать номер? — спросил водитель.

— Сейчас… — Ксюша испуганно сжала зубы: приложение банка не открывалось. — Сейчас, подождите, пожалуйста…

Они выехали на длинную улицу, освещённую высокими частыми фонарями. Хорошо, что здесь так ярко. Сколько домов.. Стоят разноцветными разновысотными рядами…

Сеть есть, но почему-то ничего не работает. Приложение так и не загрузилось.

Что делать?

Ксюша умоляюще взглянула на водителя.

— У меня приложение зависает… — пробормотала она. — Видимо, здесь с сетью проблемы.

— И что я могу сделать? — в голосе водителя послышалось усталое нескрываемое раздражение.

— Можно, я переведу вам через пять минут? Я думаю, в доме, куда я еду, интернет будет.

— Нет, нельзя. Налички нет у вас?

— Нет… Карта только.

Машина остановилась, и Ксюша чуть ли ни всем корпусом развернулась к окну, высматривая нужный дом.

 — Пусть кто-нибудь другой переведёт. У кого есть интернет.

Вдруг экран телефона вспыхнул сам: Господи, мама звонит. Только бы успеть взять.

— Мама! — воскликнула Ксюша в трубку, — я уже у твоего дома!

— Уже у двери?

— Нет! Я сижу в машине! Интернет не работает, а мне нужно рассчитаться за такси.

— Здесь плохо ловит, да. От оператора зависит. Я сейчас выйду.

— Хорошо!… — Ксюша отложила телефон и повернулась к водителю, — меня сейчас встретят. Я пока что-нибудь придумаю.

Водитель ничего не ответил и, — она успела заметить, — закатил глаза. Стало неловко, в любой другой ситуации Ксюша вообще бы со стыда сгорела. Ну действительно, как она могла не взять наличные на всякий случай! Знала же, что закажет машину!

Но сейчас она ждала маму, и выбирая, между досадой на себя и робким радостным волнением, она сосредотачивалась на втором.

Сколько раз за сегодняшний день она рисовала в воображении, как всё случится! Как мама выйдет, как они обнимятся… Как она ещё раз поздравит её с юбилеем, уже лично. А вышло, что начнётся их встреча с попыток оплатить такси, и не факт, что удачных. Почему она допустила такое? Ладно, ладно…

Водитель жевал так, будто старался заглушить невыносимое чувство голода.

Они стояли на обочине перед коротким спуском к большому дому. За тёмным железным забором только крыша видна. И то, в каком-то отдалении. Вниз — к калитке, — уходит маленькая лестница.

— Можно, я выйду из машины? — промычала Ксюша.

— Нет. Сначала проведите оплату.

Она сжала кулаки и сердце будто бы поднялось на несколько сантиметров выше. Конечно, это её нерасторопность, её вина! Водителя можно понять. Но мама сейчас выйдет!! Это придавало силы.

— Послушайте, мне очень нужно выйти к этому человеку. Я могу оставить на сиденье рюкзак. Я правда всё оплачу.

— Девушка, — водитель повернулся к ней и неприязненно глянул ей в лицо. Его потрескавшаяся нижняя губа некрасиво отвисла.   —  Почему я должен вас ждать, сидеть тут с вами?! Надеяться, что у вас появится сеть или что кто-то за вас разберётся с вашей проблемой… Вы думаете, у меня нет других дел?

— Извините, пожалуйста!!

Он цокнул и отодвинулся, снова положив руки на руль.

— Что за халатность такая!… Надо вообще сразу оплачивать, как только выехали! В городе была сеть… Некоторые вообще: садятся, говорят мне: “Скорее, я опаздываю!” А потом приезжаем, и я минут по пятнадцать жду, пока деньги найдутся! Опаздывают они!

Калитка открылась. Ксюша собиралась снова извиниться, но на улицу вышла мама: без шапки, в расстёгнутом синем пуховике, медленно потянув на себя дверь. Наконец-то.

Водитель, конечно, был прав по-своему. Но он не знал, сколько всего Ксюша переделала за один день. Может, она бы и взяла с собой наличку при других обстоятельствах. И он не знал, как много Ксюша ждала от этой встречи. В любом случае, он и не хотел ничего знать. А мама — вон она, стоит на крыльце. И поэтому…

Ксюша распахнула дверь и выскочила из машины.

*

— Привет, — мама сказала это так спокойно, будто они каждый день виделись.  Фонари освещали только половину её лица. — Ты давно тут стоишь?

— Нет… — Ксюша не знала, спуститься к ней или всё-таки не стоит, и переступала с ноги на ногу. Мама, очевидно, отходить от калитки никуда не собиралась.

— Разобралась с интернетом?

— Нет пока…

— Давай я заплачу. Сколько там?

Мама достала пятисотрублёвую купюру. Водитель как раз вышел из машины.

— Девушка, а вы долго ещё будете…? Долго вас ещё ждать? — здесь, на улице, его голос прозвучал как-то визгливо.

— Возьмите деньги, — сухо сказала мама.

Водитель не поленился спуститься к ней и почти что вырвал купюру из руки. Без единого слова резко развернулся, поднялся обратно в машину и вскоре грубо крикнул:

— Сдача!

Ксюша подошла за деньгами.

— Вот, передайте, — он всучил ей через окно двести рублей.

— Спасибо!

Всё так же не отвечая, водитель захлопнул дверь с противоположной стороны. Ксюша отошла от машины, и он уехал.

— Больной какой-то,  — пробормотала мама. — Ты с работы сегодня?

— Да… Спасибо, что заплатила.

— Ну, проходи.

Ксюша остановилась, чтобы отряхнуть пальто: на чёрный ворс попала грязь. Может, испачкалась, когда выбегала из электрички. Нужно скорее спуститься и обнять маму, как она и мечтала. Но мама уже пригласила её в дом, а значит, обниматься она, наверное, не настроена?

В любом случае, хватит стоять на лестнице.

Ксюша спустилась к маме, та по-прежнему одной рукой держала пуховик. Свободной рукой она открыла калитку и подвинулась, чтобы дать дорогу.

Хотя бы коснуться её. Ксюша нерешительно приблизилась и обхватила маму за плечи, скорее наклонившись к ней, чем прижавшись.

— С Днём Рождения! — проговорила она неуверенно. Это прозвучало совсем не так нежно и естественно, как у неё в голове, и Ксюша сконфузилась. Мама, видимо, собралась уже возвращаться в дом и, действительно, не обняла её в ответ.

— Спасибо, — кивнула она, — давай скорей.

— Вот сдача…

— Оставь себе.

Ксюша шмыгнула во двор. Мама закрыла калитку и повела дочь по узкой аллейке.

Всё было занесено снегом. Они прошли мимо небольшого серого здания с распашными двустворчатыми дверьми на входе. Вдоль стенок шли аккуратные клумбы, на некоторых Ксюша заметила голые кусты роз.

— А что это за домик? — спросила она.

— Это сарай.

Участок убегал вниз, и там дальше, по видимому, лежал огород. Кажется, он меньше новгородского. А может, нет: всё равно зима, и непонятно. Вон какие теплицы огромные стоят. Правда вид у них пока что унылый: внутри пусто и, наверное, холодно.

— Ты работаешь на огороде?

— Конечно. Правда, я больше по цветам… Мы много не сажаем.

— А что сажаете?

— Ну что… зелень. Клубнику… У нас вообще ягод много. Вон там, — мама махнула рукой в сторону теплиц, — малина растёт и крыжовник. Чёрная смородина есть. Вишня… Ещё огурцы-помидоры сажаем. Но это не каждый год и в очень небольшом количестве.

Они подошли к дому. Ксюша подняла глаза. Деревянный, двухэтажный, довольно-таки высокий, и по каким-то незримым признакам понятно, что добротный. И хорошо чувствуется: в нём жили и живут. Как иконы бывают намоленные, так и дом — обжитый, нужный людям. Облюбовали место, отстроили его, сделали всё, чтобы послужил.

И сразу же Новгород вспомнился: там ведь каждая стена родная. Мало ли дедушка с бабушкой вложились в участок и дом. Только перед ним стоишь — и ничего такого не ощущаешь.

Вход, похоже, через летнюю веранду, а сначала нужно подняться по невысокой лестнице, тоже деревянной. Попробуй острой такую как следует. Мама поднялась на веранду, по-прежнему держась за пуховик.

— Там все уже сидят в столовой за столом, — сказала она, — ты сейчас разденешься и присоединяйся. Я пойду к ним, ладно?

Ксюша глянула на неё с испугом.

— А я найду столовую?

— Да она сразу за кухней.

— А кухня где?…

— Сейчас зайдёшь и сразу увидишь.

Мама потянула на себя тяжёлую дверь и пропустила Ксюшу вовнутрь. Они быстро прошли через тёмную прихожую и оказались в довольно-таки небольшой кухне, на которой — сразу же бросилось в глаза, — очень много разных предметов стоит, висит, прячется в белых застеклённых шкафчиках. Бывают комнаты загромождённые, где даже самые лучшие, самые необходимые вещи кажутся хламом. А эта кухня — по-хорошему заставленная, и каждая вещь как будто на своём месте.

Длинная столешница из жёлтого дерева, на которой возвышается открытая мультиварка, видимо, только что опустошённая. За чистой раковиной штук, наверное, семь разделочных досок разных цветов и размеров. Ещё несколько расставлены в разных местах кухни, на одной — настоящая картина: маленький щенок в окружении цыплят. Интересно, не жалко ли им класть такую в гору грязной посуды.

 Удивительно, почему у них кухня сразу после прихожей? Ни коридора, ни хотя бы ещё одной проходной комнаты. В Новгороде-то просторный коридор с диваном, письменным столом, который ещё и заворачивает в зал и на лестницу, и пока ты там до кухни доберёшься… Но зато здесь она по-особенному уютная — светлая. Тюлевые полупрозрачные занавески; если это солнечная сторона, как здесь днём-то, наверное, хорошо…

— Повесь пальто в сенях, свет только включи. Там шкаф, увидишь. Ботинки поставишь в лоток, если он занят, на коврик. Разденешься, и приходи, — мама говорила торопливо и просто. — Кстати, если нужно: в том же шкафу, в нижнем ящике домашние тапочки.

Маленькая грусть закрутилась в душе. Конечно, мама хочет поскорее вернуться к гостям. Но что же она, пару минут с ней постоять не может?

Но и в самой Ксюше что-то изменилось: словно сердце крышкой накрыли. Стоишь рядом с мамой, говоришь с ней, а крышка так ощутимо чувствуется, будто вырастает между ними огромная холодная стена.

— Мам… — Ксюша сняла со спины рюкзак, — подожди…

Поспешно расстегнув молнию, она достала конверт с деньгами и коробку конфет, — хорошо, что заранее положила их на самый верх.

— Это тебе. С юбилеем!

— Спасибо!

Мама кивнула, взяла подарок и, ничего не рассматривая, вышла из кухни.

Ксюша растерянно проводила её глазами. Снова почувствовалось, как сердце бьётся под крышкой. Надо было, наверное, потом вручить… Маме же сейчас некогда. Но, с другой стороны, все ведь уже вручили, а она, родная дочь, что…? Да и как-то ещё в электричке решила, что вручит и поздравит сразу же.

В сенях было холодно, а Ксюша с собой платье взяла… Где переодеться? Мама ушла и не показала ни туалет, ни ванную. По-хорошему, ещё руки бы помыть с дороги. Ладно, что уж теперь. Недолго думая, Ксюша скинула с себя свитер, на всякий случай выглянув перед этим за дверь, — вдруг кто-нибудь неожиданно войдёт? Поёжилась, натянула платье и уже после сняла штаны с ботинками. Быстро и удобно. Прекрасно. И платье не помялось.

Когда она вышла ко всем, мама сидела к ней спиной за прямоугольным столом, накрытым нарядной бежевой скатертью. Слева от неё Ксюша заметила дядю Мишу, отчима, — он тоже повернул голову в её сторону и как будто обрадовался.

— Ксюша! — он вскочил со своего места и вышел к ней. — Ну здравствуй! Хорошо, что приехала!

Мама тоже обернулась.

— Удачно добралась? — спросил дядя Миша.

— Да, — застенчиво улыбнулась ему Ксюша.

— Ты с работы сразу к нам? Утомилась, наверное? — дядя Миша даже ладони потирал, приветливо оглядывая её с головы до ног. — Платье у тебя какое красивое!

— Спасибо! — Ксюша заробела ещё больше. — Я с работы, да. У меня сегодня утренние пары.

— Молодец, молодец! — дядя Миша одобрительно закивал. — Это Анина дочка, Ксения, — весело объявил он, обращаясь ко всем, — живёт в Москве. Вот тоже приехала к нам.

За столом кроме него и мамы было всего четыре человека. Ксюша тотчас узнала сестру дяди Миши, Таню, — они знакомились на свадьбе. Тогда она, кажется, была длинноволосой, тёмненькой, а теперь у неё светлые волосы по плечи. Таня тоже узнала её, и они заулыбались друг другу.

— Я тебя помню, — Таня, тоже немного смущаясь, — с любопытством смотрела на неё. — Ты приезжала к Ане и Мише на свадьбу. Правда, ты тогда совсем маленькая была.

— Ну уж не совсем! Сколько тебе было? — дядя Миша задумчиво глянул на Ксюшу, — лет четырнадцать или даже пятнадцать…

— Пятнадцать.

— Ну вот! — дядя Миша снова просиял.

Удивительно, что он так восторженно отнёсся к её появлению. Вряд ли это было неискренне — искусственность в поведении других Ксюша всегда хорошо чувствовала. А у дяди Миши глаза так блестят, и он сам представил её всем гостям… Вот Таня улыбается ей из вежливости, а он, скорее всего, нет.

Когда они с мамой жили ещё в Москве, и Ксюша приезжала к ним, он не то чтобы сильно тянулся с ней общаться. Правда, вечерами, когда дядя Миша приходил с работы, они немного разговаривали…

Произошла ли в нём за эти годы какая-то перемена? Они ведь лет пять не виделись.

В любом случае, выглядит дядя Миша хорошо. Даже и не постарел как будто…

— Так, — бодро продолжал он, — кого ты ещё не знаешь? Вот эту девушку знаешь? — он указал на маму. — Напомни-ка, встречались вы с ней?  — попытался он пошутить. Ксюше шутка показалась странноватой, но все засмеялись, и даже мама натянуто улыбнулась. Ксюша тоже сделала вид, что она её позабавила.

Дядя Миша похлопал маму по плечу, всё ещё смеясь, и продолжил:

— Это наши друзья, Вера и Андрей. Мы с ними вместе в церковь ходим.

— Очень приятно! — Ксюша нерешительно посмотрела прямо на них и залюбовалась волосами Веры: пышные рыжие кудри. Андрей, здороваясь, даже привстал со стула.

— А это Анина коллега, Олеся. И ещё есть один гость, который уже довольно давно куда-то запропастился.

Ксюша удивлённо подняла брови. Он про какое-нибудь домашнее животное что ли: снова шутит?

— Мам! — крикнул дядя Миша, задрав голову. — Ты где там? Ксюша приехала. Иди встреть!

Сначала ничего не произошло. Ксюше даже показалось, что никто всё равно не придёт, даже если он позовёт ещё раз. Но потом вдруг послышался быстрый и лёгкий топот, — видимо, по лестнице, — и в столовую вбежала пожилая полная женщина в длинном клетчатом платье с коричневым поясом. Ксюша тоже узнала её. Это действительно мама дяди Миши, Валентина Ивановна. Постарела, конечно. Но и лет ей — около семидесяти пяти уже, наверное..

И как можно было забыть о ней? — Ксюша сжала зубы от нового всплеска волнения. Она же всегда помнила,  что мама живёт с мужем и свекровью. И на свадьбе они с Валентиной Ивановной знакомились. Домашнее животное!…

— Чего ты так вопишь? — обратилась Валентина Ивановна к сыну. Запыхавшись, она встала в дверях. — Конечно, я сейчас её встречу, — она повернулась в сторону Ксюши, — просто мне нужно было достель застелить… Здравствуй! — Валентина Ивановна, в отличие от всех, улыбаться не стала, но взгляд у неё был мягкий. — Меня Валентина Ивановна зовут.

— Да, я помню вас!

— Хорошо. Сейчас я принесу тебе тарелку. Я сразу не стала ставить, чтобы места на столе было побольше… А приборы я уже для тебя положила. Садись. Тебе нужно ещё что-нибудь?

Ксюша благодарно кивнула.

— Если можно, мне бы в ванную, руки помыть.

— Руки помыть!… Конечно, можно. Пойдём со мной.

Может, именно за тёплую сдержанность, от которой Валентина Ивановна не отказалась в угоду этикета, Ксюша сразу же прониклась к этой женщине уважением. Сама неожиданно для себя. Она быстро улыбнулась всем сидящим за столом и  пошла за ней.

Ксюша боролась с привычным ей в таких ситуациях стеснением, и в то же время радовалась: её здесь приняли. Единственное, что пугало: так и неясно, как к её приезду отнеслась сама мама.

*

Через полчаса она уже и забыла, что приехала сюда в первую очередь ради мамы. Ксюша сидела за столом, совершенно довольная, расслабленная, и, что ей было совершенно не свойственно, активно участвовала в общем разговоре. Не то чтобы она совсем никого не стеснялась; где-то глубоко внутри неё что-то всё ещё сжималось от беспричинного страха, заставляло её быть наготове: мало ли, что произойдёт. Но самое сложное было увидеть маму и зайти с ней в этот дом. И она это сделала.

Болтали о гороскопах. Дядя Миша без всяких стеснений ругал их на чём свет стоит.

Ксюша, радостная, что здесь, за маминым столом, подняли хорошо знакомую ей тему, неожиданно для себя совсем разошлась и стала с ним спорить, правда, осторожно.

— Вы говорите про обычные гороскопы, — она крутила в руках кольцо, которое, сама того не заметив, сняла с пальца. — Они, конечно, бесполезные…

— А есть необычные? — дядя Миша рассмеялся так, что Ксюше и самой стало смешно.

— Ну, есть натальные карты…

— Какие-какие карты?

— Натальные, Миша! — Таня тоже поддерживала гороскопы. —На-таль-ны-е!

— Так, тихо! — дядя Миша шутливо усмирил сестру, похлопав её по ладони. — Пусть Ксения расскажет. Ну-ка, Ксения!

— Ну это такие карты, которые составляются по дате и времени рождения.

— Ага. И что, они предсказывают сразу всю судьбу? На все годы? Не то что газеты — те только на месяц или вообще на один день, а тут сразу… — он весело переглянулся с Андреем и Верой. Ксюша снова на секунду уставилась на Верины волосы. — Прям все события жизни в этих картах нарисованы?

— Ну не все… Вообще, карты просто показывают, какой у человека может быть характер, какие способности, его отношение к разным вещам…

— К каким вещам?

— Миша, отстань от девочки! — сказала Валентина Ивановна. — Что ты ей поесть спокойно не даёшь? Человек с дороги, толком даже не поужинал.

— Я поужинала…

— Мама, да она же сама с удовольствием нам отвечает. Правда? — дядя Миша задорно подмигнул Ксюше.

— Ну ты её расспрашиваешь, что она, молчать будет?

— Всё хорошо, правда!  — Ксюша постаралась как можно более тактично успокоить старушку. — Я не устала!

Валентина Ивановна покачала головой, укоризненно глядя на сына.

— Ксюша, а ты делала себе когда-нибудь натальную карту? — спросила Таня.

Ксюша покосилась на маму. Да уж, в жизни не подумала бы, что именно здесь поднимется эта тема. А что, если маму оттолкнут её астрологические замашки?

Мама молчит, но, наверное, с дядей Мишей солидарна. Сейчас выяснится про карту, и что она тогда?…

Ну а, с другой стороны, что терять? И так уже многое сказано. Всё уже и так понятно.

— Если честно, делала, — призналась Ксюша.

— Да ты что? — изумился дядя Миша. — Это ты обращалась к кому-то?

— Ну… К астрологу… Но я не слишком серьёзно к этому относилась… — Ксюша всеми силами старалась ни на кого не смотреть.

— Нет, ну подожди. И что тебе написали? — дядя Миша даже подвинулся к ней.

— Ну много чего.

— И сбылось?

— Я не то чтобы узнавала будущее. Мне это не нужно было. Хотя какие-то вещи правда сбылись, да, — Ксюша наконец подняла взгляд и посмотрела на дядю Мишу и, краем глаза, на маму. Впрочем, по её виду  и выражению лица, как обычно, мало что можно было понять.

— А почему ты тогда решила обратиться к астрологу? Ну, если не секрет, конечно, — оживлённое искренним любопытством, лицо дяди Миши раскраснелось и преобразилось. Его полные щёки сейчас очень шли ему: казалось, они надуты интересом, как шары гелием.

— Ну, тут, скорее, психологические причины были… Я никак не могла преодолеть очень сложный период и хотела спросить, когда он закончится и что нужно сделать…

Боже, она же половину стола вообще в первый раз видит. Кому из них надо это слушать? Она такие личные вещи рассказывает! В душу приглашает залезть! Ксюша на секунду замялась. Как обычно, стало стыдно, что она вообще начала.

Но поздно. Она уже начала. И почему не попробовать:  все лица всё равно обращены к ней, даже мама слушает: вон как низко брови опущены. Тут не только между ней и дядей Мишей  беседа завязалась. Может, это неразумно — делиться с посторонними тем, что только её касается. Но им интересно! Всем им действительно интересно! И Ксюша позволила себе говорить.

— Бабушка умерла, — Ксюша снова взглянула на маму и сконфузилась, но быстро взяла себя в руки. — Это очень неожиданно было… В общем, тяжело. А я как раз устроилась тогда на первую работу. С парами её не всегда получалось совмещать, какие-то приходилось пропускать, потом закрывать пропуски… И я стала бояться, что меня либо уволят, либо отчислят, потому что нормально ни в учёбу, ни в работу не получалось вкладываться… — Ксюша обвела всех взглядом, проверяя, слушают ли? — Вообще, сейчас вспоминаю, и понятно, что никто бы меня не уволил. Я летом сама ушла. Но, когда это всё происходило, казалось иначе. И очень сложно было заставлять себя везде успевать. Хотелось наоборот, лечь к стенке и ничего не делать, — Ксюша опустила глаза и укусила нижнюю губу.

Дядя Миша нахмурился. Может, всё-таки не стоило рассказывать о таких грустных вещах в день рождения мамы?… Выбрала же, что вспомнить за праздничным столом. Ксюша снова вспомнила, что она в этом доме совсем недолго, она здесь, так-то, совсем чужая…

— Это очень непросто — такое пережить, — сказала Вера, грустно глядя на неё. — Я тоже, когда у меня умерла бабушка, несколько лет не могла принять. Конечно, я не перестала заниматься своими делами, днями напролёт не страдала, но иногда очень трудно приходилось… Накатывало.

— Понимаю, — сочувственно кивнула Ксюша. Она раскраснелась от возбуждения и беспокойства. Нужно было срочно поменять тему. Мама может расстроиться. Неизвестно, как она отреагирует, если начнёт вспоминать бабушку.

— А что тебе астролог сказал? — спросила Таня.

— Я вообще спрашивала про своё состояние. Не было сил ничего делать, я могла сутками просто лежать на кровати и никуда не ходить. Откладывала иногда даже работу, хотя знала, что нельзя.

— С такими состояниями обычно психологи хорошо работают, — неожиданно заметил Андрей. — Если знать, к кому обратиться. Вы, на всякий случай, имейте в виду.

— Я знаю, — пожала плечами Ксюша, — сейчас бы я обратилась. Но тогда я мало что понимала во всём этом, и меня просто случай навёл на астролога. Я общалась с одной девушкой, и она мне посоветовала. Сейчас, конечно, это звучит дико, но вот так.

— Ну почему дико, — дядя Миша, прищурившись, серьёзно смотрел на неё, — ты помогла себе как сумела. Вреда ты этим никому не сделала, в своей ситуации, как я понял, разобралась…

— Да. Если честно, из того, что астролог мне предсказывала, я мало что помню. Но она дала мне несколько советов. Вот над ними я долго думала. Они мне помогли.

— А что за советы?

— Сейчас, — Ксюша поморщилась. Она упрямо старалась не спрашивать себя, зачем продолжается этот разговор, зачем она так открывается дяде Мише и маминым друзьям, которых совсем не знает.

— Сейчас… Там формулировка была непростая… В общем, мне сказали, что я неправильно воспринимаю сама себя. Что у меня представление о себе зависит от того, насколько хорошо я справляюсь с делами. Когда у меня что-то не получается, я очень много сил трачу на то, чтобы себя, ну…. ругать. И это правда. Я всё время ругала себя за лень. 

— Так это была не лень, — снова вмешался Андрей. — Вы просто вот так проживали своё горе. Я имею в виду, когда хотели лежать и смотреть в стенку. И нагрузка у вас, наверное, правда была очень большая.

Ксюша, несмотря на сомнения, удивляться не успевала, как ей нравится со всеми разговаривать. В сердце словно окно распахнулось, и какой-то лёгкий тёплый ветерок в душу влетал. Хотелось держать голову поднятой и смотреть то на дядю Мишу, то на всех остальных, и рассказывать, ничего и никого не стесняясь. Даже мамы.  

Ксюше нравилось, что Вера и Андрей внимательно отнеслись к её истории и попытались поддержать. Нравилось, что дядя Миша так увлечённо расспрашивал про её опыт в астрологии, хотя не доверял ни астрологам, ни тому, что они говорят. Что его как будто не смутило, что у Ксюши вообще есть такой опыт.

— Тогда мне казалось, что лень… — сказала она. — В общем, я часто ругала себя, очень на себя злилась, сильно напрягалась из-за этого и в результате ещё больше уставала. И так по замкнутому кругу.

— И что, вы в итоге перестали себя ругать? — поинтересовалась Олеся, темноволосая женщина, сидящая рядом с мамой. Ксюша почти забыла о ней: Олеся, кроме “здравствуйте”, при ней ни слова никому не сказала.

— Не перестала, если честно. Но я разрешила себе лежать по часу в день…

— По скольку? По часу?

Ксюша резко повернула голову. Это спросила мама. Неужели она тоже включилась?

— Да, по часу, — Ксюша закивала, еле сдерживая восторг. — Конечно, иногда получалось дольше. Но зато стали появляться дни, когда я вообще не лежу… И потом вообще перестала лежать. Ещё я перевелась в другой отдел. Там было меньше задач, хотя, правда, и зарплата тоже меньше… В общем, мне действительно стало намного легче со временем.

— Ксюша, вы такая молодец! — произнесла Вера, заставив Ксюшу смущённо и широко улыбнуться. — Не каждый сможет в таком состоянии и, тем более, после такого горя не сломаться… — Вера запнулась, тщательно подбирая слова. — Не забранить себя совсем, да… А, наоборот, начать более терпимо к себе относиться. Ещё и поняли о себе то, чего не понимали раньше. Молодец!

Андрей и дядя Миша одобрительно закивали, и Ксюше под стол захотелось провалиться от такого внимания к её персоне.

— Мне кажется, — добавила Вера, — когда у человека проблемы, вообще неважно, кто ему подскажет, в каком направлении надо двигаться, чтобы их решить. Астролог, психолог или, может быть, просто кто-нибудь близкий, да? — она посмотрела на всех, ожидая согласия. — Главное, чтобы сам человек был готов не ругать себя за проблемы, а что-то в себе изменить, какие-то свои взгляды пересмотреть. Признать, что какие-то вещи мешают… В общем, вы, Ксюша, всё правильно сделали!

Глава седьмая

*

Самые чудесные минуты — это когда особенно хорошо получается раскрываться и делиться с другими тем, что тебе интересно. В такие минуты ты как бы даёшь другим фонари и ведёшь их в потёмки твоей души. Когда видишь, что люди берут твои фонари с удовольствием, пропадает страх собственной темноты. И приходит понимание: всё что угодно в тебе может быть кому-нибудь интересно.

Только бы не бояться ещё самому иногда брать фонарь и заглядывать себе в душу.

Было уже десять часов, когда Ксюша поняла, что совсем забыла о времени. А ехать ли обратно, непонятно. Мама не приглашала её переночевать, но последняя электричка меньше, чем через полчаса. И уйти пока как-то неудобно…

Они так и не побыли с мамой вдвоём, наедине, на что она втайне надеялась, хоть и понимала, что вряд ли получится. Эта поездка в Коломну произошла так неожиданно, что Ксюша не успела подумать, как здесь к ней отнесутся: не мама, другие. Дядя Миша, Таня, Валентина Ивановна, мамины гости, — даже удивительно, что Ксюшу это почти не волновало. И теперь она оказалась среди них, и ей хорошо, как никогда.

Ксюша ещё в детстве научилась хорошо себя чувствовать в одиночестве. Как-то укрепилось в глубоко в подсознании: бабушка с дедушкой — это одна команда, а она — другая, хоть они и делают очень многое вместе. Разве могли они быть наравне в каком-то глобальном, человеческом плане? Как минимум, бабушка никогда бы на такое не согласилась. Она всегда говорила, что Ксюша умом и характером не в неё пошла. Другая какая-то. А значит, в каком-то смысле Ксюша всегда была сама по себе.

Потом она узнала, как это — когда хорошо с кем-то вдвоём. Как ни странно, тоже именно с бабушкой. Бывало, они часами гуляли в лесу и разговаривали, и Ксюша поражалась: какая же бабушка на самом деле добрая, чуткая, смелая! Как с ней может быть интересно, если не переживать, что она сейчас разозлится! Почему-то во время  прогулок вдвоём она никогда не злилась. Жаль, что, если к ним присоединялся дедушка или мама, бабушка раздражалась на Ксюшу. Да и не только на неё.

Ну а потом ещё была Соня…

А сейчас Ксюша переживала какое-то счастливое спокойствие в компании мамы, отчима и практически незнакомых ей людей — и почему вот так же не выходило раньше со знакомыми? С однокурсниками, например. Почему, когда ей так хотелось влиться в коллектив, у неё не получалось, а сейчас она приехала без всяких ожиданий — и вышло само собой?

— Давайте выпьем за Анечку, — дядя Миша поднял бокал. — Она у нас замечательная! Как я рад, что мы с ней встретились, что столько всего уже прошли вместе!

Мама улыбнулась. Они с дядей Мишей чокнулись первыми, и мама взглянула на него, — неужели правда? — смущённо и нежно. У неё даже глаза распахнулись, помолодели: посмотришь в них сейчас и легко представишь себе, какой мама была в юности. Почему она на других так не смотрит?

Грустная мысль промелькнула: видимо, дяде Мише мама готова любовь отдавать, а всем остальным — нет. Может, с ним наедине она тоже — живая, открытая, весёлая —  такая, какой её Ксюша никогда не видела.

Надо что-то решать с возвращением обратно… Возможно, срочно вызывать такси… Или попросить маму, чтобы разрешила переночевать. Но обсуждать это с ней при всех, наверное, неправильно…

 — Аня, я хочу ещё раз сказать, картины у тебя великолепные! Ты волшебница! — с настоящим почтением в голосе произнесла Олеся. — Я даже не знала, что ты так рисуешь!

Ксюша удивлённо уставилась на маму. Картины? Что же она не показывала?…

Мамины рисунки она находила, когда приезжала к ней в Москву и когда, ещё  маленькая, приходила в гости в Новгороде. Но то были рисунки, наброски! А картин она не видела!

— А можно, я тоже посмотрю? — тихо спросила Ксюша, повернувшись к маме.

— Мы покажем тебе! — бодро сказал дядя Миша. — Просто мы принесли их, когда народ только-только собрался. А ребята ещё подошли раньше, причём как-то вы так не сговариваясь, да? — он переглянулся со всеми и засмеялся. — Так что ты нашу выставку не застала, — цыкнул дядя Миша, снова повернувшись ко Ксюше. — Но не переживай, всё увидишь!

Мама ничего не ответила, но и возражать не стала.

Значило ли это, что Ксюша автоматически остаётся ночевать?

— Анечка, — Вера и Андрей поднялись со своих мест, — нам пора. — Там бабушка с детьми, она поздно не может ложиться… Поздравляем тебя ещё раз! — Вера обнялась с мамой. Ксюша не постеснялась убедиться: мама разрешила себя обнять, но и от Веры она быстро отстранилась и поспешила сделать шаг назад.

— Я тоже пойду, — засобиралась Олеся. — Мне завтра на дачу, так что…

Ксюша не знала, что делать. Все уходят. Пора на что-то решаться.

— Мам, — выдохнула она, — я могу здесь поспать одну ночь? Просто, если ты против, мне нужно прямо сейчас выезжать на вокзал.

Мама удивлённо посмотрела на неё.

— Ксюша, я и думала, что ты останешься. Ты же всегда ко мне на несколько дней приезжала. Почему я должна быть против?

— Да? — облегчённо протянула Ксюша. — Спасибо! Просто я думала, что здесь я ещё не была, поэтому лучше спросить…

Мама пожала плечами.

— Тебе тётя Валя уже наверху постелила. Если хочешь, можешь идти хоть сейчас ложиться.

— Нет, я посижу… — Ксюша расплылась в счастливой улыбке. — Я и картины твои посмотреть хочу…

— Давай картины утром, — мама поджала губы, — я уже устала и скоро спать пойду. Ладно?

— Хорошо…

Мама вышла на кухню. Ксюша глубоко вздохнула и застучала пальцами по столу, как по фортепиано. Какой удивительный вечер! Знала бы она, что он таким будет, ни секунды бы не переживала.

Она взяла телефон. Надо же, сообщение от Тимы.

“Мне жаль, что мы поссорились. Как ты доехала?”

Ага, спросил, как доехала, двадцать минут назад, хотя она здесь с семи часов.

Но после этого сообщения ещё одно — непредвиденное, даже пугающее немного:

“Соня сегодня из Италии вернулась. Можем все вместе собраться, если захочешь”.

*

Дядя Миша уже куда-то уехал.

— А мама где? — спросила Ксюша у Валентины Ивановны.

— Она в спальне, наверное, — Валентина Ивановна мыла большую гору посуды. Ксюша поёжилась: ну и холод здесь! Что за привычка надолго открывать окно посреди дня!

Занавески развевались на ветру.

Ксюша почти что бросилась по лестнице. Вот она, мамина дверь. Все остальные открыты. Она подошла к порогу и занесла кулак. Замерла — а что, если мама занята?

Занята, значит не впустит. А решать за неё — не Ксюшина забота.

Она постучала.

— Да, — голос мамы приглушённо вздрогнул за дверью.

— Это я.

— Заходи.

В комнате было тепло. Ксюша перешагнула порог и почувствовала: здесь она не замёрзнет. Это успокоило и взбудоражило одновременно. В Ксюше будто ребёнок запрыгал.

Мама сидела за письменным столом в дальнем тёмном углу. Перед ней лежали какие-то бумаги. Странно: комната большая, просторная, длинные окна, а стол смотрит в серую стенку. На кровати вон и то удобнее было бы работать: света больше.

Ксюша подошла к ней.

— Мне скоро ехать надо, — призналась она. — Покажешь картины?

— Сейчас?

— Ну… Лучше да.

— Хорошо. Пойдём.

Мама быстро встала и вышла из комнаты, повернув в сторону лестницы. Ксюша засеменила за ней.

Они спустились на первый этаж. Валентина Ивановна, всё ещё стоящая на кухне у раковины,  сразу же к ним повернулась, едва они показались в проёме.

— Что на обед приготовить? — она мяла в руках большую красную губку.

— Не знаю… — откликнулась мама. — Ксюша, что ты хочешь?

Ксюша невольно отодвинулась назад, к лестнице.

— Что вам удобно! — крикнула она Валентине Ивановне. — Мне совершенно без разницы!

— Ну суп с лапшичкой будете?

— Конечно, будем! — Ксюша, напрягшаяся было, что её заставляют решать за всех, выдохнула.

— Пошли в кабинет, — потянула её мама.

Они оказались в чистой широкой комнате, которая, похоже, выходила в сад: за окном виднелись яблоневые ветки. Вдоль правой стены шли два огромных книжных шкафа: судя по количеству книг, у дяди Миши неплохая домашняя библиотека.

Ксюша снова вздрогнула: холод из кухни шёл сюда.

— Можно, я закрою дверь? — попросила она у мамы, которая стала рыться в нижних ящиках шкафа и стола.

— Как хочешь.

Мама подошла к невысокому открытому стеллажу в левом углу комнаты и сняла с одной из полок небольшой холст.

— Этот я последним закончила. И вот ещё, здесь на стеллаже, но только аккуратно вытаскивай, пожалуйста. Остальные не буду доставать. На, —  она протянула дочери картину.

Ксюша держала натюрморт. Это были цветы и фрукты: на вазу с пионами и георгинами падали солнечные лучи. Зелёная скатерть и серая стена. В том месте, где букет размывался непонятно откуда взявшимся солнцем, стена тоже светлела, розовела, будто румянцем заливалась.

Ксюша никогда не понимала натюрморты. Обычно, когда приходилось их рассматривать, она только задумывалась: а зачем их вообще рисуют? Неестественно же смотрится. Они обычно вычурные слишком… Может, в предыдущие столетия такой стиль соотносился с эпохой, но сейчас… Ну мало кто теперь ставит на стол гигантские фарфоровые вазы и огромные корзины с фруктами просто так, ради эстетики. Вернее, ставят, но современные вазы и корзины более скромные и неброские, их роскошь — в их простоте. Потом Ксюша укоряла себя, что, наверное, неправильно так рассуждать, и вообще, сама бы она даже яблоко кривое плохо нарисовала и не то чтобы разбирается в живописи. И вообще пусть люди рисуют, что хотят, кто она такая, чтобы критиковать.

А теперь она смотрела на мамин натюрморт, и он ей нравился. И совсем не вычурно. И ваза самая обычная: стеклянная, небольшая, — у них в Новгороде штук пять таких, наверное, хранится. И, главное — действительно красиво. Что-то неуловимо прекрасное запечатлено.

Ксюша восхищённо подняла глаза.

— Где же ты научилась так рисовать?

Мама пожала плечами.

Солнце золотило её голову, уже полностью седую. Рано она поседела, конечно. Почему, интересно, не красится? Видимо, не считает нужным.

Ксюша повернулась к стеллажу. Сердце ёкнуло. Господи, это же правда талантливо написано! Не отличила бы от картин какого-нибудь профессионального художника. А это — мамины!

Церквушка съёжилась на горе под чёрной грозой. На другом холсте — ещё одна, но совсем другая — внушительная, видная, и колокола звонят. А на третьей — милости какие! — чёрный котёнок в саду. Котёнок Ксюше понравился больше всего.

Даже трогать неловко.

— А ты не продаёшь их?

Мама поморщилась.

— Нет, конечно. Зачем продавать? Кому они нужны?

— Мне кажется, найдутся люди…

— Да брось… — мама отвернулась и взяла с одной из полок полупрозрачную хлопковую занавеску. — Их бы надо закрывать от солнца. Мы забыли вчера…

— А почему ты не рассказывала, что так много рисуешь? — Ксюша смотрела на мамины руки, разглаживающие лёгкую нарядную ткань. Худенькие они у неё. Но при этом сильные. Послушные. — Я даже не представляла, что для тебя это так серьёзно.

— Это и несерьёзно. Просто так, иногда на выходных или после работы балуюсь. Что рассказывать-то надо?

— Зачем ты? — покачала головой Ксюша. — Когда я была маленькая, ты тоже писала на холсте?

— Бывало, — мама, не глядя на неё, занавешивала картины: она уже разместила занавеску на полке выше, уверенно задвинула вглубь и теперь переставляла на неё книги, игрушки и статуэтки из ещё одной ниши стеллажа.

Ксюша опустила голову.

Мама отошла к противоположному шкафу, чтобы посмотреть на занавеску издалека.

— Ну вот, — вздохнула она, — вроде, закрепилось.

— Не упадёт она? А то ещё полетит всё вниз, картины заденеь…Разобьётся что-нибудь не дай бог…

— Не должно. Ткань подходящая: лёгкая и не скользит. Она даже сама по себе держится, а я на неё тяжёлые книги поставила… — мама щурилась на стеллаж. — Конечно, сюда бы шторку с перекладиной, —добавила она. — Но чего нет, того нет.

— Мама, — тихо спросила Ксюша, — а почему ты никогда не учила меня рисовать?

— Тебя? — удивлённо повернулась к ней мама. — А тебе что… хотелось что ли?

— Ну я много рисовала в детстве… — Ксюша пожала плечами, — правда, плохо. Но, может, если бы ты мне показала, как…

Бледная она почему-то. Щёки почти что в тон светлой водолазке.

— Я и сама не слишком уж много умела, — мама качнула головой. — Да и бабушке никогда не нравилось, как я рисую… Я при ней старалась не начинать, а ко мне домой ты нечасто приходила. 

— Жалко, — пробормотала Ксюша. — Бабушка не права была.

— Ну права, не права, Бог с ним. Я, на самом деле, когда молодая была, часто рисовала. Но в основном на бумаге, — мама неожиданно улыбнулась. — Когда беременная была, вообще каждый день рисовала. И получалось хорошо. А потом ты родилась, и я несколько лет даже в руки карандаш не брала…

— Почему?

— Ну вот так.

— А где твои старые рисунки?

— Понятия не имею. Лежат где-то, если их не выкинули…

— Мам… — осторожно протянула Ксюша, — а папе твои рисунки нравились?

— Папе? — мама вскинула брови, — не помню.

— Как так?

— Ну я даже не уверена, что показывала ему.

— Ты же говоришь, во время беременности каждый день рисовала. Не мог же он не замечать.

— А когда бы он замечал? Он первые месяцы был в командировке. А на пятом мы уже разошлись.

— А, когда вы ещё встречались, ты ему не показывала?

— Да что мы там встречались?… И домой я не звала его… Всё, Ксюш, давай не будем. Вспоминать ещё…

— Нет, — покачала головой Ксюша, — я так не могу. Нет. — Она подошла к маме и облокотилась на шкаф. Внутри снова поднялась волна смелости, в которую так внезапно перерабатывается иногда долго сдерживаемая горечь.

— Почему ты не хочешь ничего мне рассказывать? Про картины я совсем не знала… А когда ты в Коломну переехала… Прожила целый месяц и даже не предупредила!… Для меня эта новость как снег на голову была.  “Мы теперь там живём…” — повторила Ксюша мамины слова. — И на юбилей меня сама не пригласила… Я разве беспокою тебя так много? Ты разве устаёшь от меня?

Лицо у мамы странно двигалось. Он жевала губы. Ксюше на секунду показалось, что она хочет заплакать.

— Ты что… тебе что, плохо?

Мама молча помотала головой.

— Мама… Мне не хватает тебя. Но я вижу, что ты живёшь здесь, и тебе без меня… хорошо, — голос дрогнул. — Почему? Почему так?…

Ксюша и сама стала жевать губы.

— У вас замечательный дом. И друзья. И Валентина Ивановна мне понравилась… И картины у тебя… чудесные. Я правда за тебя рада… И за вас с дядей Мишей тоже очень рада, ну правда.. Но что я такого сделала, что мне к тебе нельзя?

Мама нахмурилась.

— Почему нельзя? — спросила она. — Я что, запрещаю тебе? Приезжай ради Бога.

— Да дело же не в том, что запрещаешь. Ты сама не зовёшь…

— Ну а почему я должна звать? Откуда я знаю, какие у тебя там дела, планы? Я позову, а тебе этот день не подходит. И что?

— Ну… — Ксюша в недоумении развела ладони в стороны и поморщилась, — я тогда просто скажу, что не подходит, и мы выберем другой. Разве нет?…

Мама пожала плечами.

— Зачем звать? — спросила она снова, больше у самой себя, чем у Ксюши. Она подняла глаза, которые до этого всё время отводила в сторону. — Ты раньше мне звонила и говорила: “Я хочу приехать в Москву в такие-то дни”. И я тебе говорила: “Хорошо”. И, когда ты в институт поступила, тоже так же было… Я тебе разве хоть раз отказала? Не приняла тебя?… — мама помолчала. — Почему ты не можешь сама выбрать день, предупредить меня и приехать? У тебя свои дела, зачем я буду лезть?

— Потому что я хочу, чтобы ты сама меня приглашала, — твёрдо сказала Ксюша.

Мама недоумённо смотрела на неё.

— И я тоже обязательно буду… — Ксюша непроизвольно натянула ткань на футболке. — Но я ведь не знаю, удобно ли тебе…

— А почему мне неудобно? Я всегда дома… Выезжаем мы куда-то редко… Ты просто без предупреждения в электричку не прыгай. Позвони мне заранее, и всё.

— Я хочу, чтобы ты тоже, — повторила Ксюша.

— Что тоже?

— Приглашала в гости.

Мама подняла брови, сильно наморщив лоб. Видимо, она никак не понимала. Краешек рта у неё некрасиво скривился.

—  Не знаю… —  пробормотала она. —  Как хочешь, конечно. Просто… что я должна тебе говорить?

—  Просто говори: “Приезжай”. И всё. Я, если смогу, приеду.

Мама снова пожала плечами и кивнула ей.

—  Хорошо… —  почти что прошептала она.

Ксюша ласково улыбнулась ей.

*

Казанский вокзал будет через десять минут. И что ты поделаешь, если нет сети?

После застолья Ксюша почти что два часа сидела и переводила статью для Георгиевны. Потом не выдержала, легла. Перед электричкой ещё поработала. Но закончить успела только три страницы. А их шесть!

Сейчас бы успеть хотя бы забежать в общагу, а потом нужно сразу же ехать к ученикам. Они как раз вечером. Отменять их тоже некрасиво. Да и деньги сейчас нужны. Ну правда, когда?

Ксюша разблокировала телефон. Не особенно думая, она открыла контакт Георгиевны и стала набирать в мессенджере:

“Валерия Георгиевна, добрый день! У меня была однодневная поездка в другой город, и я только возвращаюсь в Москву, — она укусила губу. — Я перевела три страницы Вашей статьи. Извините, пожалуйста, я правда не успеваю больше. У меня вечером ещё дела, которые я не могу отменить”.

Подумав, Ксюша стёрла слово “правда”. По позвоночнику будто бы кто-то поднимался, как по скале на верёвке. Даже голова заболела.

Ну что она, разве решится отправить?…

Георгиевна скажет: “Не соглашались бы тогда, я бы, может, кого-то ещё попросила”. И будет права.

Только вот как было не согласиться?

Ксюша заблокировала телефон, вздохнула и снова открыла ноутбук, лежащий на коленях. Надо ещё раз попробовать, может, появится интернет. Хотя, какой смысл, всё равно вот-вот выходить. Нет, ерунда. Сеть как будто есть, а интернет не работает.

Почему вот так: хотела как лучше, а в итоге — виновата, в итоге — подведёт человека! И, главное, переводила же ночью, и сегодня тоже, и сколько времени потратила! А кроме того, что глыба легла на сердце, ничего не добилась. И выбора теперь как будто нет. Всё, что ни сделаешь, стыдно.

Господи!

Вдруг зазвонил телефон, и Ксюша вздрогнула: не Георгиевна ли?

Какая Георгиевна! Тима. Чего это он? Обычно среди дня они только списываются.

Хороша сеть. Звонки, значит, проходят, а работать нельзя.

 — Ксюш, — Тима почти что затараторил в трубку, — сегодня вечером хочешь со мной, Соней и её парнем встретиться?

— Сегодня? — все переживания ухнули куда-то вниз. Увидеться с Соней! Так скоро! — А во сколько?

— Ну ты сейчас можешь?

— Тим, я не в Москве…

— А, точно. Ты же собиралась сегодня приехать, вроде.

— Ну вот я еду. А потом у меня ученики.

— Понятно. То есть, не можешь сегодня? — Тима неожиданно фыркнул в трубку.

— Ты чего?

— Да я тут с Лёхой. Кстати, с ним мы тоже хотим встретиться на четверых — с его девушкой… Так, мне Соня звонит, говори скорей, ты можешь сегодня или нет?

— Не знаю я пока… А если завтра? Завтра нормально?

— Думаю, да. Я у Сони спрошу и напишу тебе.

— Ок.

Нужно собираться. Ксюша достала рюкзак и осторожно спрятала ноутбук. Через минуту они приезжали.

Выскочило уведомление. Ну кто там опять? Боже, это Георгиевна…

“Ксюша, я Вас поняла, пришлите то, что перевели”.

Что она поняла?! Что она поняла?!

Что сообщение, Бог знает почему, отправилось.

Через полчаса Ксюша написала Тиме, что готова, если что, собраться и прямо сегодня.

*

У Сони всё те же длинные русые волосы — почти что до талии.

Она всё так же носит чёрные цвета. Будто и не было этих двух лет, когда они не общались.

Но Соня только что вернулась из Италии, где, оказывается, целых четыре месяца прожила. Даже больше — она ещё в середине декабря туда уехала. И действительно начала учить итальянский, хотя лекции в университете, где она стажировалась, были на английском. И ещё Соня нашла себе парня и сидит вот, обнимается с ним.

Что сказать, человек постоянно меняется, только меняет он далеко не всё и не сразу.

Соня, например, так и не решилась подстричься.

*

— Я даже не помню, сколько я их отращивала, — Соня сидела тогда на полу в позе лотоса и даже руки держала в замке, — года четыре, наверное. Или даже пять уже…

Она закрыла глаза.

— Ты что, медитируешь? — засмеялась Ксюша.

— Ага. Это я так типа сплю. Прям как пингвин.

— Чего?

— Ну, знаешь, пингвины засыпают по многу раз в день на несколько секунд. Могут даже на ходу или стоя… Им это нужно, чтобы защищаться от хищников, вроде.

— Да ну…

— Ага…

— Всем бы нам так уметь.

Соня фыркнула.

— Если честно, с твоей гривой ты больше на альпаку похожа.

— На кого-о? — весело протянула Соня, даже рот полуоткрыв от весёлого удивления.

— Ну это знаешь, типа верблюд такой. В Южной Америке, вроде. Только пушистый…

 Соня расхохоталась. 

— Ну спасибо!

— Ну правда!

— Это вот эта что ли? — она моментально нашла альпаку в поисковике.

— Да-да. Она самая. Видишь, какая шерсть.

— Если серьёзно, — сказала Соня, — я бы, может, и подстриглась, но боюсь.

— Что тебе не пойдёт?

— Да и не только… Просто волосы — это единственное красивое, что у меня есть.

— Что-о? Ерунда какая! — Ксюша уставилась на неё. — Ты правда так считаешь?

— Ой, ну что… — Соня смутилась. — Ну мне просто не очень нравится моё лицо, когда волосы не такие длинные. И фигура тоже.

—  Нормальное у тебя лицо. И фигура нормальная. С чего ты взяла вообще, что без волос они некрасивые?

— Ну… Коля просто мои волосы очень любит. И просит, чтобы я не стриглась, потому что так типа стройнее выгляжу.

Ксюша цокнула языком.

— Ты серьёзно сейчас?

— Ну я знаю, знаю… — Соня замахала руками. — Неправильно, что он мне это говорит, да. Но, если честно, мне тоже так кажется.

— Прости, но это бред. Тебе пошла бы любая причёска. И я не знаю, какую фигуру ты себе хочешь: с палец? — Ксюша показала мизинчик.

— С какой палец? — снова прыснула Соня. — Что-о?

— Ну худой совсем хочешь быть что ли?

Они уже обе смеялись.

— Нет. Не знаю…

Ну и бред же она сейчас сказала, правда. При чём тут палец? Кажется, бабушка так говорила. Или не совсем так. Неважно.

Главное, что Соня поняла шутку, пусть и неудачную. Не с каждым можно сказать всё что угодно, даже полную ерунду, и не чувствовать себя идиотом. С Тимой вот нельзя. А с Соней можно. Наверное, потому что она младше…

Сколько раз Соня ночевала у неё? Раз десять точно.

Они с Тимой даже шутили, что Соня вообще может остаться жить с ними — всё равно постоянно приходит. Тима даже иногда ворчал на сестру, что она отвлекает его девушку.

А потом Ксюша и Тима расстались.

И сейчас Соня сидит перед ней с новым парнем, и Ксюша даже не расслышала, как его зовут.

*

— А как вы сошлись? — Соня положила в рот большую креветку.

— Ну как… — Тима рассеянно глянул на неё. — Просто. Я написал Ксюше. И мы помирились.

— Понятно… Как-то неожиданно вы.

— Я тоже не ожидал, — усмехнулся Тима.

Соня глянула на него с откровенным недоумением. У неё даже лицо немного вперёд вытянулось.

— Ну я не думал, что Ксюша согласится, — пояснил Тима.

— Понятно… Вы пока съезжаться снова не собираетесь? — Соня растянула губы в такой ехидной улыбке, что стало ясно: она хотела подколоть новоиспечённую парочку.

— Ну… — Тима и правда не ожидал вопроса. — Вообще, мы не говорили пока об этом… Но я бы хотел, если честно, да.

Ксюша моментально отвернулась, чтобы никто не заметил, как расширились у неё глаза.

Съехаться?! Да они с Тимой только встречаться начали! И ничего пока непонятно. Они вон позавчера поссорились и даже не обсудили. Тима написал, что ему жаль, она ответила, что да, тоже очень неприятно. И всё.

И дело даже не в том, сколько они вместе. Просто представишь, что они снова съезжаются, и хочется головой изо всех сил затрясти: нет, нет, нет.

— А Ксюша, по-моему, пока не уверена, — фыркнула Соня, которая, похоже, специально следила, как Ксюша отреагирует.

Ксюша подняла голову.

— Я не “не уверена”… Просто мы правда об этом не говорили.

— Ладно, не буду приставать. Смотрите сами.

И зачем она так поступает?

Даже Тима возмутился.

— Слушай, знаешь, — проговорил он, — давай мы правда сами разберёмся.

Соня закатила глаза.

— Окей. Кстати, вы знаете, что сегодня итальянская Пасха?

— А разве Пасху не позже отмечают? — спросил парень Сони, который всё это время обнимал её за плечи.

— Ну обычно в апреле, да. В этот раз она как-то рано выпала…

— У них же католическая, — Ксюша очень надеялась, что разговор про Пасху уведёт всех от вопроса их совместной жизни с Тимой. — Католическая пасха обычно раньше православной.

— Да-да, — кивнула Соня. — Жаль, конечно, что я не попала. Я прям мечтала… Они там особенные куличи пекут. Но увы.

— А почему ты не осталась? — спросила Ксюша.

— Проблема была с билетами. Мы их сами покупали… Получалась большая разница в цене… — она вздохнула и уткнулась носом в плечо своего возлюбленного.

— Скоро у нас Пасха, — погладил он её по голове, — не горюй.

— Да я не горюю… Просто обидно, что не вышло и там отметить, и у нас. Ну ничего, — Соня усмехнулась, — хотите, в апреле снова вместе соберёмся, будем куличи печь и яйца красить.

— Не, я пас, — хмыкнул Тима. — Я такое не люблю.

— Ой, да,  — Соня снова закатила глаза, — я забыла.

— Что забыла? — Сонин парень заинтересованно улыбался то ей, то Тиме.

— Я не люблю всю эту беготню с праздниками, — Тима поморщился и вжал голову в плечи, будто и правда представлял себе, как он что-то готовит или куда-то бежит. — Я в ней обычно не участвую.

— Ты же красил яйца, — сказала Ксюша.

— Ну, это меня просили. Маме была помощь нужна, и я помогал. Сам бы не стал.

— А на Новый год?

— Ой… — Тима издал смешок, — это вообще тот праздник, который больше всего меня бесит. Потому что все именно ради Нового года начинают носиться по магазинам ещё с октября, в квартире чуть ли… не ремонт делают.

— Ну про ремонт перебор.

— Нее, — Тима помотал головой, — мне это всё не надо.

— Он даже подарки не дарит, — вставила Соня. — Сколько раз уже было: ему все купили, а он — вообще никому.

— Я говорил, что мне ничего не надо! — развёл руками Тима. — Не покупали бы!

— Ну ты же за столом сидишь со всеми! Сидишь! Ешь? Ешь! Раз тебе ничего не надо, зачем тогда?

— Потому что мама просит! Ну и долго я никогда не сижу.

— Ксюш, а как вы с ним отмечали Новый год, Восьмое марта, Четырнадцатое февраля… что там ещё бывает…? Я забыла уже… — Соня наклонилась в сторону Ксюши с противоположного конца стола. — Он так же себя вёл?

Ксюша пожала плечами, не зная, как себя держать.

— Ну… На Новый год я всегда в Новгород уезжаю, так что конкретно про него ничего не могу сказать. А восьмое марта, ну…. Мы обычно ходили куда-то. Вот Четырнадцатое февраля Тима говорил, что не любит, да…

— Ты что, никогда не отмечал с ней День всех влюблённых?!

— Ну это он для тебя — День всех влюблённых, Сонь, — уже начиная раздражаться, покачал головой Тима. — Для меня это просто день. Отмечайте вон с Даней, что хотите. А от меня отстань.

Вот как его зовут. Даня.

— А ты задумывался о том, что праздники значат не только для тебя? А для Ксюши вот, например? Вообще, для других? — ядовито спросила Соня.

— А что для Ксюши? Я не раз Ксюшу и водил куда-то, и поздравлял, и вообще..

— Да Господи, я же условно сказала!  Ты не думал о том, что другим может быть важно, чтобы ты нормально относился к праздникам?

— Почему для других важно, как я — не они, а я, другой человек, — к чему-то отношусь? У меня своей точки зрения не может быть?

— Ребят, не ссорьтесь только! — мягко сказал Даня.

— Да потому что он не понимает! — фыркнула Соня. — Он как маленький ещё! Ему мама всё на стол поставит, он покушает и убежит!

— А я заставляю её ставить? И вообще что-то делать?

— Так всё, — вмешалась Ксюша, — хватит.

— Не хочет, пусть не ставит, — огрызнулся Тима напоследок. Ксюша раздражённо посмотрела на него, и он поднял руки:

— Всё, молчу.

— Смотри, — усмехнулась Соня, взглянув на Ксюшу, — тебе с ним жить.

Уже глубокой ночью, когда Тима и Ксюша ложились спать, Тима обиженно буркнул:

— Соня так много токсила сегодня! Злая какая-то вернулась из своей Италии.

Ксюша ничего не ответила и пожала плечами.

*

Кладбище было небольшим. Ксюша не стала заходить вглубь и направилась к маленькой церквушке, напоминавшей одну из тех, куда они раньше ходили с бабушкой по воскресеньям. 

Она уже не в первый раз здесь. Как нашла эту церковь года три назад, так и облюбовала её.  

А сегодня очередной бабушкин день рождения. 

Ксюша часто вспоминала слова бабушки: “устала как собака паршивая”. Почему именно паршивая, Ксюша не знала, но для описания привычного ей состояния оно хорошо подходило. Она привыкла стараться не терять ни дня, ни слова, ни даже маленькой возможности, которые даёт жизнь. Может, потому что они и казались Ксюше наградой за то, что она чувствует, в чём-то превращаясь в собаку.

 Ксюша стояла перед иконой святой Матроны, которую бабушка любила, и думала: все люди хоть на что-то закрывают глаза, несмотря на то, что пытаются жить с широко открытыми. И вот такой же была бабушка. 

Бабушка всю жизнь искала поводы для радости и создавала их. Всё у неё для этого было.

Ксюша вспомнила бабушкино точёное лицо. Его будто бабушкина внутренняя воля наточила. Когда живёшь вечным поиском, не можешь не преодолевать себя. Вот она и преодолевала. 

Но, занимаясь вечным преодолением, не видела собственную семью.

Бабушка не видела, что у её дочери явный талант к рисованию. Что её внучка достаточно умна и организованна, чтобы переехать в другой город и освоиться там. 

Что она не справляется с математикой потому, что слишком боится не справиться, и нужно учить её находить разные подходы.

А бабушка научила, что, если она не справляется, значит, недостаточно хороша. Потому что в сторону хорошего почему-то не хотела смотреть.

Ксюша глубоко вздохнула. Как же хорошо пахнет деревом. И солнечная завеса падает сквозь окно. 

Да, солнечная эта церквушка. Хорошо, она именно сюда приходит бабушку поминать. 

Бабушки нет теперь.

Что-то от неё живо внутри них всех. 

Как тяжело понимать, что в первую очередь — бабушкино умение закрывать глаза на то, что может быть хорошо, открывая их вместо этого на недостаточность. 

Мама не видит, как ей, Ксюше, хочется близости. Мама, оказывается, не против, чтобы она приезжала. Но она считает, что времени у неё на поездки не хватит, и выбирает с этим жить.

Мама не видит, как хорошо она рисует и как сильно этим можно восхищать других людей. Зато она помнит, что никогда не восхищала бабушку.

Если, справляясь хоть с чем-нибудь, не смотреть в сторону хорошего, трудноразрешимое не разрешится никогда.

И даже вот Тима, кстати. Он ведь во многом умеет видеть хорошее и в себе, и в других. Он ведь даже пытался её научить. Хоть она и не была тогда готова научиться.

Они поговорят обо всём. Если не разойдутся.

Бабушка тоже предпочитала чего-то не видеть — из-за кого-то. Кого же?

И чего она, Ксюша, не видит в себе?

Да того как раз-таки, что не видела в ней бабушка и что видит Тима. Талант. Целеустремлённость. Привлекательность. Бабушка закрывала на все эти вещи глаза и научила её, Ксюшу, делать то же самое.

А сейчас она перед этой иконой впервые открыла их.

---

[1] НГУ — Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого